Read the book: «Синичка. Том 2»

Глава 1. Митяй

Медовых кущ глаза не видят

Была ночь. Шумели голые ветви над головой.

Митяй разжёг костёр без нашей помощи. Огонь поначалу не брался, тогда в ход пошла старая хвоя — сноп искр, пламя, жар. Дым уходил в лес, и меж деревьев появился белесый с жёлтым отсветом туман.

Вдали кричала сова. Январь лишь отдалённо напоминал детские морозы: тёплые ветра с юга задували на Урал, и не было ни холода, ни льда, ни снега, от зимнего осталась разве что заснувшая природа с опавшей листвой. Однако этой ночью мы дрожали так, что зуб на зуб не попадал.

Манил к себе автомат, приложенный к стволу сосны. Фонарь, который спасал от мутантов, покрылся чёрной копотью и сгорел.

— Рубин четыре, это Сапсан. К утру будем в зоне эвакуации, прием.

В ответ его рация прошипела. Митяй повторился, но в ответ тишина.

— Да чтоб вас всех… — поковырял он ногтём в устройстве. — Где вы все?

Сеанс связи повторился через час. Ему ответили:

— Это Рубин четыре. Направляйтесь в зону эвакуации. Встреча в восемь ноль-ноль. Вас ожидает Эльбрус, вы переходите под его командование, приём.

У военного на лице появилось секундное замешательство, но заметив наш интерес, но быстро скрылся за маской:

— Рубин четыре, это Сапсан. Понял, перехожу под командование Эльбруса, конец связи.

Митяй напевал пацанскую мелодию, простую и тупую, как он сам. После того, как он взял нас в плен, мы прошли несколько суток по непонятному маршруту, сквозь пинки и аномалии. Дважды благодаря этому олуху меня укусила кислица — хорошо, что псевдорастение было совсем хилым. Илья сильно расцарапал лицо, и это вкупе с огромным синяком делало его ещё более несчастным.

Несколько дней блужданий. Несколько ночей сна, полного ужаса, что нас кто-нибудь сожрёт и не подавится. Сотни часов в одной компании с Митяем.

И ни одного крипторубля в кармане… Сходили, выполнили контракт века, ага.

В костёр подбросили веток, и пламя принялось поедать новичков. В глазах показался Алекс Лапсо, молодой и экстравагантный богач, чьё знакомство оказалось сколь коротким, столь и смертельным. Жуткая смерть. В долгом молчаливом походе мы, конечно, думали, осмысливали произошедшее. Свой поступок и своё поведение. Может, начитанный Илья морализирует — он у меня тот ещё философ, — а у меня сомнений не так много.

Нас вели непонятно куда. Скорее всего, Митяй продался кому-то — другого варианта я просто не вижу, зачем водить пленников по лесам и берегам озёр, укрываясь от жужащих дронов в небе. Какой-нибудь богач или сам генерал-губернатор Урала решил найти обидчиков, устроивших заварушку в Периметре. Или сам папик Лапсо вознамерился отомстить убийцам его сынка.

Их, богатых, легко понять: мы первые, кто сумели уложить на землю хвалённый атмосферный корабль. До недавнего времени все боялись одного вида летающей крепости, а тут — на тебе, грохнулась птичка… Репутацию подмочили знатно. Боюсь представить, какой как штормят социальные сети в Периметре.

— Я ни о чём не жалею, — впервые за пару дней громко произнёс Илья. Прежде он говорил только шёпотом и со мной. — Слышишь?

Митяй, видимо, понял, что обращение к нему, а не ко мне. Он посмотрел на нас сквозь костёр.

— О чём ты не жалеешь, лопух?

— Обо всём. Вообще. И что бы ты ни сделал, просто знай: я б ещё раз повторил всё это. Но ты конченый… — на этом слове Илья поперхнулся и умолк.

Ещё дороги моему другу рёбра.

— Ну, пацаны, вы даёте, — военный выпрямился. — Считаете меня конченым мудаком?

— Считаем.

Митяй, весь путь пытавшийся нас разговорить, вдруг получил удобный момент. Он сел у костра, воткнул рядом нож, которым разделывал тушу кабана, и выдал по миске рублёного мяса, запечёного в камнях.

Впервые я смог подробно рассмотреть лицо своего врага. Митяй, когда брал нас в плен, огрел по лбу и вырубил сознание, потом ходили с мешком на голове, не всегда, но периодически он путал нас, чтобы не запомнился путь. И тут он наконец уставился на меня.

Нас приковали друг к другу по рукам и ногам, оставив свободной правую руку, выдали пластиковую вилку и пожелали приятного аппетита. Я видел боком, как сверлил меня взглядом Илья: “Это что, еда? Зачем он так?”

Мы не ели все эти дни. Только пара галет — и всё. Удача Митяя на охоте подарила кабана, но кто ж думал, что он с ним поделится…В его взгляде читалось обыкновенное желание поесть, без намёка на издевательство.

— Ешьте.

— А в чём прикол? — Илья всё ещё не доверял.

— Я не травил еду, если ты об этом.

— М.

Молчание. Громко хлопнуло бревно в костре, взметнулась ввысь красная искра.

Митяй стал есть при нас, но мы не притронулись. Я тоже решил выждать.

— Да вы серьёзно, клоуны? — возмутился наш пленитель через пять минут. — Зачем мне травить?

— Не знаю. А зачем было срать на нас?

— Когда это?… Ну, было дело, и что? Давайте всё будем помнить.

— Давайте.

Военный разозлился:

— Это не худшее, что вас ждёт!

— Хотелось бы знать, что ждёт, — вставил я, — а то водишь нас по Периметру, будто босяк выгуливает на улице свою девку.

Митяй на это никак не ответил, только есть стал. Первым сдался Илья — у него живот урчал, как мотор. Чтобы друг не обиделся, я тоже переборол страх и взялся за вилку.

Мясо воняло, но сочность придавало сил. А ещё никакой приправы или хотя бы соли. Но мы жадно поедали кабана, как в последний раз.

Под ноги кинули флягу воды. Митяй не жалел её, но интуиция подсказывала, что он хочет расслабить нас для разговора. Мы смертельные враги и нас ведут на некое подобие казни — вопрос лишь в степени её жестокости, — но определённо от нас чего-то желают. Понять бы, что.

— Так почему ты не жалеешь? — поинтересовался Митяй у Ильи.

Раздобренный едой дружок снял пару крепостных стен.

— А ты бывал на том корабле?

— На “Чёрном лебеде”? Нет, конечно.

— Мы там были. И видели всё своими глазами, — Илья вилкой сначала указал на свой глаз, а потом на военного. — Если б знал, что там творилось.

— Ой, да знаю я. Чё ты мне сейчас глаза раскрывать собрался?

Разговор быстро перешёл в горячую фазу. Они громко обменивались оскорблениями. Нужно студить, чтобы выяснить намерения.

— Мы сделали то, что должны были сделать, Митяй.

Услышав своё имя, военный на несколько секунд оторопел. Я продолжил:

— И ты, если в тебе осталась хоть капля совести, поступил бы точно так же. Или жёстче. Жестокость в твоем стиле, да?

— С чего ты взял?

— Ну… — мы иронично протянули.

— Ты просто пойми: я — кадровый офицер, начинал контрабасом, потом учебка, война, гражданка, и больше ничего. А кто вы? Вы — дерьмо, которое вылезло из этого ничего. Вас надо загнать обратно в ту задницу, откуда вылезли.

Я вздохнул.

— Знаешь, в чем беда?

— Ну?

— Ты хочешь быть праведником, а живешь совсем не по морали. Ты ради кого-то пытаешься вырядиться? Кому нужна вообще твоя правильность?

— Не вам, бандитам, решать. Я за свою страну кровь проливал, у меня боевые за защиту родины от Периметра, — Митяй вызывающе поднял подбородок. — А у тебя что?

— Пацан, мне двадцать один год. Ты нормальный?

— Мне двадцать, — заметил Илья. — В январе исполнилось.

Я с удивлением повернулся:

— У тебя была денюха?

— Ну да. Особо не попразднуешь, — Илья потряс рукой с наручником.

Молчание.

— С днём рождения, — расплылся я в улыбке.

— Хах, спасибо.

— А мне двадцать пять, ребята. И всю свою жизнь я посвятил стране — той самой, которой больше нет. У меня без неё нет будущего, понимаете?

— Не очень, если честно.

Митяй протянул с паузой, колеблясь, что сказать смертникам. Смотрел он долго — и прежде всего на меня — и как бы подбирал слова для обвинения. Мне и в голову бы не пришло, что у человка заготовлен свой, “офицерский” суд чести.

И парень заговорил, и говорил он долго, эмоционально, с матом и оскорблениями. Было сказано много громких слов. И Митяй всё распалялся, всё сильнее жгло его чувство праведного гнева, каким он его считал и над которым мы втайне потешались.

Что мы для него крысы, которые питаются падалью, объедками со стола, “чтоб пережить денёк-другой, перекантоваться”, а сами ничего не делают, никому не служат, кроме своим шкурным богам, своей алчности и личной выгоде; в словах наших пустота, в поступках — грязь, и вся жизнь наша такая, бесполезная и вредная.

Что такие, как мы, превратили его в чудовище, потому что обнулили его жизнь, и остается с братишками за третьей рюмкой поминать не павших товарищей, а свою молодость, гадостливую юность, отданную на поругание радиации, аномалиям и коррумпированным свиньям; а могло быть всё иначе — и служба нормальная, и выплаты положенные, и без сталкеров, которые в спину стреляют, им бы лишь задницей приторговывать на потеху олигархам.

Что такие, как мы, уничтожили его государство, а значит и его будущее, и теперь ему, перспективному пацану, следует опуститься на дно, встать на колени и питаться вместе с нами, крысами, с одного пола, с асфальта соскребать дерьмо, “жить на какую-то блядскую крипту”, которая за Периметром далеко не всеми признается; и всё из-за таких, как мы, вся армия превратилась в хаос, с безмозглыми генералами, непонятно кому служащие и строящие под Москвой царские посёлки, наживаясь на Периметре, играя дудкой с крысами; как будто бы он, Митяй Гаврилов, тоже заслуживает своей чести — погон с большими звёздами, дорогую машину, блатное тёплое местечко в штабе, чтобы рядовые ему в глаза и на плечи смотрели с полной завистью, а он только и подписывал приказы в паркетных кабинетах.

“Странная у пацана логика, — подумал я, — что у него все враги как крысы, а по итогу и он сам вроде крыса…”

— Вся моя жизнь, — Митяй ударил несколько раз ладонью по земле, — отныне и навсегда в этой долбанной аномалии, я — раб Периметра! Потому что ни военной пенсии, ни выплат нормальных, ни гарантий трудоустройства, ни твёрдого денежного довольствия мне, лейтёхе, не положено. Я из-за таких, как вы, никто. У меня нет будущего, потому что государства нет, всю госмашину изъели крысы, вместо того, чтобы родину защищать, они полезли ради шкурного интереса. Мою жизнь украли и изнасиловали.

Никто не посмел его остановить.

Ещё минут десять, не меньше, он продолжил своё обвинительное заключение; наконец, когда его лицо уже покрыло алым заревом от затухающего костра, его внимание отвлеклось с нас. Он резко встал, дёрнулся сначала влево, потом пошёл направо, пнул рюкзак — полетели вещи, — схватил собранный хворост и кинул охапкой на угли.

Пламя быстро возродилось. Снова в очаге что-то защёлкало. Прилесок был весь в дымном тумане.

Я украдкой взглянул на Илью. Друг, заметив взгляд, ухмыльнулся: “Ну, точно больной! Фанатик!”. Мне лишь оставалось пожать плечами.

Ненависть Митяя была понятной — тяжело признать тщетность, напрасность своих трудов. А они у него, по-видимому, всё-таки были. Не знаю,сколько времени парень провёл в Периметре, но чувствовал он себя на этой земле прекрасно. Но таких парней было немало и в моём окружении: подписали контракт, уехали, приехали, снова уехали, а потом уже не приехали… Кто-то сидел в полной нищете, кому-то грозил уголовный срок от полуразвалившегося суда — и непонятно, кто бы исполнил приговор, оставшийся на бумаге, — кого-то ждала смерть от арспидов, кто-то задолжал бандитам. У всех была своя причина, но каждому требовалась идеология, ради чего на алтарь положена его жизнь и его служба.

Когда Митяй успокоился, я спросил:

— Так значит, ты нас отдашь этим политиканам? Чтобы судили за “Чёрный лебедь”.

— Ага, — пробурчал военный.

— Которых ты, похоже, тоже считаешь крысами.

— Ну а что поделать? Правила такие. Чтобы их изменить, надо кем-то стать.

Вот и первая зацепка. Не успел я раскрыть рот, как за меня съехидничал Илья:

— Понятно. Цена справедливости — это чьи-то капитанские погоны.

Митяй насупился:

— И что?

— Меркантильность? — усмехнулся Илья. — Нет, не думаю.

Военный, кажется, его не понимал, тогда я объяснил.

— А иначе мне не прорваться наверх. Как хотите, так и обзывайте, вы всё равно для меня черти последние.

— Скорее золотые, — мне не удалось сдержать сарказма.

— Золото-звёздчатые, — спикировал Илья. — Давид, как ты думаешь, можно ли было заработать на наших хвостатых шкурах больше?

— Определенно.

— Ну сколько?

— Да хоть миллион крипты. Мы единственные свидетели произошедшего.

— Лям крипты? Определенно больше.

Митяя такой разговор стал смущать. Он отвернулся, и мы продолжили натиск.

— Ну кто бы купил? — Илья не унимался. — Этот хмырь? Который нас вербовал?

— Михаил Васильевич? Забавно, что этот гэбэшник нас завербовал на саботаж “Чёрного лебедя”, а судить нас собрался вояка, лейтенант.

— Одна рука не ведает, что творит другая, — Илья аж чмокнул от удовольствия. Философия отпустила его на время от невзгод. — Вот так и существует эта система: сами создают проблемы, сами их решают, сами себя награждают, и где-то в пыли, дерьме и темноте простые пацаны гибнут за бирюльки.

Митяй резко взялся за нож.

— Послушай! Не тебе говорить за пацанов! Это вы положили всю мою группу.

— Кто тебе такое сказал? — я изобразил удивление. — Не может такого быть.

— А кто ж ещё? Вы лучших ребят расстреляли.

— Тебе должно быть видней, что творится в Периметре. Мы из народа, а ты при погонах — вот и ковыряйся, разбирайся. При чём тут мы? У нас был контракт, конкретная сделка…

Митяй встал:

— И вы загубили пацанов за неё! Целая спецгруппа так и осталась лежать в земле. Этих людей тянул лично, поднимал и обучал, готовились к настоящей службе. Я их всех похоронил — там же, в этой земле, ещё и несколько рентген нахватал. А за что пацанов угробили? За бабло, за крипту какую-то?!

— В жизни случается всякое, а вообще: чёрная дорожка, белая дорожка…

— Хватит!

Илья неприятно засмеялся.

— Ты тот ещё криповый чел, скажу тебе. Вообразил манямирок, требуешь с каждого жить по чести — а сам? Ты обыкновенный дебил.

Нож молниеносно влетел в ногу Илье. Раздался крик ужасной боли.

— Что ты творишь?!

Митяй стал избивать Илью. Я попытался достать автомат — упал на бок и пополз червяком к автомату, но тут же вспомнил, что прикован намертво к другу, а его, упитанного кабана, я в таком состоянии не вытащу, да и как его тянуть, когда над ним взгромоздился этот подонок? Вояка методично вбивал в него кулак, выбрасывая всю накопленную ненависть, а мне приходилось периодически уворачиваться, чтобы случайный удар влетел не в лоб, хотя бы в плечо.

Покончив с другом, он достал из его ноги нож, вытащил из рюкзака аптечку — кинул её мне со словами “Займись”. Лицо Ильи напоминало один большой синяк, но он не показывал ни одного знака разочарования или угнетения.

Скорее наоборот, тихонько радовался. Слишком хорошо я знал своего друга. Будь Илья напуган, сомкнулся бы, сжался в плечах и молчал. А тут глаза живые, и огоньки костра в них пляшут.

— Ну, Пумба…

— Да, Тимон?

— Язык твой — враг твой.

— Ага. Ну, что поделать. Зря, что ли, книжки читал.

Митяй, похоже, перегревшись от возмездия, вдруг схватил меня за плечи, вздёрнул, встряхнул дважды, и белыми от бешенства глазами вперил в меня взгляд:

— Если ты ещё раз посмотришь на мой автомат — забью прикладом и его заставлю наблюдать.

— Так точно.

— Славно!

Он куда-то ушёл в темноту. Остались мы, да сова, где-то сидевшая поблизости и угукавшая. Потихоньку светало.

— Зря ты так, — сказал я шёпотом. — Одному мне с ним не справиться.

На радость обоим, рана на ноге оказалась неглубокой. Жирок оказался полезным. Обрабатывая спиртом рану, я обратил внимание на правую руку Ильи.

Его кулак что-то сжимал.

— Браво, — шепнул я. — Люблю я тебя, дружище.

— А ты думал, почему я стал храбрее льва, — хохотнул пухлый друг. — Выживает умнейший.

Наступил рассвет.