Read the book: «Табыласыңдар Найдётесь!»

Пролог. Двенадцатый удар

Алматы, 1996 год.

Серик не верил в привидения.

Ночным сторожем он работал не первый год. В свои сорок пять он слишком хорошо знал, чего действительно стоит бояться: неогороженного котлована, пьяной компании за забором, сорвавшейся балки или бродячей собаки, которая бросается без лая. Для каждого странного звука находилось простое объяснение. Для каждого страха — причина.

Поэтому, когда на заброшенной стройке впервые раздалось тиканье часов, Серик даже не остановился.

Часов здесь не было.

Он посветил фонарём под ноги. Луч скользнул по битому кирпичу, ржавой арматуре и остановился у стены. В нос ударил тяжёлый запах мертвечины. На бетонном полу лежала чёрная собака. Бока не шевелились. Над ней кружили мухи, и в ночной тишине их жужжание казалось слишком громким. Серик поморщился, перевёл луч дальше и пошёл вдоль здания. Через минуту тиканье раздалось снова. На этот раз — прямо над его головой. И тут же послышался тихий женский смех.

Серик остановился. Медленно направил фонарь вверх. Луч осветил грязные бетонные стены — и замер.

В одном из проёмов пятого этажа неподвижно стояла девушка. Лёгкое белое платье колыхалось на ветру. Длинные волосы закрывали лицо. Слишком тонкая одежда для ночного холода, подумал Серик. И слишком странное место для прогулки.

— Девушка! Вы как туда забрались?

Она шагнула вперёд.

Серик напрягся, уже ожидая падения. Но девушка не упала. Она зависла над краем бетонной плиты. Ноги не касались бетона.

Рация на поясе ожила с сухим треском.

— Ш-ш-ш… Смена, приём…

Серик сорвал её с ремня.

— Приём. Тут девушка. На пятом.

В ответ — только помехи. А тиканье стало громче, словно невидимые часы придвинулись к самому уху.

Первый удар. Второй. Третий.

Серик не хотел считать, но считал.

На двенадцатом ударе девушка подняла голову.

Лицо было разбито. Кровь засохла на щеке и подбородке. Но больше всего Серика испугали глаза — спокойные, блеклые. Почти усталые.

— Әке… — прошептала она.

— Кімді шақырып тұрсың?

Её губы едва заметно дрогнули.

— Табыласыңдар.

Серик нахмурился.

— Что?

— Через год…

Под ботинком хрустнула бетонная крошка. По полу побежала трещина, и из неё пахнуло горячим воздухом. Серик отшатнулся. Луч фонаря метнулся вниз, к цоколю. Там щебень лежал слишком ровно — аккуратной насыпью у стены. По бетону к ней тянулась цепочка тёмных засохших пятен.

Кровь.

След обрывался у самой насыпи. Рация снова захрипела. Теперь сквозь помехи пробивался мужской голос — слабый, старческий, словно издалека.

— Қы-ы-ызым…

Серик выронил рацию.

У забора раздался тихий скулёж. Серик резко повернулся. Чёрная собака, которую он только что видел мёртвой, стояла на лапах и смотрела прямо на него.

Луч фонаря дрогнул и поднялся к её морде. Серик перестал дышать.

Вместо собачьей морды на него смотрело разбитое, окровавленное лицо той самой девушки. Те же спокойные, блеклые глаза. Серик бросился к воротам. Цепь натянулась — замок был закрыт изнутри. Хотя Серик точно помнил: когда он начинал обход, створки были открыты. Он рванул цепь ещё раз.

За спиной тихо рассмеялась девушка.

И где-то в недостроенном здании снова раздался двенадцатый удар.

* * *

Двадцатитрёхлетний Ергали сидел в пустой мечети перед раскрытым Кораном. Он не читал. Уже несколько минут смотрел на одну и ту же строку и ждал того, чего боялся услышать. За окнами начинало светать. Секундная стрелка дёрнулась и замерла на двенадцати.

Ергали поднял глаза.

— Я всё знал, — сказал он в пустоту.

Из дальнего угла ответил женский шёпот:

— Через год.

Ергали закрыл лицо руками.

— И молчал.

До следующего дня рождения — и той самой даты, о которой говорила девушка в белом, — оставался месяц.

Глава 1. Год назад

Ергали ещё не знал, что один вечер может пережить всех, кто в нём участвовал. А накануне той ночи двадцатилетняя Айсулу считала таблетки.

Три белые утром, одну жёлтую после еды, половину синей — на ночь.

Рахат сидел у окна, кутаясь в старый свитер. В свои шестьдесят три он выглядел старше. Болезнь забирала его тихо, почти заботливо: сначала вес, потом цвет лица, затем дыхание.

— Қызым, — сказал он.

— От твоего взгляда даже чайник боится свистеть.

Айсулу улыбнулась.

— Он здоровее тебя. Ему лекарства не нужны.

— Тогда продай его.

— За него много не дадут.

— А за меня?

— Ты бесценный.

Рахат засмеялся и сразу закашлялся. Айсулу отвернулась к шкафчику и открыла дверцу.

Пусто.

Полбуханки хлеба. Соль. Чай. Банка с мелочью. Она закрыла дверцу. За мутным стеклом стояла старая фотография: молодой Рахат и маленькая Айсулу на аллее. Оба смеются, в руках — мороженое. Тогда денег хватало не только на самое необходимое, но и на маленькие радости.

— Ты сама-то ела? — спросил Рахат.

— На работе поем.

Он посмотрел на неё.

— У тебя нет работы.

Айсулу промолчала. Рахат тоже ничего не добавил. Он слишком хорошо знал цену унижения, на которое идёт человек, пытаясь спасти близкого. Айсулу взяла рецепт и вышла в подъезд.

Во дворе соседки замолчали, едва она появилась. Одна всё-таки не выдержала:

— Айсулу, ты отцу лекарства взяла?

— Возьму.

— Дай бог, дай бог…

На углу Айсулу развернула бумажку врача. Сумма была обведена ручкой дважды. Она знала эту цифру наизусть. В аптеке калькулятор подтвердил то, что она и так знала. Не хватает.

— А если без этого препарата?

Аптекарь покачала головой.

— Тогда это будет не лечение.

— В долг?

— Девушка…

Айсулу убрала рецепт. Она не хотела слышать сочувствие. Сочувствием лекарства не купишь. Она опустила взгляд и вышла из аптеки.

У тротуара стояла тёмная «девятка». Окно опустилось.

— Айсулу!

Сауле вышла из машины. Ей было двадцать три. Яркая помада, в руке сигарета, кожаная куртка и улыбка, которой она пользовалась как бронёй.

— Ты опять меня караулишь?

— Не тебя. Судьбу.

— Не смешно.

— Мне тоже не смешно.

Сауле посмотрела на рецепт.

— Сколько не хватает?

Айсулу не ответила.

— Есть люди. Один вечер. Деньги сразу.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказала.

— Я знаю, что ты скажешь.

Сауле прищурилась и затянулась.

— Тогда ты знаешь и другое. Болезнь ждать не будет.

Айсулу сжала в руке рецепт.

— Я не такая.

Сауле посмотрела на неё устало.

— Жаным… никто не такая, пока жизнь не прижмёт к стене.

Она вернулась к машине. Перед тем как сесть, обернулась к Айсулу:

— Подумай, сестрёнка.

Она протянула сложенную вдвое бумажку.

— Здесь адрес и время. На всякий случай.

Айсулу хотела отказаться, но всё-таки взяла её и сунула в карман рядом с рецептом. Машина с визгом сорвалась с места. Айсулу осталась на тротуаре.

Когда Айсулу вернулась домой, из туалета донёсся шум сливного бачка. На кухне горел свет. На плите тихо грелась каша. На столе рядом с чашкой чая лежала фотография. Не та, что стояла за стеклом. Другая.

Айсулу подошла ближе и взяла снимок. Молодой Рахат стоял рядом с незнакомой женщиной. На руках у неё был маленький мальчик.

Через несколько секунд Рахат, покашливая, вышел из туалета и вернулся на кухню. Увидев фотографию в руках дочери, он замер. Кашель оборвался.

— Кто это?

Рахат подошёл слишком быстро для больного человека и забрал снимок.

— Әке, кто это?

Рахат открыл ящик и спрятал фотографию.

— Старая жизнь.

— А мальчик?

Рахат закрыл ящик.

— Айка, каша сгорит.

Она посмотрела на плиту. Каша действительно начинала пригорать. Когда Айсулу снова обернулась, отец уже ушёл. Но теперь в доме было две тайны. Одна лежала в кухонном ящике. Вторая — в её кармане, рядом с рецептом.

Глава 2. Белый платок

На следующий день врач не смотрел Айсулу в глаза. Это было хуже плохих новостей.

— Нужен препарат сильнее. Старый уже не справляется.

— Сколько?

Он назвал сумму. Айсулу усмехнулась.

— Доктор, а бесплатно никак?

Врач отложил снимки.

— Можно попробовать через поликлинику. Но придётся ждать.

— Долго?

— Не знаю.

— У нас есть это время?

Врач помедлил.

— Боюсь, нет.

В коридоре Айсулу села на подоконник. Люди проходили мимо, погружённые в свои заботы. Она достала бумажку Сауле. Адрес. Сауна «Рай». Айсулу порвала бумажку пополам. Потом ещё раз. Через минуту собрала кусочки с пола и сунула в карман.

Вечером Рахат позвал её. Он лежал на диване, тяжело дыша.

— Иди сюда.

— Что-то случилось? Тебе плохо?

Рахат покачал головой. Из-под подушки он достал белый платок — старый, выстиранный почти до прозрачности. Посмотрел на дочь и тихо сказал:

— Мамин.

Айсулу замерла.

— Зачем?

— Возьми.

— Әке…

— Когда тяжело будет, держи при себе.

— Не говори так, будто прощаешься.

— Я не прощаюсь.

Он улыбнулся.

— Я просто хочу, чтобы у тебя было что-то светлое.

Айсулу взяла платок. Он пах шкафом, мылом и чем-то далёким, детским.

— У меня ты есть.

Рахат отвернулся к стене. Айсулу заметила, как дрогнули его плечи.

Раздался тихий стук в дверь. Айсулу подошла и открыла дверь. Сауле ждала её на лестничной площадке.

— Сегодня люди есть, ты как?

— Кто они?

— Нормальные.

— Я ещё не решила.

— Щедро платят.

Айсулу услышала кашель за дверью. Сауле тоже услышала и заговорила тише.

— Деньги вперёд, — сказала она.

— И если что-то не так — уходишь. Сразу.

— А если не отпустят?

Сауле не ответила. Вместо этого достала из кармана маленький газовый баллончик.

— Тогда вот.

Айсулу взяла его.

— Только сама не геройствуй и настоящее имя не называй.

— Почему?

— Потому что имя — это ты. А туда должна пойти не ты.

Айсулу посмотрела в тёмное стекло подъездного окна. На секунду в отражении увидела себя в белом платье. Лицо было в крови. Она моргнула. Отражение стало обычным.

— А если я уже не вернусь прежней?

Сауле отвела взгляд.

— Сначала просто вернись.

Айсулу закрыла глаза.

— Адрес скажи ещё раз.

Сауле назвала. Айсулу запомнила. За дверью Рахат снова закашлялся. И решение, которое она пыталась принять весь день, принял за неё этот звук.