Read the book: «Штурм по расписанию»
Штурм по расписанию.
глава 1
Зеленый чай не заваривают кипятком.
Тимур смотрел, как сержант Петренко снимает закопченный котелок с горелки и, не давая воде остыть, швыряет в бурлящую жижу щепоть чайных листьев. Листья мгновенно сварились, отдавая воде цвет ржавой олифы.
— Петренко, — Тимур говорил тихо, стараясь не повышать голос. — Я же просил. Восемьдесят градусов. Иначе он горчит. Как хина.
Петренко хмыкнул, вытирая пот со лба рукавом пыльного комбинезона. Под рукавом блеснула татуировка — оскал пятнистого ягуара.
— Да мне по барабану, товарищ лейтенант. Главное, чтоб кипяток. Глотку дерет — значит, микробов убивает.
Он налил мутную, темно-коричневую жидкость в две алюминиевые кружки. Одну пододвинул Тимуру.
В дувале пахло кизяком и разогретой на солнце глиной. Муха-жужжалка с сухим треском билась о мутное стекло, затянутое изнутри рваным целлофаном.
На топчане, в углу, сидел пленный.
Его привели час назад. Связали пеньковой веревкой, но веревка была гнилая, и пленный сам перевернул руки так, чтобы узел не тянул жилы. Лицо в глубоких морщинах, кожа цвета дубленой парчи. Просторный, застиранный до серости перан-тунбан.
Тимур сделал глоток. Чай был отвратительным. Горьким, вяжущим, с привкусом алюминия и песка. Песок скрипел на коренных зубах, как толченое стекло.
— Имя, — Тимур перешел на дари. Голос ровный. Как учили в школе переводчиков в Балашихе.
Пленный медленно поднял глаза. В черных, выцветших на солнце зрачках не было ни страха, ни фанатичного блеска, о котором писали в сводках Политуправления. Только усталость.
— Воды дай, бача.
Тимур кивнул Петренко. Петренко, матерясь сквозь зубы, плеснул из бидона в эмалированную кружку с отбитой эмалью. Пленный пил жадно.Вода текла по бороде, капала на воротник.
— Мохаммад. Юнус-хан.
— Оружие где?
Тимур с силой вдавил перо в бумагу. Дешевая «Радуга» снова дала течь. Густая фиолетовая капля просочилась сквозь трещину в пластиковом корпусе, окрасив подушечку указательного пальца. Он машинально вытер его о штанину, оставив на пыльной ткани лиловый мазок.
Поднял глаза.
Точно такие же застарелые, въевшиеся в папиллярные узоры фиолетовые разводы покрывали средний и указательный пальцы Мохаммада.
Старик- не дехканин.Скорее всего -учитель.
Мохаммад усмехнулся. Уголками губ.
— Оружие... Вы, шурави, всё ищете чужие руки. Думаете, это дядюшка Сэм из Вашингтона научил моего племянника стрелять из «Ли-Энфилда».
Тимур молчал. Ждал.
— Ваш майор вчера снес бульдозером стену старого кладбища в Зенджане. Чтобы ваши БТРы развернуться могли. Сказал, мертвым всё равно. — Мохаммад говорил тихо, с хрипотцой. — Мне не нужны американские доллары, чтобы взять камень и заделать проломы. Я беру камень, потому что ваши гусеницы давят кости моего деда.
Тимур сжал ручку. Пластик треснул. Пружинка выскочила и звякнула о глинобитный пол, покатившись под топчан.
В Москве, на Хорошевке, аналитики чертили стрелки. Писали про финансовые потоки из Эр-Рияда. Про лагеря пакистанской разведки ISI под Пешаваром. Удобная схема.
Но здесь, в этом провонявшем мочой дувале, схема рассыпалась в пыль.
— Вы привезли трактора, лейтенант. — Мохаммад наклонился вперед. — Но не привезли воду. Сказали женщинам снять чадру, но не дали работы. Расстреляли моего брата за молитву над умершим. Вы не спросили, хотим ли мы жить по вашим книгам.
— Зачем ты улыбаешься? — вырвалось у Тимура.
Мохаммад посмотрел на него. Долго.
— Вы спешите. Строите планы на пятилетку. Торопитесь сделать нас счастливыми до зимы. А мы никуда не спешим. Горы стояли до вас. Будут стоять после. Вы устанете стрелять раньше, чем мы устанем умирать.
Дверь распахнулась. Петли из автомобильных рессор взвизгнули, как резаная свинья.
Майор Соколов. Пыльный комбез, автомат на груди. Пахло от него махоркой, оружейным маслом и вчерашним кислым перегаром.
Окинул дувал. Тимур бледен. Пленный спокоен. Блокнот пуст. Ручка сломана.
— Добился чего, филолог?
Тимур сглотнул. Ком застрял в горле.
— Молчит, товарищ майор. Гражданский. Учитель.
Соколов подошел к Мохаммаду. Достал из кармана нож с наборной рукоятью. Шагнул за спину. Одним движением перерезал пеньковую веревку.
Мохаммад опустил руки. Растер запястья. Встал. Потянулся к брезентовой сумке на столе.
— Иди, учитель. — Соколов говорил по-русски, зная, что тот поймет. — Скажи своим: еще раз тронут моих ребят, пришлю не переводчика. Пришлю «Грады».
Мохаммад перекинул лямку через плечо. У двери остановился. Кивнул Тимуру.
Шагнул в слепящий зной.
Соколов тяжело опустился на топчан. Достал «Беломор». Спичка чиркнула с третьей попытки.
— Почему отпустили? — Тимур смотрел в земляной пол, где лежала пружинка от ручки.
— Если будем шлепать каждого учителя, патронов не хватит. И Москва велела доверие завоевывать. Вот и завоевываем.
Соколов затянулся. Дым повис под потолком сизым, тяжелым облаком.
— Ты ведь его не допрашивал, Тимур. Ты его слушал.
Тимур молчал. Смотрел на свои руки. На указательном пальце чернильное пятно.
— Ничего. Это проходит. Или ломает. Собирайся. В Герате мясорубка.
Тимур поднял глаза.
— Исмаил-хан поднял кишлаки, — Соколов стряхнул пепел на глину. — Пятая танковая бригада афганцев перешла к духам. Советников режут. В штабе дивизии наших поставили лицом к стенке.
Петренко, стоявший у двери, перестал ковырять в носу.
— Товарищ майор... а как же интернациональный...
— Заткнись, Петренко. — Соколов сплюнул. — Проверь магазины. Выдвигаемся к штабу.
Кузов «Урала» трясло на ухабах.
Тимур сидел на кожухе колеса, держась за ржавый борт. Рядом Петренко механически тер автомат промасленной тряпкой. Тряпка почернела от копоти. Петренко продолжал тереть. Вверх-вниз. Затворная рама блестела.
Над Гератом поднимался черный, жирный дым.
Мятеж. Регулярные части афганской армии, те, что вчера пили чай с советниками, повернули штыки. Вырезали тех, кого называли братьями.
Петренко сплюнул за борт. Слюна высохла на раскаленном металле. Пытался отколупнуть присохшую к подошве берца жвачку. Ноготь сломался, пошла сукровица, но он продолжал ковырять, глядя на удаляющийся дым.
В кабине «Урала» взвизгнула рация Р-123.
Тимур надел наушники. Подкрутил тумблер громкости.
Сквозь статический шум, сквозь треск помех пробивался голос.Голос был спокойный, чуть хриплый. С легким украинским акцентом.
— ...товарищи, не стреляйте в нас. Мы сдаемся. Повторяю, мы сдаемся. Выходим без оружия...
Тимур замер. Он знал этот голос. Капитан Сидоренко. Советник из штаба дивизии. Вчера утром они вместе пили чай, и Сидоренко жаловался, что жена не присылает посылки с салом.
— ...не стреляйте, братья. Выходим с белым флагом... — голос Сидоренко повторял одну и ту же фразу. Монотонно. Без пауз для вдоха.
Петренко перестал тереть автомат. Посмотрел на Тимура.
— Лейтенант... это ж Сидоренко. Он живой?
Тимур не ответил. Он смотрел на рацию.
Голос в наушниках продолжал звучать. Ровно. Монотонно.
И только сейчас Тимур заметил деталь, от которой по спине пополз ледяной озноб, несмотря на сорокаградусную жару.
На фоне голоса Сидоренко, ровно через каждые четыре секунды, слышался глухой, ритмичный стук.
Так стучит отрезанная голова, когда ее за волосы таскают по бетонному полу.
— Выключи это, — прошептал Петренко.
Тимур потянулся к тумблеру.
Двигатель «Урала» чихнул, глохнув на очередном ухабе, и в наступившей тишине, до того как Тимур успел выдернуть штекер, из динамика рации, на максимальной громкости, раздался короткий, влажный смех.
ГЛАВА 2
Металлический бегунок соскочил с направляющей. Зубья молнии на комбинезоне ефрейтора Бойды разошлись, обнажив грязную майку-алкоголичку и синюю татуировку в виде эмблемы ВДВ. Бойда выругался, сплюнул вязкую слюну на раскаленный асфальт и начал с силой вбивать собачку обратно пассатижами.
Громов смотрел на это молча.
Ферганская долина в августе была не полигоном, а духовкой. Воздух дрожал над бетонкой, искажая силуэты выстроенных в ряд БМД-2. От машин тянуло тяжелым, сладковатым запахом разогретого масла и горячей резины.
Громов перевел глаза на старшину Привалова.
Каптенармус стоял в жидкой тени от борта головной машины, ковыряя спичкой в гнилом зубе. От него несло кислым потом, хозяйственным мылом и дешевыми папиросами.
— Я просил разгрузки, старшина, — Громов говорил тихо, почти не разжимая губ, чтобы не глотать пыль. — А не эти брезентовые сидушки.
Привалов вынул спичку, осмотрел почерневшую головку и бросил в пыль.
— По штату положено РД-54, товарищ полковник. Разгрузочных жилетов на складе номер четыре нет. Снабжение округа прислало то, что было по разнарядке.
— В горах с этим брезентом они за сутки сотрут ключицы до кости. И звенеть будут при каждом шаге, как цыганский табор. Снайперу даже прицел наводить не надо — на слух возьмет.
— Приказ начальника тыла, — Привалов пожал плечами, и брезент на его плечах скрипнул. — Я кладовщик, а не волшебник. Хотите афганские разгрузки — пишите заявку в Москву. Через полгода, может, пришлют.
Громов не ответил. Он пошел к строящейся роте.
Новобранцы стояли по стойке смирно. Пот катился по загорелым шеям, впитываясь в тугие подворотнички, делая их тяжелыми и липкими. Рядовой Сыров, стоявший вторым во взводе, украдкой пытался отскрести штык-ножом присохший к берцу кусок птичьего помета. Нож скрежетал по коже.
— Сыров, оставь в покое сапог.
Сыров вздрогнул, замер, вытянув руки по швам. Штык-нож звякнул о пряжку ремня.
Громов подошел к нему, выдернул из-за пояса автомат АКС-74. Оттянул затвор. Заглянул в ствольную коробку.
— Кто чистил?
— Я, товарищ полковник, — хрипло ответил Сыров.
— Это не оружие, Сыров. Это консерва. Ты зачем консервационную смазку не снял? В горах, при плюс сорока, эта хуйня превратится в клей. Пыль налипнет, и первый же выстрел разорвет ствол. Разобрать. Промыть керосином. Сухой тряпкой вытереть.
— Есть.
Громов вернул автомат. Прошел вдоль строя. Смотрел не на лица, а на экипировку. Ботинки с высоким берцем, которые в горах сотрут ноги в кровь за три дня. Фляги с резиновыми прокладками, которые рассохнутся на солнце и будут течь. Подсумки, в которые не влезут магазины от «Сайги», если придется поднимать с земли трофейное оружие.
Ефрейтор Бойда за спиной Громова наконец вогнал бегунок на место. Потянул вверх. Молния зажевала нитку и встала намертво, разрезая комбинезон по диагонали. Бойда матерно выдохнул, бросил пассатижи в ящик ЗИПа и пнул гусеницу.
Громов дошел до конца строя. К нему подошел капитан Орлов, начальник штаба полка. В руках Орлов держал планшет с картами.
— Леш, — Орлов говорил не глядя на него, разглядывая строй. — Карты получил.
— И?
— Пятидесятого года. Топографы снимали.
Громов посмотрел на планшет.
— В пятидесятом там кишлаки были по три двора. А сейчас там аулы на тысячу человек. И дорог, которые нарисованы на карте, в реальности нет. Там осыпи.
— В штабе дивизии сказали, других нет. Спутниковые снимки засекречены, нам не положено.
Громов сплюнул в пыль. Пыль скрипнула на зубах.
— Пиши рапорт, Серёж. На имя комдива. Требую замены снаряжения и актуализации картографического материала.
— Бумагу в штабе пустят на самокрутки, Леш. Ты же знаешь.
— Знаю. Пиши. Чтобы потом, когда будем грузить их в цинк, у нас была копия рапорта с входящим номером.
Орлов кивнул. Сунул планшет под мышку.
— Куда идем-то, командир? Хоть намекни. Туркестанский округ гоняет нас по пескам, а в самолетах уже сидят десантники из Пскова.
Громов посмотрел на юг. Там, за пыльной дымкой, начинались горы. Гиндукуш.
— Туда, где снег не тает, Серёж. И где нас никто не ждет.
В кабинете на Хорошевском шоссе пахло укропом и уксусом.
Запах просачивался через вентиляционную решетку из соседней комнаты, где майор Козлов третий час подряд жевал соленые огурцы и читал сводки из Кабула. Хруст стоял такой, будто кто-то дробил гравий челюстями бульдозера.
Савельев сидел за столом, придвинув к себе пишущую машинку «Ока».
Клавиши залипали. Буква «р» западала каждый раз, когда он бил по ней с силой. Приходилось поддевать ее ногтем большого пальца. Ноготь уже саднил.
На столе лежали три папки. Зеленая — с вырезками из кабульских газет «Анвар-и-Хальк». Синяя — с переводами перехваченных радиопереговоров пакистанской разведки ISI. И красная, в которой лежал черновик аналитической записки для полковника Воронова.
Савельев вставил в каретку лист плотной, желтоватой бумаги. Прокрутил валик. Звук трещотки прокатился по пустому кабинету.
«...фракция "Хальк", опираясь на радикализированную пуштунскую молодежь, проводит линию на форсированное раскулачивание, что в условиях племенной структуры ведет к тотальной изоляции режима...»
Он остановился. Посмотрел на экран монитора ЭВМ «Искра-226», стоящего в углу. Экран был темным, только в центре мигал зеленый курсор. Система ждала ввода данных, но Савельев не спешил.
Если написать правду — что Амин режет своих и чужих, но не является агентом Вашингтона, а просто пуштунским националистом, который цинично шантажирует Москву, играя на страхах стариков в Политбюро, — Воронов завернет записку. Скажет: пораженчество. Недооценка угрозы.
Если написать то, что ждут — что Амин потерял контроль над страной и готов сдать военные базы НАТО, — это станет тем самым гвоздем, которым прибьют крышку. Основанием для ввода Ограниченного контингента.
Савельев нажал на клавишу. Буква «р» снова застряла. Он поддел ее ногтем. Клавиша выскочила с глухим щелчком.
Дверь кабинета открылась.
Вошел Козлов. В руке он держал граненый стакан с чаем и надкушенный соленый огурец.
— Пишешь приговор, Игорек? — Козлов сел на край стола, стряхивая крошки на красную папку.
— Пишу аналитику, — Савельев не отвлекался от машинки. — Ты бы, Валера, жевал тише. У меня от твоего хруста в голове ритм сбивается.
— Огурцы хорошие. Жена с дачи привезла. Бочковые. — Козлов откусил еще кусок. — Слушай, а ты про ISI пишешь? Про то, что пакистанцы не просто закрывают глаза на караваны, а сами их формируют?
— Пишу.
— Зря. Воронов это вычеркнет. Ему не нужно, чтобы пакистанцы были умные. Ему нужно, чтобы они были марионетки ЦРУ. Если пакистанцы умные, значит, они играют в свою игру. А если марионетки — значит, это американская провокация, и мы обязаны вступить, чтобы защитить южные рубежи. Понимаешь разницу?
Савельев перестал печатать. Посмотрел на Козлова.
— Понимаю. Поэтому я и пишу про марионеток.
— Молодец. — Козлов допил чай, поставил стакан на стол. — А про то, что Амин не предатель, а просто параноик, который боится, что его убьют свои же, писать будешь?
— Нет.
— Правильно. Параноиков у нас и в Кремле хватает. Им зеркало не нужно.
Козлов встал, забрал свой стакан и огурец, и пошел к двери. У порога остановился.
— Кстати. Из шифровального звонили. Сказали, идет пакет с грифом «Особая важность». От «Кедра».
Козлов вышел.
Савельев остался один. Посмотрел на красную папку. Достал из ящика стола пачку «Мальборо», вытряхнул сигарету, сунул в зубы. Прикурил. Дым был горьким, с привкусом контрабандного табака.
Дверь открылась снова.
Вошел лейтенант из шифровального отдела. Верхняя губа его блестела от пота, несмотря на гудящий под потолком кондиционер. В руках он держал тонкую папку из серого картона.
— Товарищ майор. Из Центра.
Лейтенант положил папку на стол. Сургучная печать с двуглавым орлом была уже сорвана — вскрывали в шифровальном, проверяли на наличие химикатов.
Савельев кивнул.
Лейтенант козырнул и вышел, аккуратно прикрыв дверь.
Савельев стряхнул пепел в стеклянную пепельницу. Открыл папку.
Внутри был один лист. Телеграфная лента, наклеенная на стандартный бланк ГУ ГШ. Буквы были неровными, прыгающими — аппарат в резидентуре, видимо, снова заедало.
Он пробежал глазами по строчкам.
«Агент "Кедр". 10 сентября. Кабул. Дворец Арг. Состоялась закрытая встреча Х. Амина с временным поверенным в делах США Б. Амстутцем. Без протокола. Без переводчиков МИД. Присутствовал только личный переводчик Амина. Обсуждение смены вектора. Детали неизвестны. Источник отмечает нервозность Амина. Конец связи.»
Кондиционер над головой издал скрежещущий звук провернувшейся шестеренки и замолчал. Воздух в комнате сразу стал неподвижным, тяжелым.
Савельев смотрел на ленту.
Без переводчиков МИД. Значит, Амин боялся, что ХАД или советники запишут разговор. Значит, он действительно говорил о чем-то, что нельзя было фиксировать. О базах? О поставках? Или просто просил зерна и патроны, шантажируя уходом к американцам?
Он медленно потянулся к телефону с засекреченной связью ВЧ. Снял трубку.
В трубке шипела статика.
— Товарищ полковник, — сказал Савельев, глядя на красную папку. — Амин встретился с Амстутцем. Без наших ушей.
В трубке повисла тишина. Долгая. Такая долгая, что Савельев успел услышать, как на соседнем столе, в пепельнице, догорает брошенная им сигарета. Огонек добрался до ацетатного фильтра, и пластик начал плавиться, источая тошнотворный, сладковатый смрад паленой целлюлозы и уксусной кислоты.
В трубке сухо хрустнуло.
— Без наших ушей, — голос Воронова был плоским, как лист кровельного железа. — Понятно.
Савельев молчал. Едкий дым от фильтра щипал глаза, заставляя их слезиться. Он часто моргал, глядя на красную папку.
— Переписывай записку, Игорь, — сказал Воронов. — Убирай про племенную структуру. Пиши про смену вектора и американские базы. И пиши рапорт на командировку. Завтра в восемнадцать ноль-ноль борт на Баграм. Будешь координировать «Зенит» на месте.
Щелчок. Короткие гудки.
Савельев медленно опустил трубку на рычаг. Посмотрел на пепельницу. Черный, оплавленный окурок тлел, намертво прилипнув к стеклу.
Он протянул руку, взял граненый стакан с остывшим чаем и вылил его прямо в пепельницу.
Вода зашипела, и мокрый серый пепел полез через край, пачкая полировку стола.
Глава 3
Щелчок.
Сухой, короткий, как ломается грифель карандаша.
Хафизулла Амин расколол фисташку большим и указательным пальцами. Скорлупа треснула ровно по шву. Он вынул ядро, смахнул крошки с безупречно отглаженных брючных стрелок и отправил орех в рот. Щелкнул следующей. Сжимал скорлупу с усилием, точно мандибулы муравья-листореза, перерезающего жилку фикуса. Механически. Без эмоций. Горка пустых скорлупок на краю хрустальной пепельницы росла, но ни одна крошка не падала на полировку стола.
Тимур сидел на приставном стуле, прижав блокнот к колену. Дерматин обложки нагрелся и лип к ладони. Кондиционер в углу издавал предсмертный хрип, но прохладу не давал. Воздух в приемной дворца Арг стоял густой, спертый, пахнущий розовой водой и паленым фреоновым маслом.
За низким резным столом сидели трое.
Нур Мохаммад Тараки медленно водил пальцем по краю пиалы. Кожа на его руке была тонкой, как пергамент, покрытой старческими пятнами. Он смотрел на муху, ползущую по ножке сахарницы.
Напротив него, откинувшись в плетеном кресле, сидел советник посольства Мазуров. Льняная рубашка потемнела от пота на спине и под мышками. Мазуров то и дело доставал из нагрудного кармана клетчатый платок и промакивал шею, где над тугим подворотничком нависала красная, налитая кровью складка. От него несло одеколоном «Саша» и вчерашним коньяком.
— Нур Мохаммад, — Мазуров говорил с хрипотцой, с той специфической интонацией партработника, привыкшего выступать с трибун. — Москва внимательно следит за ходом земельной реформы в провинциях. Товарищ Брежнев лично интересовался на последнем заседании, как проходит распределение гектаров среди безземельных крестьян в Кандагаре. Цифры нужны. Не стихи.
Тараки медленно поднял глаза от мухи. Улыбнулся. Улыбка была вялой, не затрагивающей глаз.
— Земля, Павел... — Тараки запнулся, вспоминая русское имя советника, — Степанович. Земля как женщина. Ее нельзя брать силой. Ее нужно уговорить. Крестьяне в Кандагаре пока присматриваются. Они ждут, когда земля сама попросит их рук.
Тимур перевел. Старался держать голос ровным, нейтральным, но на слове «попросит» чуть запнулся. В пушту Тараки использовал идиому, которая скорее означала «когда земля созреет для плуга», но Мазуров терпеть не мог, когда переводчики уходили в поэзию.
— Присматриваются, — повторил советник, тяжело вздыхая и снова хватаясь за платок. — Но время не ждет, товарищ председатель. Кулаки и муллы не будут ждать. Они уже сеют смуту. Нам нужны конкретные цифры. Сколько гектаров роздано? Сколько создано кооперативов?
Амин перестал чистить фисташки. Он аккуратно вытер пальцы о бумажную салфетку, сложил ее ровным квадратом и положил рядом с горкой скорлупы.
— Цифры будут, Павел Степанович, — сказал Амин по-русски. Его русский был твердым, с жесткими согласными, выученный в Колумбийском университете, но с легким, неуловимым американским прононсом. — Мы завершим перераспределение к зиме. Те, кто сопротивляется, будут исключены из процесса.
— Исключены? — Мазуров нахмурился, вытирая лоб. — В каком смысле, Хафизулла? Мы же договаривались: убеждение, разъяснительная работа. Никаких репрессий против середняков. Это оттолкнет племенных вождей.
Амин посмотрел на советника. Его глаза были темными, неподвижными, как два куска антрацита.
— Сорняк не убеждают, Павел Степанович. Его вырывают. Чтобы пшеница росла.
Тимур перевел фразу дословно. Шея под воротником рубашки вспотела. Капля пота скатилась по позвоночнику, щекоча лопатку.
Мазуров поморщился, как от зубной боли.
— Хафизулла, товарищ Амин, — он подался вперед, и кресло под ним жалобно скрипнуло. — Давайте без этих... агрономических метафор. Я говорю о политической стабильности. В Герате опять перестрелки. В Пактии убили двух наших инструкторов. Москва требует консолидации партии. Фракция «Парчам» должна быть возвращена в правительство. Без этого мы не сможем обосновать дальнейшие поставки зерна и техники.
В комнате повисла тишина. Только в углу, из треснувшей трубы кондиционера, капала вода в цинковое ведро.
Плинк.
Плинк.
Тараки опустил голову, снова глядя на муху. Он казался очень старым и очень уставшим человеком, которого заставили играть в сложную игру, правил которой он уже не помнил.
Амин медленно налил себе чай из серебряного чайника. Струя была тонкой, янтарной. Он не стал брать сахар щипцами. Достал из кармана пиджака маленький целлофановый пакетик с кусковым сахаром-набатом, отломил кусок и положил его себе в рот, прямо на коренные зубы. Теперь он будет пить горячий чай через сахар, как делают в кишлаках, чтобы не обжечь горло.
— «Парчам» предал революцию, — сказал Амин, не глядя на Мазурова, а глядя на струю чая. — Они писали доносы в Москву. Они саботировали приказы. Если мы вернем их в правительство, народ подумает, что мы слабы. А слабых здесь не уважают, Павел Степанович. Здесь уважают только силу.
— Это не народ так подумает, это вы так думаете! — Мазуров повысил голос, и на его шее вздулась вена. — Лейтенант, переведите товарищу Амину, что Москва считает примирение фракций условием номер один. Условием, понимаете? Без этого...
Тимур открыл рот, но Амин поднял руку. Жест был легким, почти незаметным, но Мазуров осекся.
— Я понял, Павел Степанович, — мягко сказал Амин. — Вы устали. В Москве жарко, а у нас еще жарче. Давайте мы не будем портить друг другу пищеварение политикой перед обедом. Нур Мохаммад подготовил для вас подарок.
Тараки вздрогнул, словно проснулся, и кивнул.
— Да, да. Подарок.
В дверь постучали. Вошел слуга в белом халате, несший плоскую деревянную шкатулку, инкрустированную лазуритом. Он поставил ее на стол перед советником и так же бесшумно вышел, пятясь спиной.
Мазуров, все еще красный от раздражения, открыл шкатулку. Внутри, на подушечке из зеленого бархата, лежал старинный кинжал-пешкабз. Рукоять из слоновой кости, лезвие с тонкой, волнистой гравировкой.
— Это из коллекции моего деда, — тихо сказал Тараки. — Дамасская сталь. Пусть он напоминает вам, что афганский народ умеет быть благодарным друзьям.
Мазуров смягчился. Он достал кинжал, провел пальцем по лезвию.
— Спасибо, Нур Мохаммад. Это... это очень ценно. Я передам его в музей истории партии, с вашей дарственной надписью.
Амин смотрел на кинжал. Уголок его губ дрогнул.
— Осторожно, Павел Степанович, — сказал он. — Он очень острый. Можно порезаться, если не знать, как держать рукоять.
— Я не в первый раз держу в руках холодное оружие, Хафизулла, — усмехнулся советник, вкладывая кинжал обратно в шкатулку и захлопывая крышку. — Ладно. На сегодня достаточно. Завтра в десять утра встречаемся в министерстве обороны. И, прошу вас, подготовьте сводку по Кандагару. Цифры, а не поэзию.
Мазуров тяжело поднялся, кряхтя, поправил ремень. Тимур и Амин встали одновременно. Тараки остался сидеть, глядя в пустую пиалу.
— До завтра, товарищи, — бросил советник и направился к двери.
Тимур поспешил следом, сунув блокнот под мышку. У самого порога он на секунду обернулся.
Амин стоял рядом с Тараки. Он наклонился к уху старого председателя и что-то тихо говорил. Тараки кивал, медленно, покорно, как ребенок, которому объясняют, почему нужно ложиться спать. Амин положил руку на плечо Тараки. Рука лежала тяжело, пальцы были растопырены, словно когти хищной птицы, вцепившейся в добычу.
Дверь закрылась.
В коридоре было прохладнее. Мраморный пол прохладно касался подошв туфель. Мазуров шел впереди, тяжело ступая, и его дыхание со свистом вырывалось из ноздрей.
— Лейтенант, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Вы как-то странно переводили в конце. «Сорняк вырывают». Он правда так сказал?
— Так и сказал, Павел Степанович. Дословно.
— Фанатик, — прошипел советник, вытирая шею. — Упрямый, тупой фанатик. С такими далеко не уедешь. Надо будет написать шифровку Андропову. Пусть надавят на Тараки, чтобы тот приструнил своего премьера. Иначе мы тут увязнем в крови по уши.
Тимур шел сзади, глядя на мокрое пятно на спине советника. Ему хотелось сказать. Сказать, что Амин не фанатик. Что Амин — это машина. Что когда Амин чистил фисташки, он смотрел не на орехи, а на горло Тараки. Что слово «сорняк» в его лексиконе означает не кулаков, а самих халькистов, которые кажутся ему недостаточно преданными.
Но он промолчал. Потому что знал: Мазуров не услышит. Советник видел мир через призму директив ЦК, через отчеты о валовом сборе хлопка и тоннаже поставленной муки. Для него Афганистан был большой, непослушной стройкой, которую нужно было просто получше организовать.
Они дошли до поворота в жилое крыло дворца. У массивных дубовых дверей, ведущих в личную половину Тараки, стояли два гвардейца. Высокие, в оливковых беретах, с автоматами Калашникова на груди.
Мазуров кивнул им, проходя мимо. Гвардейцы даже не моргнули, глядя прямо перед собой.
Тимур остановился.
Он отстал от советника на пару шагов и смотрел на дверь. На тяжелую, резную древесину ореха, покрытую лаком. И на металл.
Справа от косяка, на уровне пояса, блестела свежей, неокисленной сталью тяжелая дверная проушина. Вторая часть, скоба, была прикручена к самой двери.
Тимур перевел глаза на пол. На темно-бордовом ворсе туркменского ковра, прямо под дверью, лежали мелкие, светлые опилки. Свежие. Срез древесины еще не успел потемнеть от пыли.
Он снова посмотрел на проушину. Она была прикручена не изнутри. Она была прикручена снаружи.
На двери личных покоев президента Демократической Республики Афганистан, с наружной стороны, только что установили запор для навесного замка. Тараки больше не мог закрыть свою спальню изнутри. Теперь его могли запереть снаружи.
— Рустамов! Вы идете? — окликнул его Мазуров, уже стоя у лифта и нажимая кнопку вызова.
Тимур моргнул, отрываясь от опилок.
— Иду, Павел Степанович.
Он догнал советника. Двери лифта с тихим шуршанием разъехались, выпуская волну затхлого, кондиционированного воздуха. Тимур шагнул в кабину, и пока двери закрывались, отрезая их от коридора, он успел увидеть, как один из гвардейцев у дверей Тараки медленно, почти лениво, снял автомат с предохранителя
Щелчок металла в гулкой тишине мраморного коридора прозвучал как срабатывание реле в распределительном щитке.
Двери лифта сомкнулись.
Мазуров сунул руку в карман, доставая пачку «Мальборо».
— Огня нет, лейтенант?
Тимур пошарил в брюках. Пальцы нащупали холодный пластик зажигалки и слипшуюся от жары пачку «Космоса».
Он щелкнул колесиком. Искры чиркнули по кремню, но огонь не дал. Газ кончился. Внутри прозрачного резервуара плескалась жалкая капля жидкости.
— Держи, — Тимур протянул зажигалку и пачку.
Мазуров поморщился, выудил из кармана свои «Мальборо».
— У тебя газ кончился, лейтенант. Совсем вы, переводчики, за хозяйством не следите.
Советник достал собственную массивную бензиновую Zippo. Щелкнул крышкой. Огонь вспыхнул ровно, без копоти. Мазуров прикурил, глубоко затянулся, выпуская сизый дым прямо в вентиляционную решетку кабины. Табачная гарь смешалась с запахом его пота и одеколона «Саша», образуя в замкнутом пространстве тошнотворный, липкий коктейль.
Лифт шел вниз. Тросы гудели где-то в шахте, вибрируя через металлические стенки прямо в подошвы туфель.
— Знаешь, что мне в этом Амине не нравится, Тимур? — Мазуров стряхнул пепел на пол кабины, прямо на мраморную крошку. — Не то, что он фанатик. Фанатики предсказуемы. Мне не нравится, что он ногти стрижет.
Тимур посмотрел на него.
— Ногти?
— Ага. Коротко. Под самый корень. У него на пальцах вообще кожи вокруг ногтя почти нет. Как у хирурга. Или у мясника. Не люблю таких. От них всегда кровью пахнет.
Лифт дернулся и остановился. Двери разъехались с лязгом.
Снизу ударил тяжелый, расплавленный зной кабульского двора. Солнце висело в зените, белое, как перегоревшая лампочка накала.
У крыльца стоял посольский «Уазик» с тонированными стеклами. Водитель, прапорщик из охраны, сидел в открытой кабине, спиной к ним. Он ковырял перочинным ножом в замке зажигания, пытаясь поддеть застрявшую там спичку.
Мазуров спустился по ступеням, щурясь от света, и бросил недокуренную сигарету в пыльную клумбу с засохшими розами.
— Погнали, Сидоренко. В гостевой дом. Мне еще сводку по Кандагару читать, а у меня от их чая изжога, — Мазуров открыл заднюю дверь и нырнул в прохладный салон.
Тимур остановился у подножки. Посмотрел на прапорщика.
Сидоренко наконец выковырял спичку, сдул с нее деревянную труху и вставил обратно в зажигание. Повернул ключ. Стартер взвыл, но мотор не схватил. Прапорщик выругался, ударил ладонью по панели приборов.
