Read the book: «Симфония Пепла, Стали и Хаоса»

Предисловие

Меня зовут Теодор.

Теперь уже просто Теодор — без титулов, без званий, без пророчеств. Я пережил несколько войн, одного падшего архонта и столько ночных кошмаров, что хватило бы на десяток жизней. Но сегодня я пишу не о себе. Сегодня я пишу о тех, кто вошёл в историю под именем, которое они сами себе дали в шахтах, пропахших серой и смертью.

«Восставшие из Пепла».

Было время, когда эти слова ничего не значили. Шестеро беглецов на дырявом корабле, спасающихся от хаоса, который они же помогли разбудить. Шляхтич, потерявший родину и нашедший волю в цепях. Овен, чей молот стоил дороже любого королевства. Орк, предавший Империю, но не предавший чести. Эльфийка, изгнанная за правду. Гоблин, переросший свой страх. И маг, чей безумный гений стал последним доводом порядка против бездны.

Я не был с ними тогда. Я узнал их историю позже, по обрывкам писем, по рассказам тех, кто видел их путь от проклятых берегов Золомара до ледяных пиков Хеймгарда. Мой тогдашний путь лежал в иных землях, о чём я уже рассказал вам в предыдущих томах. Но река истории сходится в одном устье, и без этой главы всё, о чём я писал раньше и напишу после, останется лишь хаотичным набором слов.

Эта книга — о путешествии.

Не о том, где карты ведут к сокровищам, а о том, где страх ведёт к отчаянию, а отчаяние — к единству. Мои герои искали не золото и не славу. Они искали Якоря Порядка — древние артефакты, способные скрепить реальность, которая уже начала распадаться на части, заражаясь тленом лжи и предательства.

Им отказывали. Их предавали. Их бросали в темницы и травили тварями, каких не видывал даже я, повидавший гримвольфов вблизи. Но они шли. Потому что кто-то должен был идти.

Я назвал этот том «Симфонией пепла, стали и хаоса» не ради красивых слов. В их истории есть своя музыка — низкий гул рабских барабанов, пронзительный свист стрел в лесах Блаженных Лесов, грохот овньих молотов, лязг орских легионов и тихий, почти нежный стук её сердца — той, кто записывал всё на страницах своего дневника, пока другие держали мечи.

Но я забегаю вперёд. Как всегда.

Вы спросите меня, чем кончилась их одиссея? Я отвечу: тем же, чем начинается любая правда — болью и надеждой. Но это будет потом. А пока — закройте глаза и представьте: чёрный пепел, падающий с неба, запах серы и железа, и шесть фигур, идущих сквозь этот ад, потому что им некуда больше идти.

Это — «Симфония пепла, стали и хаоса».

Это — история о том, как шестеро случайных героев стали последней надеждой Этерии.

Это — сердце моей летописи.

Теодор, бывший инквизитор, хранитель Храма Памяти.

Год 1251 от Великого Исхода

Акт I: Пепел и Сталь

Глава 1: Пан Заглоба

«Честь — это не то, что даётся с саблей. Это то, что остаётся, когда сабля уже не в руке»

— из записей безымянного шляхтича.

Раннее утро разбудило пана Заглобу не ласковыми лучами солнца, которые он так любил в детстве, а резким, увесистым пинком дежурного по казарме — сапогом, от которого даже сквозь грубое одеяло чувствовалась боль.

— Подъём, шляхтич! Сонное царство оставь для орков в их степях! — прозвучал над ухом хриплый, прокуренный голос, в котором не было ни капли сочувствия. — Гетман Богдан не для того вас кормит, чтобы вы до обеда бока пролёживали!

Заглоба открыл один глаз, потом второй, и нехотя поднялся с жёсткой соломенной постели, которая за два года так и не стала мягче. Он был молодым человеком лет двадцати пяти, с тёмными, всегда слегка растрёпанными волосами, которые не слушались ни гребня, ни воды, и парой живых карих глаз, в которых читалась смесь ума, усталости и толики здорового цинизма, выработанного годами службы. Его лицо, хоть и не обезображенное шрамами, уже потеряло юношескую мягкость — сказывались два года службы на восточной границе Шляхии, два года бессонных ночей, холодных ветров и бесконечного ожидания.

Он потянулся, и его позвоночник издал знакомый, почти музыкальный хруст, разносившийся по пустой казарме. Воздух здесь был густым и спёртым — пахло потом, дешёвым табаком, прогорклым маслом для оружия и ещё чем-то кислым, что въелось в деревянные стены за долгие годы. За окном, сквозь мутное стекло, пробивался бледный, ещё не набравший силы свет, обещая день, который не принесёт ни отдыха, ни покоя.

Заглоба начал облачаться в свой доспех — добротную, но потрёпанную кожаную кирасу с нашитыми стальными пластинами, которые уже не раз спасали его от стрел и клинков. Он затянул ремни с привычной, выработанной за месяцы автоматичностью, чувствуя, как кожа, пропитанная маслом и потом, ложится на плечи тяжестью, ставшей почти родной.

У выхода он задержался. Взгляд его упал на саблю, висящую на деревянном колышке у двери. Карабела деда — память о временах, когда род Заглобы был чем-то большим, чем просто шляхта без гроша за душой. Рукоять, обёрнутая потёртой кожей, хранила тепло ладоней нескольких поколений. Дед рассказывал, как этой саблей рубился под Неманом, как водил отряд в атаку, когда враг был втрое сильнее. Врал, наверное. Или не врал? Заглоба провёл пальцем по тусклому, но всё ещё острому лезвию, и оно отозвалось тихим, почти неслышным звоном.

Отец, провожая его в эту глушь, сказал: «Береги честь, сынок. Саблю мы наживём, а честь — нет». Глупые, пафосные слова, от которых тогда, хотелось смеяться. Сейчас, после двух лет службы, в этой пыльной казарме, они всплыли в памяти и кольнули под рёбрами, как забытая рана. Что он нажил за эти годы? Мозоли на ладонях, привычку спать под храп и чувство, что жизнь проходит мимо, как вода сквозь пальцы. Он тяжело вздохнул, снял саблю с колышка и, пристегнув её к поясу, вышел из казармы в прохладный утренний воздух.

Построение на плацу гарнизона замка «Ястребиное Гнездо» было недолгим. Холодный ветер с востока, пахнущий степью и чем-то неуловимо чужим, трепал знамёна и плащи. Комендант, полковник Браницкий — мужчина с седыми усами, густыми, как кусты, и взглядом, способным пробить дубовую дверь, — стоял на крыльце с каменным лицом, пока его помощник, тощий писарь с вечно мокрым носом, выкрикивал фамилии и распределения на день. Голос Браницкого, когда он заговорил, был сухим и резким, как треск сухой ветки:

— Внимание! Гетман Богдан изволил напомнить, что мы здесь не для того, чтобы прохлаждаться. Враг не дремлет, и каждый из вас должен быть готов в любой момент встать на защиту границ. — Он обвёл взглядом строй, и все невольно выпрямились. — Заступающим в дозор на восточной стене — быть особенно бдительными. В последнее время участились случаи наблюдения странных огней в степи. Не подходите близко к парапету. Докладывать о любых, даже самых незначительных подозрениях.

Заглобе и его напарнику, старому солдату по имени Мацек, выпало нести дозор на восточной стене. Мацек был ветераном, прошедшим не одну войну — его лицо было изрезано морщинами, а в глазах, водянистых и усталых, читалась мудрость человека, который видел слишком много смертей.

— Опять нам честь выпала пыль на стенах топтать, — проворчал Мацек, поднимаясь по узкой каменной лестнице. Каждая ступенька была выщерблена тысячами сапог, и на них лежал серый налёт вековой пыли. — Лучше бы на патруль послали, а то задница затекает быстрее, чем мозги выветриваются. Ноги уже не те, что в молодости.

— Тише, старик, а то комендант услышит и на конюшню определит, — усмехнулся Заглоба, хотя в его голосе не было настоящего веселья. — Будешь там с лошадьми разговаривать, они хоть отвечать не будут.

С вершины стены открывался вид на внутренний двор замка. «Ястребиное Гнездо» было важным пограничным форпостом гетмана Богдана, и жизнь здесь кипела с рассвета, как муравейник, развороченный палкой. У кузницы уже слышались ритмичные удары молота — местный кузнец, дюжий детина с руками толщиной в ветчину и лицом, покрытым копотью, подковывал лошадь, и его проклятия смешивались со звоном металла. С конюшен доносилось ржание и окрики конюхов, которые тащили мешки с овсом. Служанки с корзинами, полными белья, спешили к колодцу, а у столовой уже выстраивалась очередь из солдат, желавших получить свою утреннюю порцию каши и хлеба. Воздух был наполнен запахами дыма, лошадиного пота и кислой, ещё горячей похлёбки.

Встав на пост, Заглоба облокотился на грубый каменный парапет, холодный и влажный от ночной росы, и принялся изучать окрестности. За стенами замка расстилались владения гетмана Богдана — бескрайние ковыльные степи, которые колыхались на ветру, как волны, перемежающиеся рощами дубов и берёз, чьи кроны уже начали желтеть, предвещая осень. Вдали виднелась лента реки, серебряная и извилистая, а за ней — дымки деревень, чьи жители поставляли в замок провизию и рекрутов. Где-то там, за горизонтом, лежала и его родная деревушка, где остались стареющие родители. Он мог почти представить их — отца, склонившегося над верстаком, и мать, стоящую у печи. Мысль о них была одновременно утешительной и болезненной.

— Слышал, на днях опять обоз с провиантом обстреляли, — нарушил молчание Мацек, доставая кисет с табаком и сворачивая самокрутку с методичностью, отточенной годами. — Говорят, оркские разъезды участились. Трое возчиков погибли, один ранен. Снова. В третий раз за месяц.

— Ничего нового, — вздохнул Заглоба, поправляя перевязь сабли. — Сидим тут как мыши в западне, а они, проклятые, как хотят, так и хозяйничают. Говорят, у них там новый вождь объявился, молодой и амбициозный, который хочет расширить границы.

— А ты что хотел? Наш гетман больше о пирах да охоте думает, чем о границе. Вот если бы...

— Ты боишься смерти, пан? — вдруг спросил Мацек, не глядя на Заглобу. Его голос был ровным, но в нём слышалось что-то, что заставило Заглобу замереть.

Вопрос застал врасплох, как удар кнута. Заглоба хмыкнул, пытаясь скрыть неловкость:

— А кто не боится? Только дурак не боится.

— Я не про то, — старик сплюнул табачную слюну за парапет, и она упала вниз, потерявшись в тени. — Я про то, как помереть. В бою — оно вроде почетно, да только больно и глупо. Или вот как мой свояк: спал пьяный и подавился языком во сне. Тоже смерть. А я вот думаю: хорошо бы дома, в постели, чтоб внуки вокруг. Глупости, конечно. Мы, солдаты, дома не умираем. Нас на чужбине земля принимает, а дома только ждут.

Заглоба промолчал. Но слова Мацека засели в голове, как заноза, которую не вытащить. Он посмотрел вдаль, на дымки деревень, которые таяли в утреннем мареве. Там, в одной из них, его мать сейчас, наверное, топит печь. И не знает, что её сын стоит на стене и слушает старого солдата про смерть. «Мать бы не одобрила этого разговора», — подумал Заглоба. — «Она всегда говорила, что мы не должны думать о конце, пока не проживём жизнь». Он сжал парапет так, что побелели костяшки.

Его мысли прервал внезапный, резкий звук горна, разносящийся эхом по всему замку. Заглоба вздрогнул и вцепился в мушкет, его сердце на мгновение остановилось, а затем забилось быстрее.

— Тревога? — прошептал он, всматриваясь в даль, туда, где степь сливалась с небом. — Орки?

— Нет, — сказал Мацек, прищурившись и вглядываясь в горизонт. — Смотри. Всадники. Но не орки. Знамёна не те.

Со стороны леса, на горизонте, показалось облако пыли, быстро приближающееся. Вскоре оно превратилось в отряд всадников — человек двадцать, не больше. На развевающихся знаменах Заглоба узнал герб союзного гетмана — Орлика, серебряного орла на синем поле. Сердце его немного успокоилось, но напряжение осталось. Гости редко приезжали в «Ястребиное Гнездо» просто так. Вскоре к воротам подскакал рыцарь в сияющих латных доспехах, его конь был покрыт пеной.

— Открывайте! Гетман Орлик желает немедленной аудиенции у гетмана Богдана! — прокричал он, и голос его был резким и нетерпеливым. — Дело государственной важности!

Ворота со скрипом отворились, и в замок въехал сам гетман Орлик в окружении своей свиты — десятка суровых ветеранов в стальных кирасах, чьи лица были покрыты шрамами. Орлик был высоким, сухопарым мужчиной с седеющей бородой и пронзительным взглядом, который, казалось, видел насквозь. Заглоба и Мацек, затаив дыхание, наблюдали, как высокие гости проследовали к главному зданию. Через узкие бойницы, затянутые паутиной, Заглоба мог разглядеть, как слуги бросились открывать двери, как засуетились охранники.

— Интересно, что это его сюда принесло, — пробормотал Мацек, понизив голос до шёпота. — Не к добру это. Гетман Орлик не ездит по гостям просто так, если дело не пахнет порохом.

Спустя час из дверей вышел гетман Богдан в сопровождении Орлика. Они неспешно направились вдоль стены, беседуя вполголоса, жестикулируя. Заглоба, засмотревшись на них, неловко повернулся и... его мушкет со звоном ударился о каменный пол, и этот звук эхом разнёсся по всей стене, нарушив тишину. Оба гетмана остановились и устремили на него свои взгляды — один тяжёлый и строгий, другой холодный и оценивающий.

— Эй, шляхтич! Побереги оружие, оно тебе ещё пригодится, — строго сказал Богдан, и в его голосе слышалось раздражение. — Если оно у тебя не в руках, значит, оно тебе не нужно.

Орлик, мужчина с седеющей бородой и пронзительным взглядом, лишь усмехнулся, но в его усмешке не было тепла:

— Видно, не часто у вас тут тревоги, коли солдаты от скуки оружие роняют. Может, гарнизон расслабился?

Смущённый Заглоба вытянулся в струнку, стараясь не смотреть в глаза начальству, и почувствовал, как краска заливает его щёки. Гетманы прошли немного дальше и остановились в считанных метрах от него, за каменным выступом, явно считая, что их не слышно. Но ветер дул в их сторону, и Заглоба, затаив дыхание, напряг слух.

— Итак, Богдан, завтра на рассвете, — тихо, но чётко сказал Орлик, и его голос стал жёстче, словно сталь, которую закаляют. — Мои люди уже на позициях. Ваш гарнизон присоединяется к нам. Удар должен быть быстрым и сокрушительным. Мы должны ударить, пока они не ожидают.

— Я всё еще считаю это безумием, — вздохнул Богдан, и в его голосе слышалась усталость. — Атаковать орский форт Карак-Зул... У них там целый легион, хорошо укреплённый. Мы не знаем их численности.

— У нас есть фактор внезапности. И если мы не выбьем их оттуда сейчас, к весне они будут под стенами твоего замка, — голос Орлика был спокоен, но в нём чувствовалась сталь, не терпящая возражений. — Я не дам им времени окопаться. Решай, Богдан. Или мы действуем сейчас, или через год я буду хоронить тебя под руинами твоей же крепости.

Заглоба замер, стараясь не пропустить ни слова. Сердце бешено колотилось в груди, заглушая даже шум ветра. Карак-Зул... Завтра... Битва... Он не знал, что сказать. Мысли путались, как нити в клубке. Когда гетманы удалились, он остался на посту с трясущимися руками, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

Вечером, сменившись с караула, он направился в кабак «Усталый Вепрь» — низкое, прокуренное заведение, где солдаты забывали о страхах за кружкой дешёвого пива. Здесь пахло кислым суслом, жареным луком и потом. У стойки уже сидел его старый приятель, Куба, сын местного кузнеца — коренастый парень с рыжими волосами и руками, покрытыми шрамами от искр.

— Слышал, гетман Орлик к нам пожаловал, — сказал Куба, отодвигая кружку с тёмным пивом в сторону Заглобы. — К войне пахнет? Что-то я не видел его здесь с прошлого года.

— Хуже, — мрачно ответил Заглоба, садясь на скрипучий табурет. — Завтра выступаем. На Карак-Зул. Идём на штурм.

Лицо Кубы побледнело так, что даже веснушки стали невидны. Его рука, сжимавшая кружку, дрогнула.

— Да ты что? Это же верная смерть! Говорят, орки там окопались как кроты, и магию какую-то тёмную используют. Я слышал от одного купца — он говорил, что видел там такое, от чего волосы дыбом встают. А он не из трусов.

— Выбора у нас нет, — Заглоба отхлебнул пива, и оно показалось ему горьким, как полынь. — Приказ есть приказ. Гетман Богдан не посмел отказать Орлику.

Их разговор прервал грубый, зычный окрик. Дверь кабака с грохотом распахнулась, и ворвался полковник Браницкий, его лицо было красным от холода и раздражения.

— Всех свободных от наряда — в казармы! Готовиться к выступлению! Завтра на рассвете — поход! Кто не успеет — того оставят в замке стены сторожить, а я на него рапорт напишу!

Куба побледнел, его глаза расширились от страха, но Заглоба сидел с каменным лицом. Только рука, сжимающая кружку, дрогнула — так сильно, что пиво расплескалось по столу, разливаясь тёмной лужицей. Он смотрел на неё и видел в ней не пиво, а кровь. Чужую. Свою. Два года он ждал настоящего дела. Два года молил богов о битве, о славе, о чём-то, что вырвет его из этой рутины. И вот оно пришло. А внутри — не азарт, не ярость, не предвкушение. Только холодная, липкая пустота, которая разрасталась в груди, как чёрное пятно.

— Мацек прав, — тихо сказал он сам себе, глядя на тёмную поверхность пива. — Дома не умираем. Но и славы здесь не наживём. Только могилу.

В казарме царила суета, хаотичная и нервная. Заглоба механически собирал вещи, его руки двигались сами собой, пока мысли были далеко. Он чистил и проверял мушкет, натирал доспехи, укладывал в ранец скудные пожитки — запасную рубаху, немного еды, медальон с изображением святого Аурила. Медальон был старым, потёртым, и на его обратной стороне было выгравировано имя его матери. Он сжал его в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь.

Лежа в темноте, он слушал храп и вздохи товарищей, которые пытались уснуть перед завтрашним днём. И думал о завтрашнем дне. О родителях, которые ждали его возвращения. О том, увидит ли он ещё рассвет после завтрашнего, или его глаза закроются навсегда.

Утро началось с крика и суеты. Построение, перекличка, распределение. Заглобу, как и большинство солдат гарнизона, определили в пехоту — «стальных», как их называли за прочные кирасы. Элитная кавалерия шляхтичей была не для простого солдата, и он знал это. Он был слишком молод, чтобы командовать, и слишком беден, чтобы купить себе место в седле.

Когда армия покидала замок, на стенах и у ворот собрались провожающие. Жены обнимали мужей, матери, сдерживая слёзы, крестили сыновей, вешая им на шеи обереги. Дети стояли молча, глядя на уходящих отцов широко раскрытыми глазами. Заглоба сжал рукоять своей сабли и постарался не смотреть им в глаза. Он вспомнил, как сам когда-то стоял на пороге родного дома, и его мать, плача, вешала ему на шею оберег, а отец сжимал его плечо и говорил: «Возвращайся».

Армии двух гетманов соединились в одну и двинулись на юго-восток, оставляя за собой дымку пыли и молчаливые стены замка. Несколько дней пути прошли в тягостном ожидании. Вечерами у костров солдаты делились слухами и страхами, которые росли с каждым часом, как тени перед закатом.

— Говорят, у орков есть такие машины, что стреляют огнём, — сказал один молодой рекрут с дрожащим голосом, глядя на огонь костра, который отбрасывал на его лицо тревожные тени. — Шары из смолы, горящие, летят на сотни шагов.

— Враньё! — отмахнулся старый сержант, но в его голосе не было прежней уверенности. — Страшнее их янычар нет. Чудовища, не люди. Ни страха, ни жалости не знают. Я с ними встречался в бою — они не отступают, даже когда гибнут.

— А я слышал, они пленных на ритуалы свои тёмные пускают, — добавил другой солдат, и его голос сорвался на шёпот. — Души вынимают, чтобы своих колдунов питать. Говорят, там, в их фортах, такое творится, что крики слышны за милю.

Заглоба молча слушал эти разговоры, поглядывая на темнеющий горизонт, где степь сливалась с небом. На второй день пути они достигли перевала, откуда открылся вид на долину. И там, вдали, у слияния двух рек, стоял он — орский форт Карак-Зул. Мрачное сооружение из чёрного камня, которое вонзалось в небо, как коготь. Над ним вился дым, смешиваясь с тучами, и в небе кружили странные, слишком крупные птицы, чьи крики были похожи на плач.

Лагерь разбили на опушке соснового бора, вдалеке от глаз дозорных с орских стен. Воздух наполняли запахи дыма, жареной конины, пота и страха. Солдаты расселись вокруг костров, словно островки в море тревожной темноты. Здесь, в отблесках пламени, особенно ярко было видно, кем была шляхетская армия на самом деле — не героями, а просто людьми, которые боялись и прятали этот страх за грубыми шутками.

Рядом с Заглобой устроился его напарник Мацек, чистящий свою алебарду с методичностью старого службиста. Чуть поодаль молодой рекрут Ясь, сын мельника, с горящими глазами и наивной верой в собственную неуязвимость, которая с каждой минутой таяла. Рядом с ним пристроился сурового вида ветеран с шрамом через глаз — Гжегож, прошедший не одну кампанию, с лицом, которое, казалось, не знало улыбки. Были здесь и представители знати — мелкая шляхта в потрёпанных, но гордых жупанах, и простые крестьяне, призванные по набору, с лицами, выражавшими покорность судьбе и лёгкую оторопь.

— Эх, — вздохнул Ясь, помешивая котелок с похлёбкой, которая пахла луком и чем-то подгоревшим. — Говорят, в орских крепостях золота видимо-невидимо. Награбил бы немного — и можно домой, хозяйство поправлять. Жениться, детишек завести.

— Домой ты, птенчик, в лучшем случае в бочке с солью вернёшься, — мрачно проворчал Гжегож, не отрываясь от заточки своего тесака. Лезвие тихо звенело о камень. — Или вовсе не вернёшься. Орки золото в землю не зарывают. Они его в оружие и стены вкладывают. Их форты — не сокровищницы, а капканы. Они ждут, когда мы придём.

— А я слышал, они людей в свинец превращать умеют! — вставил другой солдат, молодой парень с испуганными глазами. — Колдуны у них, говорят, страшные. Они камни заставляют дышать.

— Всякая нечисть от огня да стали дохнет, — уверенно заявил Мацек, но в его голосе не было прежней уверенности. — Главное — в строю не зевать и верить в то, что делаешь.

Заглоба молча слушал, доедая свой паёк. Его взгляд упал на группу солдат, которые, сбившись в кучку, о чём-то горячо спорили. Один, коренастый рубака с вызывающе выбритым виском и золотой серьгой в ухе, тыкал пальцем в карту, нарисованную углём на куске бересты.

— ...а я тебе говорю, Стефан, старые дороги они не зря забросили! — кипятился рубака, и его голос был полон тревоги. — Говорят, в тех краях теперь и днём пройти страшно. Не то что волки — сама земля ненадёжна стала. Болота, говорят, шевелятся и дышат. А в реках и вовсе...

— Бредни деревенские! — отмахнулся его собеседник, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Ветер в камышах свистит, а ты про шевелящиеся болота. Орская пропаганда, чтобы народ запугать!

— Нет, Владек прав, — неожиданно вмешался третий, пожилой стрелок с арбалетом за спиной, его лицо было бледным в свете костра. — Брат моей жены из-под Белокамени пишет — у них там целая деревня сгинула. Не орки, не бандиты... просто на рассвете туман сошёл, густой, молочный, как молоко. А когда рассеялся — ни домов, ни людей. Только ямы в земле, будто гигантские черви поработали. И дым чёрный над ними стоял.

Тишина вокруг костра стала звенящей. Даже Гжегож перестал точить нож и поднял голову, вглядываясь в темноту за пределами света.

— Выдумки, — всё с тем же скепсисом пробурчал Стефан, но в его голосе уже не было прежней уверенности, он звучал тонко и почти жалобно.

— Может, и выдумки, — тихо сказал Заглоба, привлекая к себе всеобщее внимание. Все смотрели на него — молодого, но не по годам серьёзного шляхтича, в глазах которого горел холодный огонь. — Но я сегодня на дозоре видел... птиц. Над рекой. Большие, слишком большие. И летали как-то... не так. Круги нарезали, будто что-то высматривали. Или ждали. Они не кричали, не каркали — просто молчали и кружили.

— Птицы и есть птицы, — пожал плечами Ясь, но по его лицу пробежала тень беспокойства. — Может, просто стервятники.

— Всякое бывает в мире, — философски заметил Мацек, затягиваясь самокруткой. — Но наше дело — приказ выполнить. А там будь что будет. Трусам и совам под крышей не место.

Разговор постепенно затих, сменившись тягостным молчанием. Солдаты завертывались в плащи, пытаясь хоть как-то согреться и забыться во сне, который не приходил. Но Заглоба ещё долго лежал без сна, глядя на отсветы костров на лицах товарищей, которые казались чужими и далёкими. Он думал о странных птицах, о шепотах про пропавшие деревни и о том, что завтрашний бой может преподнести куда более страшные сюрпризы, чем оркские ятаганы и дисциплинированные фаланги.

Воздух был наполнен не только запахом дыма, но и предчувствием беды, тяжёлой и необъяснимой, словно тишина перед бурей, когда даже ветер замирает, ожидая удара. Где-то там, в темноте, таилась опасность, которую он не мог назвать, но чувствовал всем существом. И завтра они должны были встретиться с ней лицом к лицу.