Read the book: «Следствие ведут алики»

Проклятый Камаз! Я его не вижу, но знаю, что он слева и всей своей чёрной массой несётся прямо на мою машину. А сзади жена и маленькая дочка! И я судорожно жму на газ, пытаясь проскочить злосчастный перекрёсток. Я должен, должен, должен успеть! Кажется, эти ужасные секунды не закончатся никогда. Они длятся, длятся, длятся... Больше всего я страдаю из-за того, что из распахнутого рта никак не может вырваться крик – мне кажется, надо только закричать, и Камаз проедет мимо, и дорогие мне люди не пострадают... Тело напряглось, скованное судорогой, рот пересох, а в голове раздаётся противный назойливый звон.

Звон? Я вздрогнул и проснулся... Слава богу, это был только сон! Я не смог бы пережить всё заново.

Звонили во входную дверь, причём постоянно и настойчиво. Так могут звонить только судебные исполнители и соседи из квартиры ниже, которых я залил. Стоп, что там насчёт судебных приставов? Вроде ничего, у меня всё оплачено. Значит, соседи снизу, а это гораздо хуже!

Так, начинаем соображать. Прежде всего следует надеть штаны. Рубаху не обязательно – перетерпят. Я взглянул на часы – часовая стрелка пошла на второй круг, значит, полдня уже проспал.

Дверной звонок заколебал до такой степени, что я, хотя и с трудом, ударившись по пути о притолоку, но сосредоточившись взглядом на цели, всё-таки докондюхал до входной двери. С учётом выпитого вчера – почти олимпийский подвиг!

Открыв дверь, я несколько обалдел: передо мной стоял Спичкин, участковый, собственной персоной.

За те несколько секунд, что мы молча смотрели друг на друга, я успел не на шутку испугаться: значит, вчера всё-таки что-то было?! В голове вихрем пронеслись какие-то несвязные мысли... А что в ней может пронестись связного, если я ничего не помню?!

– Блин... Скажи сразу: что я натворил?!

– Ты – ничего. А вот твой друг-приятель... натворил дел.

– Это который?

Спичкин слегка склонил голову набок и посмотрел на меня с нескрываемым презрением. Так смотрят закоренелые трезвенники на ещё более закоренелых алкоголиков. Я его понимаю – чего там, грешен!

– Войти-то хоть можно?

– Заходи.

Спичкин критически оглядел моё логово, но ничего не сказал. Значит, он пришёл по серьёзному поводу, иначе не преминул бы заявить примерно следующее: «Ну как ты можешь терпеть такой беспорядок?». Всё это потому, что Спичкин целиком и полностью испорчен семейной жизнью, иначе он понял бы, что главное в вещах, окружающих мужчину – их функциональность. А все вещи в моей квартире имели чёткое функциональное назначение. Даже обои, обтрепавшиеся и свёрнутые в колечко возле пола, не потеряли своей функциональности – разве они перестали быть обоями? И что, по мнению Спичкина я должен заплатить тучу денег и неделями терпеть неудобства ремонта? Ради чего? Чтобы обои возле пола перестали свёртываться в колечко? И всё?!

Мы прошли на кухню. Я перетаскал в мойку остатки вчерашнего сабантуя, чтобы Спичкин мог положить на стол свою потрёпанную сумку-планшетку. Он достал из неё блокнот и ручку.

– Не томи, кто что натворил?

Участковый посмотрел профессиональным взглядом мне прямо в глаза, как будто желая отсканировать все мои мысли.

– Ночью был убит Семёныч, охранник гаражного кооператива. Ты его знаешь?

Это известие было настолько ошеломляющим, что не сразу дошло до сознания, поэтому я сугубо автоматически ответил:

– Мы все его знаем... И в будке его над гаражами все побывали. А кто его убил?

– Все улики указывают на твоего приятеля.

– Какого?

– Николаху.

Услышав такое, я просто впал в ступор, уставившись выпученными от изумления глазами на Спичкина, не в силах произнести хоть слово. Николаха – убийца?! Да я скорее поверю, что это я убил Семёныча! Спичкин терпеливо ждал, пока я снова обрету способность говорить.

– Да ты что?! Николаха не мог этого сделать! И не просто не мог, а в принципе не мог!

– Успокойся.

– Да не желаю успокаиваться! Если хочешь знать, он самый лучший человек из тех, которых я когда-либо встречал.

– Хорошие люди тоже совершают преступления.

Нет, такого друга, как Николаха, я Спичкину не отдам!

– Наверное, ты плохо знаешь Николаху, а он, между тем, добрейший мужик, мягкий, незлобивый, даже матом не ругается, в отличие, кстати, от нас. Ты не поверишь, но во всех ссорах и спорах он всегда пытается всех примирить. А в драках бросается в самую гущу, но не для того, чтобы участвовать, а пытаясь разнять дерущихся. Ты знаешь второго такого человека?

Спичкин делал пометки в блокноте, никак не реагируя на мои слова. Я почувствовал, что его равнодушие меня заводит: я обязан достучаться до сознания Спичкина, он должен понять про Николаху то, что для нас, его друзей, является очевидным!

– Послушай, Спичкин, если бы ты знал Николаху так, как его знаем мы, ты бы понял, что он человек абсолютно неконфликтный: если чувствует, что ты настроен на спор, он уступает, даже сознавая собственную правоту. А почему? Потому, что для него главное не победа в споре, а желание избежать конфликта с другим человеком, тем более, другом... А с Семенычем они были если и не друзья, то, по крайней мере, приятели.

Спичкин, никак не проявляя своего отношения к тому, что я говорил, поднял глаза от своих записей и спросил:

– Расскажи, что вчера было.

– Да было как обычно. Собрались у меня... Ну выпивали, ты понимаешь.

– А кто участвовал?

– Да все наши были, и Николаха тоже. Вот только как всё закончилось, не спрашивай, не помню – отключился. Очухался, только когда ты в дверь начал названивать. А ты сам-то что думаешь?

Спичкин, надо признать, мужик, в общем-то, неплохой, даром что полицейский. Поэтому он ответил честно.

– Я тоже не очень верю, что в здравом уме Николаха может кому-нибудь причинить зло. Но, с другой стороны, на что способен человек, упившийся до потери рассудка?

– Николаха даже в упившемся состоянии остаётся мягким и добрым человеком. Уж мне ли этого не знать, учитывая количество выпитого с ним?!

Участковый задумался. Он больше не сканировал мой мозг, пронзая взглядом. Мне показалось, что если я и не убедил Спичкина в невиновности Николахи, то, по крайней мере, заронил у него сомнение в его виновности. Поэтому он решил предъявить мне факты, о которых изначально не собирался говорить.

– Дело в том, что все обстоятельства против Николахи. Полицию вызвал припозднившийся автомобилист ещё ночью. Полицейские поднялись в будку сторожа на въезде в гаражный кооператив, и что они увидели?

Спичкин сделал паузу, чтобы придать большее значение своим последующим словам.

– Семёныч убит ударом ножа. Орудие убийства валяется на полу. Николаха спит беспробудным сном на диванчике возле стола. А на столе стоят бутылка водки и два стакана.

– Ну, и что? Разве это доказывает, что убийца Николаха? Пусть полицейские разберутся, это их работа.

Спичкин посмотрел на меня с чувством некоторого сожаления.

– Полиция усердствовать не будет. И оперов можно понять: есть подозреваемый, и не где-нибудь, а рядом с трупом. Есть орудие убийства. Наверняка дактилоскопия обнаружит на ноже отпечатки пальцев Николахи. Есть выпитая бутылка, а это, если угодно, мотив – сколько мужиков порезали в пьяных ссорах? Вот сам подумай: какие основания искать убийцу, когда – вот он, прямо перед тобой? Кроме того, не забывай, в стране кризис, в МВД элементарно не хватает сотрудников.

– У нас всегда кризис.

– Вот и я о том же.

Спичкин на секунду задумался, а потом продолжил излагать свою логику.

– В общем, все улики против Николахи. Самый рациональный подход в этом случае – дожимать подозреваемого, предъявлять ему неопровержимые факты. Как только признается – всё, занавес. А он рано или поздно признается, поскольку не сможет опровергнуть имеющиеся доказательства, – ведь он же ничего не помнит. Его убедят, что это он, набухавшись, пырнул ножом Семёныча, и Николаха сам в это поверит.

Услышав такое, я похолодел. Только теперь до меня дошло, насколько плохи дела у Николахи. До этого мной владела уверенность, что невиновность Николахи очевидна для всех, а не только для его друзей.

– И что же делать?

– Не знаю. Остаётся надеяться, что найдутся смягчающие обстоятельства.

Ну нет, это пусть Спичкин надеется на смягчающие обстоятельства, а я сделаю всё, чтобы доказать невиновность своего друга!

– Если хочешь знать, я Николахе жизнью обязан. После гибели жены и дочки я впал в такую страшную депрессию, что почти дозрел до радикального решения всех проблем. Николаха меня в буквальном смысле из петли вынул. Поэтому мой долг – слышишь, долг! – сделать всё, чтобы его спасти. Это дело принципа. А принцип – это то, что сильнее нас. Сильнее выгоды, любого интереса и, в пределе, сильнее даже всех биологических инстинктов.

– Надеюсь, что у тебя получится. Если понадобится помощь, обращайся.

Показалось, Спичкин произнёс эти слова от чистого сердца. После этого он покинул квартиру.

Так, надо подумать, с чего начать. Прежде всего следует восстановить форму. Для этого имеется испытанный способ, который должны прописывать врачи. Я достал из холодильника бутылку пива и выпил её всю прямо из горлá. Боль в голове немного отпустила. Голова медленно, со скрипом, но заработала.

Николаха был заслуженным членом нашей питейной компании. В районе с лёгкой руки Спичкина нас звали аликами – так Спичкин, чтобы не утруждать себя произнесением длинного слова, называл алкоголиков.

Но никто из нас не считает себя алкоголиком. В питейной компании друзей мы спасаемся от собственных мыслей и жизненных проблем, страшного прошлого и постылой реальности, бесцельности и бессмысленности собственной жизни. Может показаться парадоксальным, но главной целью наших собраний является отнюдь не совместное распитие спиртных напитков, а общение. Мы собираемся компанией чтобы общаться, чтобы не сойти с ума в пустой квартире и не повеситься от одиночества. Алкоголь – это только повод для общения, потому что для мужчин, к сожалению, без него оно практически невозможно. Конечно, существует реальная опасность, что алкоголь из повода для общения станет смыслом жизни, завладеет сознанием и начнёт определять поступки. Что на это ответить? Могу сказать только про себя. Сейчас я не готов снова оказаться во власти своих воспоминаний, когда страшные картины преследуют не только ночью, а стоят перед глазами наяву, заставляя с перекошенным ртом в беззвучном крике мотать головой, пытаясь стряхнуть, отправить опять в подсознание, отрешиться хотя бы на время от ужасающей реальности.

Но сейчас, слава богу, мне было не до собственных проблем – надо было спасать Николаху. Я поднялся на пятнадцатый этаж. Здесь жил Васька-Сержант. Своё прозвище он получил потому, что долго работал в полиции. За образцовую борьбу с нарушителями общественного порядка ему даже хотели присвоить звание сержанта, но тут Васька на радостях напился и начистил кому-то – не тому, кому следовало – физию. Пострадавший оказался не из простых, и Ваську турнули из органов и сержанта не дали. Мы оказались щедрее: хочет быть сержантом – пусть будет!

По природе Сержант экстремал и почти экстремист. Однажды он рассказал, что испытывает патологический, на генном уровне, страх высоты. Это не трусость, а неконтролируемая реакция организма. Так вот, чтобы преодолеть страх высоты, Сержант после полиции устроился работать не кем-нибудь, а машинистом подъёмного крана на стройку. Он, конечно, не превозмог полностью высотобоязнь, но коленки на высоте дрожать перестали.

И тут подоспела новая напасть. Когда Сержант с одной из очередных жён отдыхал в Крыму, выяснилось, что у него, в дополнение ко всему, водобоязнь или, по-научному, гидрофобия – у самой кромки прибоя на фоне бесконечной водной глади у него буквально подгибались ноги от неконтролируемой слабости и голова кружилась как после карусели. Приходилось, чтобы не упасть позорно в обморок, ложиться на землю, и, глядя в небо, судорожно хвататься руками за гальку.

Что бы вы сделали на его месте в этом случае? Наверное, пошли бы к психотерапевту. Сержант же купил билет на местный пароходик, и как только отплыли подальше, он закрыл глаза и с воплем «За Родину!» сиганул за борт. Ему успели бросить спасательный круг, но он всё равно чуть не утонул, даже не столько из-за неумения плавать, сколько по причине предательской слабости тела. Доставали его, едва живого, трое матросов. Однако после этого случая вид водной глади уже не вызывал у него полуобморочного состояния. Только слегка подташнивало.

Отвечая на вопрос, сколько раз он был женат, Сержант и сам путается в показаниях. Он поднимает глаза к потолку и начинает перебирать в памяти всех своих женщин, непроизвольно шевеля губами. Его можно понять: иную сожительницу воспринимаешь как жену, и наоборот. Между тем неразборчивость в отношениях привела к закономерному итогу: в конце жизни Сержант оказался один, без детей и без какой бы то ни было опоры в жизни. За показной лихостью и грубой суровостью скрывалась ранимая и израненная душа. Что удивительного в том, что он нашёл отдушину в нашей компании?

Я звонил минут пять, пока не услышал за дверью Васькин бас и ругательства, адресованные разным козлам, которые не дают спать по утрам законопослушным гражданам. Он был уверен, что всё ещё утро. В отличие от меня Сержант не соизволил даже надеть штаны.

– Ты чего, Тёплый, так рано?

Надо пояснить, почему я – Тёплый. В своё время я проходил практику на заводе в теплотехнической лаборатории. На проходной сидела старушка-охранница, тогда их называли ВОХР – военизированная охрана. Времена были спокойные, и охрану серьёзного предприятия обеспечивали в том числе и такие вот старушки – «божьи одуванчики». Первый раз она меня спросила, куда я иду. Я ответил. Охранница переспросила: «В тЁплотехническую лабоЛаторию?». Я ответил утвердительно, исправив свой первоначальный ответ, и она меня пропустила. В последующие мои посещения завода я сразу говорил, что иду в «тёплотехническую лаболаторию», и вопросов не возникало, поскольку бдительная охранница сразу видела: я – свой. Когда мои друзья услышали эту историю, я и получил своё прозвище – Тёплый.

Сержант впустил меня в квартиру, которая поражала своей функциональностью ещё больше, чем моя. Я изложил ему суть проблемы.

– Ты понимаешь, что Николаха ничего такого не совершал. Мы должны его вызволить.

– Ё-моё! Да чтоб я сдох! Скорее уж я кого-нибудь убью, чем Николаха!

Ну вот, ещё один претендент на роль убийцы.

– Я Николахе обязан. Однажды в спортбаре я повздорил с одним чуваком, уже бутылку схватил, чтобы со всей дури дать ему по репе. Так Николаха, шкет такой, повис на моей руке и даже вцепился зубами в рукав рубахи, чтобы я его не скинул. Если бы не он, я бы сейчас сидел. Я за него всем операм фитиль вставлю, чтоб лучше искали настоящего убийцу!

Если Сержанта не остановить, он долго не уймётся. Надо направить его на рациональный путь.

– Ладно, предположим они уже все бегают с фитилями. А конкретно что бы ты предложил?

Если физиономия Сержанта и отразила растерянность, то это было только мимолётное виденье. Он никогда не испытывал затруднений в том, что касается действий.

– Вот что. Надо ночью выломать к едрене фене решётку на окне в отделении полиции и выдрать Николаху из грязных ментовских лап. – Когда Васька расходился, он был склонен прибегать к поэтической терминологии. – А если не получится, дождёмся, когда эти сатрапы повезут его в проклятую каталажку и возьмём, на хрен, автозак штурмом. И угоним его в деревню к брательнику моей третьей жены, у меня с ним хорошие отношения. Тем более, я помог ему отмазаться, когда он однажды вздумал глушить рыбу взрывчаткой, украденной из карьера, а его взяли за жабры. У него нас вовек не найдут. А автозак загоним в сарай. Он там весь не поместится, но мы то, что останется на улице, сеном закидаем – брательник жены козу держит. Ещё и молочка козьего попьём.

– Послушай, я от тебя ожидаю не сюжетов для глупых голливудских боевичков, а рациональных предложений!

Сержант первый раз за всё время задумался

– Пока не похмелюсь, с рациональными предложениями будет туговато.