Read the book: «Семьдесят третий»

Глава 1

В кабинете отца всегда было слишком жарко. Жар шёл от жаровен, в которых вечно что-то булькало, и этот запах варева впитывался во всё: в занавески, в пергамент, в мою кожу.

Отец сидел за столом и пересчитывал металлические жетоны. Это были «души» — единственная валюта для сделок в Преисподней. Он не посмотрел на меня, пока не закончил счёт.

— Лорд расширяет обоз, — сказал он, аккуратно складывая жетоны в кожаный мешочек. — Им нужны люди, которые не путают право и лево и могут прочитать приказ без запинки.

— В Легион? — Я пытался придать мужественности голосу.

— Да. Там из тебя сделают человека. Или мясо. В любом случае здесь ты только переводишь бумагу и еду. — Он наконец поднял глаза — обычные, уставшие от бытовых проблем глаза. — В полдень придёт сержант из службы снабжения. За тебя дадут арбалеты для охраны поместья. Это честная сделка.

Он подвинул ко мне пустой лист и перо.

— Заполняй бланк. Пиши: имя, возраст, Дом.

У меня болела шея — вчера мачеха заставила меня несколько часов переписывать нудный трактат о строении печени инкуба. Пальцы всё ещё были в чернильных пятнах. Вывел, стараясь, первую букву. Знал: если капну кляксу на чистый лист, отец даст затрещину.

Чернила были густыми, дорогими, они охотно ложились на грубую бумагу.

— Возраст: восемнадцать, — продиктовал я сам себе.

— Допиши: «Передаётся в распоряжение инженерной службы восьмого легиона в счёт уплаты за три тяжёлых арбалета», — добавил отец. Он отложил жетоны и посмотрел на лист. — Пиши разборчиво. Если интендант не сможет прочитать твоё имя, он решит, что я подсунул ему неграмотное мясо. А я не люблю, когда мою репутацию ставят под сомнение.

Каждое слово ложилось на бумагу как гвоздь. «В счёт уплаты». «Три арбалета».

— Готово, — я отложил перо. Кончик его окончательно расщепился, оставив в конце крошечную кляксу.

Отец подошёл, взял лист за край и подул на чернила. Запах его дыхания — горькие травы и застарелая магия — на мгновение заполнил всё пространство.

— Иди, собери вещи. И не забудь записи по механике. В обозе любят тех, кто понимает, почему колесо крутится, а не просто воет от страха.

У самой двери я остановился.

— Отец?

Он уже снова потянулся к своим жетонам.

— М-м?

— Спасибо, что дал мне шанс и не отправил в шахты.

Он сухо усмехнулся, не поднимая головы.

— Твоя ценность для меня закончилась в ту секунду, когда ты не прошёл инициализацию. А легион просто заплатил за тебя больше. Ступай.

В коридоре было прохладнее, а в ушах всё ещё стоял звон монет. Я посмотрел на свои руки — глубоко въевшиеся чернильные пятна казались несмываемыми. Сделка была закрыта. Я больше не был сыном, но мне повезло в отличие от других. На серных шахтах надсмотрщики жили ненамного дольше рабов.

Я шёл к себе в каморку, и звук собственных шагов казался мне чужим. В ней воняло пылью и кислым тряпьём. Я упал на свой грязный матрас, набитый соломой, и так и лежал несколько часов без движения, впитывая запахи дома и вслушиваясь в суету за мутным пузырём маленького окна. Мыслей не осталось в голове. Только пустота.

В дверь постучал управляющий и произнёс:

— Пора.

Я поднялся, сгрёб вещи в мешок: тунику, сменные сандалии и пачку исписанных листов — и тяжёлой походкой вышел во двор, к воротам поместья.

Солнце (если это можно было так назвать — то тусклое багровое марево над горизонтом) ударило мне в глаза. Пыль от копыт и колёс на тракте уже стояла столбом.

Я хорошо помню этот момент у ворот. Там уже стояла огромная телега, запряжённая парой тяжёлых, хрипящих зверей. А рядом с ней — мачеха и сержант. Он не был похож на тех холёных демонов из высших кругов, которых я видел в гостях у отца. Он был... другим. Весь в шрамах, в кожаном доспехе, который лоснился от жира и гари.

Мачеха швырнула мне свёрток:

— Поменяй свои лохмотья. К Дому Чёрного Пламени не должно быть вопросов даже тогда, когда он избавляется от мусора.

Демон посмотрел на мой мешок и прохрипел:

— Так это ты то «грамотное мясо», за которое интендант отдал лучшие арбалеты?

Я хотел было что-то ответить, но он просто указал пальцем на заднюю часть телеги:

— Залезай. И запомни, что ты семьдесят третий по списку.

Управляющий закрыл ворота. Сухой щелчок засова.

Мы ехали по каменистой тропе.

— Слушай сюда, пацан. В Легионе ты — деталь. Если деталь скрипит — её смазывают маслом. Если ломается — выкидывают. Понял?

— Понял. А где масло брать?

Сержант остановился и посмотрел на меня.

— Масло надо воровать, малец. Или заслуживать. Умники вроде тебя меняют его на расчёты. Или на молчание. Инженерная служба — это тебе не стишки писать. Там за ошибку в расчётах могут и в корзину вместо камня посадить.

Он заржал собственной шутке, и от него пахнуло чесноком так сильно, что у меня заслезились глаза.

Я обернулся назад. Поместье отца уже скрылось за поворотом. Странно, но я не чувствовал обиды. Только холод. Сделка есть сделка. Отец получил свои три арбалета, а я… я получил шанс не сдохнуть в рабском ошейнике.

Через час мы вышли к портальной площадке. Сборный пункт легиона. Среди телег и разобранных катапульт бродили такие же, как я, — новобранцы.

Сержант привёл меня к длинному столу, за которым сидел бес с недовольным лицом, и произнёс:

— Семьдесят третий. В осадный парк.

— Покажи руки.

Я вытянул ладони. Бес схватил их и грубо перевернул.

— Мозоли от пера. Тьфу. Ничего, через месяц от рычага онагра кожа станет как подошва. В инженерную службу, к баллистам.

Бес макнул перо в чернильницу, сверился со списком и указал когтем на одну из повозок, гружённую воротами и лебёдками:

— Семьдесят третий, твоё место — у этой телеги. Стой здесь и не отсвечивай.

Я привалился к тяжёлому колесу, стараясь уйти в тень, и украдкой осмотрел площадь. Она напоминала гигантскую воронку, вырезанную в чёрном базальте. Ступени уходили вниз, к самому центру, где дрожал Портал — вертикальный разлом, источающий холодное белое гудение. Тысячи легионеров, рабы, тяжёлые обозы — всё это поглощала сияющая пустота. Ритм марша — грохот тысяч сапог — сливался в низкочастотный гул, от которого дрожали зубы. Прямо над моей головой нависала стальная станина онагра, похожая на костлявую лапу монстра.

— Смотри на небо, малой, — раздался сухой голос.

Из тени колеса отделился тощий инкуб. Он казался вырезанным из той же пыли и копоти, что покрывала всё вокруг.

— Сейчас выйдет Хозяин. Закрой глаза, а то ослепнешь. И не упади — сломаешь позвоночник. — Заржал он, глядя на меня.

В ту же секунду над площадью нависла тень. Небо стало плотным, как остывающий металл. Падший проявился в воздухе, вскрывая пространство своим присутствием. Доспехи из застывшей нефти поглощали свет. Тысячи солдат ударили копьями о щиты — взрывной звук едва не вывернул мне внутренности. Падший указал мечом на Портал, и гул разлома перерос в невыносимый вой.

В этой тьме какой-то рекрут-демон из низших, обезумев от адреналина, попытался столкнуть меня с платформы под колёса. Моя рука сама нащупала на станине тяжёлое свинцовое грузило. Коротким, резким движением я вогнал свинец в коленную чашечку твари. Сухой хруст потонул в рёве толпы. Демон повалился назад, а инкуб коротко усмехнулся:

— Добро пожаловать в Восьмой легион, Семьдесят третий.

Телега дёрнулась. Нас втянуло в белый зев Портала. Вспышка боли, ощущение, что кожу содрали и надели задом наперёд, вкус меди во рту.

Через мгновение я выплюнул серую пыль на камни. Над нами простиралось багровое небо. Пепельная равнина. Тыл земель лорда Гаапа. Место, где моя жизнь теперь стоила ровно столько, сколько было указано в реестрах.

Весь борт телеги был покрыт серым инеем. На глазах он превращался в склизкий налёт — «осадок» портала. Я попытался подняться, но пальцы онемели. Я начал тереть их друг о друга. Сухое шуршание кожи о кожу было единственным живым звуком в этой тишине.

— Семьдесят третий! — Сержант пнул меня в бедро. — Глянь на колесо.

Я заставил себя сфокусировать взгляд. Ступица была цела, но одна из спиц превратилась в серый порошок. Я коснулся дерева — оно осыпалось, как пепел из остывшего костра. Магия выжгла время в древесине за секунду перехода.

— Не стой как баран, — буркнул он. — Бери нож и иди к той груде обломков у стены казармы. Ищи дуб. Если найдёшь что-то целое — тащи. Не найдёшь — будешь спать привязанным к оси вместо колеса.

Я поплёлся к свалке. В голове всё ещё стоял низкочастотный звон, давивший на барабанные перепонки. Я разгребал гнилое тряпьё и куски ржавого железа, пока пальцы не наткнулись на что-то гладкое и холодное.

Это была кость. Массивная, серая от пыли. Я вытянул её из-под обломков оси. Следом выкатилось что-то ещё — крохотная деревянная лошадка. Грубая работа, обломанный хвост. Она пахла сухой сосной и старой столярной мастерской.

Я быстро сунул игрушку за пазуху. Колючая щепа царапнула кожу под рубахой.

— Нашёл! — крикнул я, вытаскивая кость.

Я начал соскребать ножом остатки засохшего сухожилия с сустава, чтобы кость влезла в паз ступицы.

Сержант подошёл и выхватил добычу. Взвесил на ладони.

— Бедренная кость марабута. Крепкая дрянь.

Он швырнул мне потемневший кожаный бурдюк. Тот был горячим и вонял прогорклым жиром.

— На. Это варёные жилы гончих. Пока тёплые — тянутся. Как остынут — сожмут твою кость так, что хрен отдерешь.

Я вытащил из бурдюка длинную желтоватую полосу. Она была склизкой и обжигала пальцы.

— Работаем, семьдесят третий. Я держу обод, ты мотаешь. Если натяг будет слабым — на первом же ухабе кость вылетит.

Мы возились два часа. Мне приходилось наматывать жилы восьмёркой, пропуская их через разбитые пазы ступицы и обхватывая кость. Пальцы покрылись липким, быстро застывающим жиром. Мозоли от пера лопнули, и свежая кровь смешалась с жёлтой смазкой.

— Туже! — рычал сержант. — Тяни, сучий потрох!

Когда последняя петля была затянута, сержант вытащил из телеги дубовый клин, обёрнутый в свинцовую фольгу — единственную защиту от портального тлена. Смазав его густым дёгтем, он привычным ударом вогнал дерево в паз, окончательно фиксируя кость в ступице.

— Всё. Остынет — хрен раздерешь.

Я сел на корточки, вытирая пальцы о солому. Жилы подсыхали, стягиваясь с тихим скрипом. Кость сидела намертво, словно всегда была частью этого колеса.

— Замотай тряпкой, не пачкай жилы, — бросил он, даже не взглянув на мясо под содранными мозолями моих ладоней, и проорал всем новичкам: — Все идут за мной!

И зашагал в сторону казармы.

Он завёл нас в блок. В нос резко ударил запах несвежего пота.

— Это казарма основного состава. Новички — в левое крыло.

Зал был разделён пополам. На нарах ветеранов лежали трофеи: ковры из человеческих миров, меховые накидки, гравированные доспехи. Моё место оказалось в левом крыле — голые доски и свежий соломенный матрас. Каждому полагалось тяжёлое одеяло и личный сундук с мощным железным засовом.

Сержант прошёл вдоль строя, швыряя комплекты:

— Миска, ложка, одежда. Казённое. Потеряете — выпорю. Продадите — убью. Свободны.

Я начал раскладывать вещи, когда рядом возникла тень. Старый демон со шрамом на бедре навис надо мной, загораживая свет ламп.

— Слышь, малой, — прохрипел он. — Вижу, ты домашний, чистенький. Давай заначки из дома выкладывай. Если хочешь жить нормально, то надо поделиться.

Он грубо толкнул меня плечом и потянулся к сундуку. С соседних нар лениво наблюдал однорукий.

— Хромой, завязывай, — бросил он, не вставая. — Сержант за любой кипиш нас всех на плацу до полуночи гноить будет. Отойди от мелкого, пока нам из-за тебя не прилетело.

Хромой дёрнулся, в глазах вспыхнула ярость.

— Завали пасть, чёрт! Сам знаю, что делать. А ты смотри, как бы сам по роже не получил.

Он демонстративно отвернулся и сунул пальцы под тяжёлый железный засов, готовясь рвануть крышку вверх.

Я понимал: если позволю этому Хромому запустить лапу в мой сундук, я сдохну быстрее, чем дойду до портала. Здесь нельзя было это просто так оставить.

Как только Хромой приложил усилие, я всем весом навалился на край засова в противоположную сторону. Металл сработал как идеальный рычаг. Сухой хруст костей был слышен в самом дальнем углу казармы.

Хромой взвыл так, что зазвенели миски. Он осел на пол, прижимая к груди раздробленную кисть.

Двери распахнулись, и в блок влетел Сержант.

— Что за вой? Сука, Хромой! Что происходит?

Хромой, скуля и прижимая раздробленные пальцы к груди, ткнул в мою сторону:

— Этот мелкий урод... этот щенок мне руку сломал!

Сержант посмотрел на здоровенного демона, потом на меня. Его лицо перекосило, и он зашёлся сухим, лающим хохотом.

— Тебя малец уделал? Оборжаться! Да ты не воин, Хромой, ты дерьмо сраное.

Вся казарма подхватила смех.

— Знаю я тебя, паскуда, — Сержант резко оборвал смех. — Десять нарядов на кухню. Будешь чистить котлы вместе с рабами. Всех предупреждаю: если кто-то к новичкам поживиться полезет — пойдёт к алхимикам на опыты. Им всегда нужно живое мясо. Хромой, бегом к магам-лекарям и на кухню к сержанту Гысу в подчинение. Остальные — выходим строиться на ужин.

Столовая осадного парка была небольшой — техников и инженеров в Легионе берегли больше, чем пушечное мясо из линейной пехоты, поэтому и залы здесь были не такими огромными и гулкими, как у загонщиков или мечников. Пахло тут не только варевом, но и канифолью, кислым металлом и гарью.

Я получил свою порцию и замер. В моей миске лежало настоящее мясо — жёсткое, волокнистое, но жирное — и гора густой каши, от которой шёл пар. Я ел, обжигая язык, и чувствовал странную горечь. В поместье Чёрного Пламени на столах могли стоять изысканные вина и редкие деликатесы для гостей, но «убыточному сыну» всегда доставались объедки со стола мачехи или пустая похлёбка, которую и собакам-то давать было стыдно. Там я был лишним ртом, обузой.

Здесь, в этом суровом железном чреве, мне выдали калории, потому что я был ресурсом. Инструментом, который должен работать. И это осознание — что Легион ценит меня больше, чем родная кровь — ударило в голову сильнее хмеля.

Я лежал на соломе, укрывшись одеялом. В темноте казармы я чувствовал странное спокойствие. Я больше не был «убыточным сыном». Я стал деталью огромного станка Гаапа. Глядя в потолок, я решил: я стану здесь самой незаменимой деталью. Чтобы ни один демон больше не попытался меня унизить.

Глава 2

Утро в нашем блоке началось с пинка в основание нар. Сержант прошел вдоль ряда, проверяя готовность.

— Семьдесят третий, встать! — рявкнул он. — Пойдешь в усиление к Ургу. Принимай Мелкого, Ург. Пусть учится отличать хлам от металла.

Однорукий ветеран, который пытался заступиться за меня вчера, кивнул не поднимая глаз.

— Пошли, мелкий. Работы много.

Мы спустились в нижние ярусы. Здесь воздух был густым, кислым, пропитанным запахом немытых тел и страха. Я шел за Ургом по узкому железному настилу над «ямами» — общими загонами.

Снизу, из серой полутьмы, на меня уставились сотни глаз. Я слышал, как мои сапоги чеканят шаг по решетке прямо над их головами. Вчера я сам стоял в очереди на продажу. Сегодня я был для них властью.

Ург остановился у решетки.

— Встать! — Голос ветерана был негромким, но рабы вскочили мгновенно.

Ветеран начал отбор. Он не смотрел в лица, он смотрел на суставы и ширину плеч.

— Ты. Третий справа. Седьмой. Десятый...

Я видел, как меняются те, кого выбрали. Это не была радость. Это был судорожный выдох. Попасть в Осадный парк означало, что тебя не сожрут на алтаре и не бросят под копыта кавалерии для «живого моста».

— Видишь их, Мелкий? — Ург ткнул пальцем в сторону дрожащего раба. — Для них мы — боги. В парке они будут чистить сталь и получать две миски баланды. Это рай, пацан. Следи, чтобы они об этом не забывали.

Мы выстроили отобранных рабов в шеренгу и погнали их к ангару. Гул сапог по железным настилам и шарканье босых ног заполняли пространство вокруг.

Ангар встретил нас запахом вареного жира и щелочи. Огромное пространство было забито скелетами разобранных онагров и баллист.

— Твоя работа, — Ург сунул мне тяжелый планшет с реестром. — Рабы будут таскать оси к верстакам. Твоя задача — сверять клейма. Каждая деталь имеет номер. Если в описи стоит «8-Б», а они притащили «8-А» — бей в колокол. Ошибешься, и при первом выстреле онагр разлетится в щепки вместе с тобой.

Я сел на высокий ящик. Рабы потащили тяжелые станины. А я смотрел, как Ург управляет ими одними жестами, без крика — только сухая дисциплина и страх.

Я соскреб слой запекшейся смазки с первой оси, обнажая выбитые на металле цифры. «8-Б-112». Аккуратно поставил галочку в реестре.

К полудню я понял главное: реестр в моих руках был крепче любого щита. Пока я умел читать то, чего не понимали рабы, и считать то, на что не хватало терпения у Урга, я оставался ценным кадром.

Первые две недели пролетели в бешеном темпе. Я вгрызался в работу, обучался на лету и изучал всё, до чего мог дотянуться. Оказалось, что в Осадном парке была своя библиотека — пыльное хранилище чертежей, справочников по сопротивлению материалов и трактатов о магической проводимости металлов. После ужина, когда остальные ветераны резались в кости или дрыхли, я пропадал там. Пока другие чистили клинки, я чистил свои мозги, готовясь к тому, что когда-нибудь реестр в моих руках заменит настоящий рычаг управления.

Через десять дней в блоке снова появился Хромой. Кисть у него была криво замотана грязными бинтами, а от былой спеси не осталось и следа. При каждой встрече он испуганно прятал взгляд, стараясь слиться со стеной, но я кожей чувствовал его ненависть. Он не забыл хруст своих костей. Он просто затаился, выжидая первой же возможности поквитаться — в суматохе боя или в темном углу ангара.

Но времени думать о нем не было. Начались полевые выходы, окончившиеся грандиозными учениями на полигоне.

Испытательный полигон легиона представлял собой гигантскую чашу, засыпанную серым пеплом. Воздух дрожал от жара огромных жаровен: в них прогревали становые жилы онагров, чтобы вернуть сухожилиям упругость.

Здесь я чувствовал себя насекомым среди костей гигантских машин. Ург рычал, проверяя натяжение малых жил, а я подавал ветошь. Однорукий ветеран не считал углы — он щурился на горизонт, чувствуя натяжение металла кожей.

— Подай клин, Мелкий. И не стой под рычагом, если не хочешь, чтобы тебя размазало по пеплу.

В перерыве на площадку вышла группа в лазурных плащах. Боевые маги. Среди тяжелой брони легионеров они выглядели как чужеродные пятна чистого неба. Я замер, узнав знакомый профиль.

— Ила! — крикнул я, прежде чем успел подумать.

Ург уже замахнулся для затрещины, но, увидев лазурный плащ, придержал руку. Ила остановилась. Моя старшая сестра за два года в Легионе изменилась: кожа стала мертвенно-бледной, а в глазах застыло выражение человека, который видел, как распадается материя. На поясе у неё висел короткий жезл, обтянутый кожей крылана.

Она подошла медленно, не обращая внимания на грязь под ногами.

— У тебя всё хорошо? — я сделал шаг навстречу. Голос подвел, прозвучав слишком по-детски.

— Моя искра горит ровно, — ответила она. Голос был сухим, лишенным интонаций. — Друг отца в штабе присматривает за моим обучением. А ты?

— Семьдесят третий, — вместо меня ответил Ург, вытирая руки о засаленную робу. — Осадный парк, инженерная служба.

Ила посмотрела на мою грязную рубашку, на лопнувшие мозоли и пятна дегтя. В её взгляде не было жалости — только холодная констатация факта.

— Теперь я буду за тобой присматривать, Мельхер, — отрезала она. Это имя, мое настоящее имя, прозвучало среди пепла как звук разбитого стекла. — Нас продали и вычеркнули из списков Дома. О нас там больше не говорят. Для них нас обоих нет. Отец получил за меня кучу золото, а за тебя свои арбалеты. Сделка закрыта.

Она коснулась моего плеча. Ладонь была обжигающе горячей — магия внутри неё работала как вечно включенная печь.

— Забудь тепло домашних очагов, брат. Здесь только огонь Легиона. Если ты выживешь среди этих железных костей, я найду способ перевести тебя в штабную канцелярию. Но сначала покажи, что ты стоишь больше, чем дерево, из которого сделаны эти машины.

Ила развернулась, и подол её лазурного плаща взметнул серый пепел. Она уходила к порталам, даже не оглянувшись.

Я смотрел ей вслед. Она была моей кровью, но пахла теперь так же, как этот полигон — озоном, горелой шерстью и силой.

Ург долго стоял молча, сплюнув черную слюну в пепел, а потом повернулся ко мне, и в его единственном глазу я прочел смесь испуга и нового, колючего уважения.

— Нихрена себе расклады... — прохрипел он, вытирая ладонь о штаны. — Так ты, значит, брат Илы? Одной из двадцатки боевых магов Легиона? Тех самых, что выжигают города в одно касание? Ну и дела, малец. В таком случае странно, что батя тебя не в навозную кучу выкинул, а сюда пристроил.

Он хмыкнул, пробуя на вкус мое имя.

— Мельхер... Во как. Имя-то какое потешное, как из старой книжки про королей. Был ты у нас просто Мелкий, а теперь, значит, Мельхер. Ладно, не дрейфь. Будешь для всех просто Мел. Коротко, звонко и зубы не сломаешь. Считай, это твое настоящее имя для порядочного легионера. Забудь, кем ты был в своем Доме. Там был Мельхер, а здесь — Мел, деталь осадного парка.

Он снова пнул колесо баллисты, возвращая нас в реальность.

— Хватит сопли жевать. Родство с лазурными плащами — это, конечно, броня, но если ты запорешь наводку, никакая сестра тебя из пасти Падшего не вытащит. Работаем! Плечо к рычагу, Мел!

Я кивнул. Новое имя легло на плечи как влитое, вместе с серой пылью полигона.

— Бери ключ, надо подтянуть стопор. Работаем.

Рог Командующего прервал работу. Он лениво обвел взглядом полигон.

— Стрелять по доскам — забава для ополченцев, — проскрежетал он. — Раб стоит дешевле дерева, а кричит громче. Экономим материал. Переставьте мишени.

Десятники начали сгонять рабов в кучи. Это больше не были люди, это были «площадные цели». Три группы по десять человек и две — по пятьдесят. Их не связывали: за спинами стояли надсмотрщики с заряженными арбалетами. Командующий бросил на парапет кошель с серебром.

— Тому расчету, чей камень ляжет в центр самой большой группы, — жалованье за месяц. Всем. Сейчас.

Я посмотрел в окуляр. В группе из пятидесяти человек я узнал двоих, с которыми неделю назад сверял оси в Ангаре. Те же шрамы, та же походка. Ург рычал мне в самое ухо, обдавая запахом табака и паники:

— Считай, Мел! Либо их кости, либо наши спины под плетью. Выбирай!

Пальцы дрожали всего секунду. Я прижал ладонь к холодному планшету. Чтобы выжить, я должен стать частью механизма. Я вычеркнул лица и оставил только координаты.

— Огонь!

Грохот спускаемых рычагов ударил по ушам. Пять камней по полтонны каждый ушли в серое небо. Я не смотрел на полет. Я слышал только глухой удар. Тех, кого не раздавило сразу, добивали маги.

Я наблюдал со своего яруса. Ила вскинула жезл. Её группа отрабатывала «адское пламя». Белые шары с воем срывались с пальцев, превращая выживших в живые факелы. Я видел её лицо сквозь марево: бледное, застывшее. Магия пожирала тех, чьи номера я только что вычеркнул из реестра.

Интендант подошел к нашему расчету и молча отсчитал тяжелые монеты в мою ладонь. Серебро было теплым — металл впитал жар полигона, где только что испарились пятьдесят жизней. Я сжал монеты, чувствуя, как грани впиваются в заживающий ожог.

Наставник-маг прошел мимо, брезгливо прикрыв нос платком:

— Соберите свои железки. От вони этого мяса у послушников портится настрой.

Ург вытер единственную руку об чистую ветошь. Он посмотрел на мои пальцы, которые всё еще судорожно сжимали серебро.

— Не сжимай так сильно, никто не отберет Мел, — его голос проскрежетал, как ржавая заслонка. — Металл не замерзнет. И кровь с него отмоется быстрее, чем ты думаешь.

Я разжал кулак. На ладони остались глубокие вмятины от ребристых краев монет. Ила уже скрылась за поворотом ангара, её лазурный плащ в последний раз мелькнул среди серых камней.

— Она молодец, — Ург кивнул в сторону порталов. — Быстро поняла: в Легионе ты либо тот, кто направляет огонь, либо тот, кто в нем горит. Третьего не дано.

Он подошел ближе.

— Думаешь, ты сегодня убил людей? Нет, малец. Ты сегодня купил нам неделю без плети и двойную пайку. Те, в яме... они всё равно были списаны. Мастер Механизмов не любит кормить пустые желудки.

Я промолчал, чувствуя, как под рубахой, прямо у сердца, деревянная лошадка колет кожу острой щепой. Жуткое соседство: в одном кармане — плата за пятьдесят жизней, а за пазухой — осколок детства, который пахнет сосной и столярным клеем. Один предмет делал меня частью машины, другой — напоминал, что я еще могу чувствовать боль.

— Пошли, Мел, — Ург подтолкнул меня к выходу. — Деньги в сундук, рот на замок. Завтра нам привезут новые оси. А к запаху паленого мяса ты привыкнешь. Все привыкают.

Он пошел вперед, тяжело припадая на левую ногу, а я остался на секунду в этой звенящей тишине. Пепел продолжал падать на мои сапоги, укрывая собой всё: и обломки мишеней, и мои новые монеты, и мою старую, изломанную жизнь.

Вечерний развод закончился коротким, сухим объявлением сержанта. Он выплюнул слова, не глядя на строй:

— За результативные стрельбища. Третий расчет осадного парка — увольнительная в город до полуночи.

Ург толкнул меня локтем, вырывая из оцепенения.

— Слышал, Мел? Встряхнись. Пойдем, хватит дышать маслом и гарью. Посмотришь, как живут те, кто не спит в казарме.

Внутри у меня всё сжалось. Здесь, за стальными дверями, мир был понятным: ты — номер, у тебя есть реестр и баллиста. Планшет в руках был моим щитом. А там, за воротами, я становился просто тощим мальчишкой-человеком в землях где правят демоны.

— Там я никто, Ург, — тихо сказал я. — В блоке у меня есть место. А там?

— А там у тебя есть серебро в кармане и мундир инженера легиона, — отрезал ветеран, затягивая пояс. — В Легионе ты деталь, а в Омуте ты — покупатель. Это разные виды власти. Привыкай.

Мы подошли к внутренним воротам. Это была массивная пасть из железа, перед которой стояли караульные в кирасах. Ург молча предъявил свою печать. Я вытащил жетон с номером. Караульный поднес его к самым глазам, пробуя металл на свет. Холодный щелчок оттиска в ведомости — и нас вытолкнули наружу.

Гнилой Омут обрушился на меня всем сразу. Это был хаос, выстроенный на вертикальных скалах. Подвесные мосты качались над пропастями, из которых поднимался белесый пар. Ульи кварталов лепились друг к другу, как наросты на больном дереве.

В нос ударило варево из запахов: тяжелый дух жареного мяса перемешивался с едкой серой и вонью гниющей органики из сточных желобов.

— Смотри по сторонам, но не пялься, — Ург придвинулся ближе, закрывая меня своим плечом от встречного потока. — В Омуте можно купить бога или продать душу за кружку эля. Но помни — за любое «всё» здесь платят кровью. Держись рядом. Любой, кто выглядит потерянным, тут же становится добычей.

Я инстинктивно прижал локоть к боку. Под рубахой деревянная лошадка уколола кожу. Я боялся выходить не потому, что там не было правил, а потому, что там я снова чувствовал себя мелким пацаном, у которого можно что-то отнять.

— Куда сначала? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал от грохота города.

— Сначала оденем тебя как ветерана, а не как новичка, — Ург свернул в узкий переулок, где над дверями висели связки ржавых подков.

Мы вошли в лавку, где пахло старой кожей и дегтем. Из темноты выплыл торговец — низший демон с пальцами, похожими на сухие ветки.

— Сапоги, — коротко бросил Ург, кидая на прилавок серебряный жетон. — Крепкие. Чтобы подошва не горела на пепле и не скользила по крови. И плащ. Серый. Чтобы парень слился с любой стеной в этом гадюшнике.

Торговец суетливо выложил товар, но Ург не спешил уходить. Он прищурился, разглядывая узкий ящик за спиной демона.

— И покажи «зубочистку». Ту самую, из переплава тринадцатой когорты. Не дешевку для рекрутов, а сталь.

Демон нехотя выудил на свет короткий кинжал. Он не блестел — матовое лезвие цвета запекшейся крови казалось голодным. На гарде четко виднелось клеймо Легиона, вбитое в металл еще при закалке в кузнях Бездны.

Ург взял нож, привычно взвесил его на ладони и вдруг резко, с коротким свистом, рубанул воздух. Потом проверил баланс, уперев острие в кончик своего пальца.

— Баланс завален на волос, — хмуро бросил он торговцу. — Плюс по кромке пошли микротрещины от перекала. Пять медных, не больше.

Демон зашипел, замахал ветвистыми пальцами, клянясь всеми кругами ада, что это сталь из личных запасов Архидемона-Кузнеца. Они торговались минут пять — яростно, со взаимными оскорблениями. В итоге Ург выбил цену, которая заставила торговца буквально позеленеть от злости.

— На, держи, Мел, — Ург протянул мне оружие. — В Омуте это будет твой последний аргумент, если кто-то решит проверить, насколько глубоки твои карманы.

Он выудил из кучи хлама ножны, обтянутые грубой, пупырчатой кожей серого цвета.

— Ножны бери эти — кожа пещерного прыгуна. Тварь мерзкая, но шкура у неё такая, что ни кислота её не берет, ни сырость. Для баллиста — первое дело. Сталь внутри всегда будет сухой и злой. Привыкай: в нашем деле красота вторична, а функционал — это жизнь.

Я принял кинжал. Рукоять, обмотанная шершавой жилой, легла в ладонь как влитая. Холод металла просочился сквозь кожу, и мне на секунду показалось, что нож легонько вибрирует, словно требуя крови.