Read the book: «Прогулки с котом. Итальянский альбом»

Глава 1

ПРОЛОГ

Итальянская речь лилась из динамиков, заполняя комнату кинематографичным теплом. На экране Адриано Челентано в сотый раз лукаво улыбался Орнелле Мутти. Я сидел в полумраке, пытаясь поймать губами непривычные, округлые звуки чужого языка. Италия была моей тайной влюбленностью – далекой, книжной и пока совершенно недостижимой.

– Зачем ты крутишь одно и то же? Ещё и на языке, который не знаешь? – раздался вкрадчивый голос.

Я вздрогнул. На подоконнике открытого окна, откуда тянуло ночной прохладой, сидел угольно-черный кот. Его глаза горели янтарным светом, отражая мерцание монитора. Он выглядел так, будто соткался прямо из мартовских сумерек.

– Это фильмы моей юности, – ответил я, почему-то не удивившись говорящему гостю. – Тогда я смотрел их в русском дубляже, а теперь пытаюсь приобщиться к оригиналу. Расслышать настоящую Италию. Может быть, когда-нибудь я смогу её понять. И заговорю.

– Чтобы заговорить, нужно открывать рот и общаться с людьми, а не гипнотизировать экран, – проворчал кот, изящно усаживаясь на лапы. – Я ведь помню тебя. В школе, когда француженка вызывала тебя к доске, ты мог связать пару фраз в рассказ. В университете вовсю переводил и пересказывал. Ты понимал язык, потому что им пользовался.

Кот лениво зевнул и продолжил:

– А в аспирантуре? Ты же днями сидел с английским учебником, путал произношение на манер французского, но упрямо пытался говорить с однокурсниками. И тебя понимали! А теперь, без живого общения, ты похоронил и французский, и английский. Но с упорством безумца штурмуешь итальянский, заучивая реплики Челентано. Это путь в никуда. Сидя в этой комнате, ты никогда не заговоришь.

– Ты прав, старина, – вздохнул я, глядя на экран. – Но у меня здесь нет собеседников. А мелодия этого языка… она как песня. Я ведь учу эти фразы не просто так. Я верю, что в нужный момент, проходя по солнечной улице Вероны, Венеции или Бергамо, я встречу прохожего. Он улыбнется и спросит: «Come stai?». И я отвечу ему не как иностранец по словарю, а легко, по-актерски: «Милый друг, я так рад, что вы обратились ко мне. Не хотите ли выпить по чашечке эспрессо и пообщаться?».

Кот прищурился, в его глазах блеснула странная, почти человеческая насмешка.

– Красивая картинка. Но Верона не придет в твою комнату, мечтатель. Музыка языка рождается на родине языка. И если ты действительно влюблен, почему ты всё ещё здесь? Чего ты ждешь? Пока экран телевизора станет прозрачным?

Его слова ударили наотмашь. «Чего я жду?» – эхом отозвалось в голове. Действительно, почему я храню эту любовь в коробке воспоминаний и чужих фильмов, вместо того чтобы просто купить билет?

– Значит, нужно ехать? – тихо спросил я, повернувшись к окну.

Подоконник был пуст. Черный кот исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь легкое колыхание шторы и едва уловимый запах южной ночи,.

Я улыбнулся и впервые в жизни открыл сайт авиабилетов. Мечтам суждено сбываться. А в том, что мы еще встретимся с этим ворчливым критиком где-нибудь на улочках Тосканы, я почему-то не сомневался.

Итак, впереди у меня есть целый месяц отпуска. В путь.

День первый. Кампо Сан-Бартоломео и памятник Карло Гольдони, Площадь и собор Сан-Марко, Прогулка по Гранд-каналу, Дворец дожей, Мост Вздохов, Библиотека Марчиана, Колокольня Сан-Джорджо Маджоре

Действительно, чтобы понимать итальянский язык, нужно познакомиться с самой Италией поближе. И вот я в Венеции. Свернув с площади Сан Марко я очутился на небольшой площади, центр которой украшал памятник на постаменте. Вокруг ходили люди, суетливо рассматривая вековые камни.

– Это Кампо Сан Бартоломео, – услышал я рядом собой знакомое мурлыканье, непонятно откуда появившегося черного кота.

– Ты откуда здесь? – удивленно спросил я.

– Я теперь буду тебя сопровождать. У кого ты сможешь что-то узнать, не зная языка? Надежда, что ты встретишь русскоязычного туриста имеет большие шансы. Но кто тебе расскажет обо всём, что ты видишь. Пока не заговоришь по-итальянски, я буду рядом.

– Ну что ж. Теперь ты будешь моим визави, – с улыбкой проговорил я. – Кому посвящен этот памятник?

– Это Карло Гольдони. Его ещё считают «Итальянским Мольером». Очень известный венецианский драматург. Помнишь комедию «Слуга двух господ»? В постановке Марка Захарова ещё Константин Райкин привил русскоязычной публике неправильное ударение в названии города Бéргамо, он пел Бергáмо. Вот так по неправильному произношению и узнают русскоязычных туристов, – усмехнулся кот.

– Интересная история. И кто увековечил его?

- Ты совсем не интересуешься искусством… Антонио Де Дзотто, - проворчал кот. – Пойдем, я расскажу тебе ещё много об Италии.

Мягкими шагами мой черный друг пошёл вперёд. «Ну вот, – подумал я, – теперь я не одинок среди толпы». И я медленно пошёл за котом.

– А это что за колонна со львом? – спросил я, когда мы вышли на площадь.

– Темнота, – вздохнул кот, – площадь как называется?

– А, это я знаю. Площадь святого Марка.

– Вот, уже неплохо, – ухмыльнулся кот. – У всех канонических евангелистов есть свой символ, являющийся частью христианской иконографии тетраморфа. Марк символизируется как лев, Лука как телец, а Иоанн как орёл. Эти образы, заимствованные из видений пророка Иезекииля, и отражают различные аспекты личности и послания каждого евангелиста.

– Интересно, интересно, – воскликнул я. – Стало быть, в песне по золотой город поётся про евангелистов?

– Про них. А сам «Город золотой» и есть Рай. Слова «Города» написал Анри Волохонский, а музыку Владимир Вавилов. Правда он не афишировал авторство, так как песня носит религиозный характер, а в советское время это было неприемлемо, поэтому, он выдал её за произведение Франческо да Милано, итальянского лютниста эпохи Ренессанса 16 века.

– Понятно, – задумчиво протянул я, – но как мне помнится, евангелистов было четыре.

– Четыре, – кот присел на камень. – Четвёртым был Матфей. Его ассоциируют с человеком или ангелом, символизируя человеческую природу Христа и его родословную.

– Как я понимаю, в этом соборе есть мощи апостола Марка?

– Ты правильно понимаешь, – промурлыкал кот. – Он относится к числу апостолов от семидесяти, то есть учеников, посланных Иисусом Христом. А ещё, он был учеником и последователем апостола Петра и спутником апостолов Павла и Варнавы в их миссионерских поездках.

– А мощи остальных евангелистов здесь тоже есть? – Спросил я с надеждой увидеть всё и сразу.

– Нет, их мощи в других местах. Попозже я их тебе покажу. А пока, пойдем посмотрим, где покоится Марк, – ответил кот и мы медленно зашагали к собору Святого Марка.

– Не забудь заплатить за вход и не фотографируй открыто – промурлыкал кот, когда мы вошли в собор Святого Марка – здесь ходят специально поставленные люди, которые запрещают съёмку.

Купив билет, я прошёл к месту, где обычно в православных храмах находятся Царские Врата, коих в соборе не оказалось.

– В католических храмах нет Царских врат, потому что отсутствует такая архитектурная и богослужебная традиция, как иконостас, который разделяет алтарь и основное пространство храма в православной церкви – услышал я мурлыкающий голос кота.

– И с чем это связано? – удивленно спросил я.

– Это связано с различиями в богослужебных традициях. В православной традиции иконостас с Царскими вратами служит символическим разделением земного и небесного мира, а также скрывает от глаз прихожан тайну литургии до момента совершения Таинства Евхаристии. А в католической литургии такая роль символического разделения не является первостепенной, поэтому и нет иконостаса, который, в свою очередь, является основой для появления Царских врат. Вместо икон, в католической традиции больше внимания уделяется скульптурам, фрескам и алтарным образам – пояснил кот. – теперь заплати ещё вон у той калитки и сможешь пройти мимо главного алтаря, под которым в крипте хранятся мощи св. Апостола и Евангелиста Марка.

– так вот где он похоронен – в задумчивости произнёс я.

– Ну, не совсем, – вздохнул кот. – Мощи евангелиста Марка хранятся в нескольких местах. Здесь, в соборе их главное место. Они были привезены в Венецию из Александрии в 828 году венецианскими купцами Буоно и Рустико. Мусульмане в IX веке стали разрушать христианские храмы, перестраивая их в мечети. Поэтому купцы хитростью вывезли тело святого, спрятав его на корабле под свиными тушами, чтобы пройти таможенный досмотр: мусульмане ведь не прикасаются к свинине. Сейчас глава святого Марка остаётся в церкви его имени в Александрии, а часть мощей в 1968 году Ватикан передал в собор Святого Марка в Каире. А теперь давай зайдём за престол, и я покажу тебе «Золотой алтарь» с иконами византийских мастеров.

– Ну что ж, – промурлыкал кот, когда мы обогнули главный алтарь, – сейчас ты увидишь то, ради чего многие едут в Венецию, даже не зная об этом. Точнее, думают, что едут ради площади Сан-Марко, гондол и мороженого, а на самом деле подсознательно – ради него, ради Золотого алтаря.

Мы повернулись к тыльной стороне престола и остановились перед массивным алтарным образом, который в полумраке собора сиял так, будто внутри горела тысяча свечей. Я попытался разглядеть детали, но глаза разбегались.

– Это и есть Золотой алтарь? – спросил я шёпотом, потому что в соборах всегда хочется говорить тихо, даже если вокруг толпы туристов.

– Не «это», а «тот самый», – поправил кот. – Pala d’Oro его настоящее имя. Венецианцы не любят пафосных названий, поэтому окрестили этот шедевр просто «Золотой пластиной». Но золота здесь больше, чем в любой другой церкви Европы, не считая, может быть, сокровищницы какого-нибудь безумного короля.

Я приблизился. Алтарь оказался не просто золотым. Он был усыпан тысячами драгоценных камней, эмалей, миниатюр. Каждый сантиметр мерцал, переливался, рассказывал какую-то историю.

– Сколько же здесь камней? – выдохнул я. – Не сосчитать…

– Отчего не сосчитать? Ювелиры всё пересчитали, – кот потянулся и зевнул, демонстрируя полное равнодушие к ценностям. – Здесь ровно две с половиной тысячи драгоценных камней и жемчужин. И сто восемьдесят семь эмалевых пластинок с библейскими сценами. Но ты смотри не на блеск, а на историю.

– А какая у него история? – спросил я, чувствуя себя студентом на экзамене, которому кот решил устроить внезапную проверку.

Кот уселся на мраморный пол, обвил хвостом лапы и начал медленно повествовать, как хороший лектор:

– Всё началось в Константинополе, ещё в десятом веке. Венецианский дож Пьетро Орсеоло заказал местным мастерам первую золотую пластину с эмалями для собора. Но потом, в 1105 году, дож Орделафо Фальеро решил, что Венеция не хуже Византии, и потребовал расширить алтарь, добавив новые эмали и камни. А через сто лет крестоносцы слепого дожа Энрико Дандоло разграбили Константинополь. Сам Дандоло остался там навсегда и похоронен в Святой Софии, но галеоны с трофеями пришли сюда. И уже следующий дож, Пьетро Дзиани, встроил награбленные византийские эмали в общую конструкцию. Венеция тогда не стеснялась – что понравилось, то и брала.

– То есть алтарь – это трофей? – удивился я.

– Не совсем, – кот прищурился. – Скорее, свидетельство того, что Венеция объявила себя законной наследницей великой империи. В 1204 году они вывезли оттуда не просто камни, а иконы, мощи, частички святынь из монастыря Пантократора. Позже всё это объединили в роскошную готическую раму. Так что, если присмотреться, там есть кусочки византийской души. Но, – кот вздохнул, – сейчас там больше венецианской спеси.

Я попытался рассмотреть сюжеты на эмалях. Кот, заметив мои попытки, подсказывал:

– В центре, видишь, Христос Пантократор. Суровый, как и положено. Вокруг – архангелы, пророки и сцены из жития святого Марка. Его крещение, проповедь в Александрии и мученичество. А вот ту историю с купцами и свиными тушами на алтаре искать не нужно. Её венецианцы выложили в мозаиках при входе в собор. Здесь всё-таки чистая литургия.

– А почему он весь такой пёстрый? – спросил я, показывая на яркие цветные эмали.

– Потому что это византийская техника перегородчатой эмали, – ответил кот. – Золотая пластина разбита на маленькие ячейки, в них заливают стеклянную пасту – эмаль. Потом обжигают. И так сотни раз. Каждая пластинка – это дни работы. А теперь представь, что таких пластинок сто восемьдесят семь. И все они пережили века, пожары, грабежи. Наполеон, например, когда захватил Венецию, приказал ободрать с алтаря кучу драгоценных камней. Но сами эмали французы не тронули. То ли поленились выковыривать, то ли побоялись гнева святого. Бонапарт вообще знатно здесь погромил.

– А что, Наполеон и сюда добрался? – спросил я.

– А ты думал, он только Москву хотел сжечь? – усмехнулся кот. – Он упразднил Венецианскую республику, а собор из личной капеллы дожей превратил в обычный городской собор. По настоящему спасали алтарь уже в двадцатом веке во время второй мировой войны. Вот тогда его аккуратно разобрали на части, упаковали в ящики и вывезли подальше от бомб. Потом, когда пушки умолкли, собрали заново. Кое-какие камни, конечно, за века потерялись, но основные эмали находятся перед тобой.

Я долго стоял, вглядываясь в детали. Кот молчал, давая мне возможность прочувствовать момент. Наконец я спросил:

– А простые люди его когда-нибудь видели? В Средние века?

– Нет, – кот мотнул головой. – Он был закрыт специальной будничной завесой – деревянной картиной Паоло Венециано. Открывали алтарь только в большие праздники, да и то рассмотреть его можно было лишь издалека. Обычный люд видел только общее сияние. Считалось, что простой глаз не достоин лицезреть такую святыню. Только дож, только знать. А сейчас – пожалуйста. Купи билет и смотри.

– Ну и правильно, – сказал я. – Пусть все видят.

Кот встал, отряхнулся и направился к выходу.

– Ты ещё не устал? – спросил я.

Кот усмехнулся.

– Я устаю только от скуки. А здесь скучно не было. Кстати, если хочешь, в отдельном крыле покажу тебе сокровищницу собора. Там хранятся редчайшие реликварии, византийские чаши, облачения дожей. Это тоже интересно.

– Пойдём, – согласился я, бросая последний взгляд на сияющий алтарь.

Мы вышли из-за главного престола, и кот, обернувшись, добавил:

– Ты запомни главное: этот алтарь – не просто золото и камни. Это молитва. Застывшая, переливчатая, тысячелетняя. И когда его разглядываешь, он на тебя тоже смотрит. Как икона. Не зря же он здесь столько времени.

И мы вышли в центральный неф, где шумная толпа туристов уже не казалась такой чужой.

– Ну, раз ты такой любознательный, – промурлыкал кот, когда мы вышли из собора на залитую солнцем площадь, – давай для начала разберёмся, что мы уже видели, а куда нам предстоит заглянуть. Венеция – это не только базилика Сан-Марко и её алтарь. Это город, где каждый камень умеет говорить, если знаешь, кого слушать.

Я огляделся. Туристы толпились у колонн, голуби ворковали, оркестр у знаменитого кафе «Флориан» заиграл Вальс Бостон, а мой чёрный друг уселся на гранитный парапет и начал перечислять:

– Во-первых, Дворец дожей. Он прямо рядом. Ты знаешь, что такое «дворец дожей»? Нет, не просто красивое здание. Это была резиденция правителей Венецианской республики. И там есть своя тайна.

– Какая? – спросил я, чувствуя, что кот сейчас начнёт очередную лекцию.

– Мост Вздохов, – он махнул лапой куда-то в сторону. – Его называют мостом влюблённых, но на самом деле это тюремный переход. Из дворца, где заседал суд, в тюрьму. Вздыхали заключённые, когда в последний раз видели небо. А название придумали поэты. Но ты не переживай, туда пускают. Только долго стоять в очереди. И потом, если ты хочешь понять Венецию, надо не только на мосты смотреть, но и с воды её видеть. Гондола – это не для туристов, это для того, чтобы почувствовать, как здесь пахло веками: сыростью, рыбой, тайнами.

– А ты плавал на гондоле? – спросил я с улыбкой.

– Я в ней спал, – важно ответил он. – Однажды, когда гондольер отвернулся, я заскочил на борт. Но не будем отвлекаться. Что ещё? Дзекка – монетный двор. И библиотека Марчиана, где хранятся рукописи, которым по тысяче лет. Но для тебя, как для человека, который учит итальянский, самое важное – это не здания, а истории. Венеция полна историй.

– Расскажи какую-нибудь, – попросил я.

Кот зажмурился, как будто вспоминал.

– Вот тебе история про льва, который стоит на колонне на площади. У этого льва есть фантастический секрет. Долгое время венецианцы были уверены, что украли его из Константинополя. Но ученые провели химический анализ бронзы и ахнули: металл добыли в Китае, в бассейне реки Янцзы!

– То есть, он из Китая? – удивился я.

– Именно. В восьмом веке, при династии Тан, это был не лев, а чжэньмушоу – крылатый свирепый монстр, охранявший чью-то богатую гробницу. Скорее всего, его привезли родственники Марко Поло. Местные мастера отпилили чудовищу рога, немного подправили морду, оставив восточные усы-бакенбарды, и положили под лапу Евангелие. На книге написано: «Мир тебе, Марк, евангелист мой».

– А я слышал, что львы в Венеции иногда держат меч вместо книги, – вспомнил я.

– Это на гербах и барельефах, – кот усмехнулся. – У венецианцев всё было строго. Если лев с открытой книгой, значит в республике мир. Если книга закрыта, а в лапе меч – Венеция с кем-то воюет. Наш парень на колонне – мирный. Но вообще, Венеция – это город, где каждый памятник что-то означает. И если ты хочешь почувствовать её дух, надо не бегать с камерой, а сидеть и слушать. Как сейчас.

Я сел на парапет рядом с котом. Солнце припекало, туристы шумели, но мне было хорошо.

– Так что же нам ещё посмотреть? – спросил я.

– А я думаю, – кот зевнул, – что нам пора перекусить. Время обеденное. Но раз уж ты спросил, то на закате можно подняться на колокольню Сан-Джорджо Маджоре на соседнем острове – туда очереди меньше, а вид на Дворец дожей фантастический. Или пройтись по улочкам еврейского гетто – первого в мире. Там своя атмосфера. Ты знал, кстати, что само слово «гетто» придумали именно здесь, от названия старого литейного завода?

– Нет, – признался я.

– Теперь будешь знать. И ещё, – кот встал, – не забудь зайти в церковь Санта-Мария делла Салюте. Её построили в честь избавления от чумы. Она белая, огромная, круглая, а вид от неё на Дворец дожей – самый открыточный в мире. Но это уже завтра. А сейчас – обед!

Он направился в сторону какой-то таверны, где пахло рыбой и чесноком.

– Ты платишь, – бросил кот через плечо.

– А ты?

– Я ловлю мышей, но здесь они водятся редко, поэтому... угощай.

Я улыбнулся и пошёл за ним. В конце концов, кот был моим гидом, и его советы стоили любой платы.

Мы перекусили в маленькой траттории, где пахло морепродуктами и свежим хлебом. Кот, конечно, потребовал рыбу, и я заказал ему филе дорадо, а себе – пасту с каракатицами. Ели молча, потому что кот не выносил разговоров за едой, а я просто наслаждался моментом.

Когда мы вышли, солнце стояло уже высоко.

– Ну что, – спросил я, – куда теперь?

Кот облизнулся и посмотрел в сторону воды.

– А давай на вапоретто. Прокатимся по Гранд-каналу. Ты ведь хотел увидеть Венецию с воды?

– Ещё как хотел! – обрадовался я.

– Тогда пошли на причал, – кот направился к набережной Сан-Марко. – Только запомни, что на вапоретто ходят суровые контролёры. И если ты без билета – штраф огромный. Они не знают, что я твой гид, и могут подумать, что ты везёшь зайца.

– У меня нет билета, – спохватился я.

– Купишь прямо здесь, в автомате, – махнул лапой кот. – А я пока просочусь на посадку и присмотрю место на открытой корме. Там ветер в усах и хорошо думается.

Он мгновенно скрылся в толпе туристов, а я достал банковскую карту. Вапоретто – это, конечно, обычный городской речной автобус, но билет для туристов стоит прилично. С другой стороны, это лучшая в мире обзорная экскурсия.

Едва я провалидировал билет у турникета, кот материализовался возле моей ноги и повёл к подплывающему судну.

– Какой у нас маршрут? – спросил я, усаживаясь на обдуваемой корме.

– Линия номер один, – он зажмурился от удовольствия, подставив морду морскому бризу. – Сейчас мы поплывём от Сан-Марко вверх по Гранд-каналу в сторону вокзала. Мимо будут проплывать дворцы, церкви, мосты. Каждый – со своей драмой. Названия я тебе перечислять не буду, а то до темноты застрянем, но главное запомни. Если увидишь дворец, фасад которого похож на тончайшее белое кружево из камня – это Ка' д'Оро, Золотой дом. Столетия назад его кружевная резьба действительно была покрыта сусальным золотом. А когда впереди покажется грандиозная крутая каменная арка, усаженная сувенирными лавками – это мост Риальто. Самый старый, открыточный и знаменитый. Под ним надо обязательно загадать желание.

– А что на Риальто? – спросил я.

– Там и сейчас бьётся сердце города, – кот принюхался к воздуху. – Старейший рынок. Каждое утро туда привозят горы свежей рыбы и овощей, а в тринадцатом веке здесь разгружали перец, шёлк и пряности со всей Азии. Правда, днём там сплошные сувениры и очереди. Но виды с моста отличные. Можешь сесть на мраморные ступени и представить себя купцом эпохи Марко Поло.

– А ещё куда стоит добраться? – не унимался я.

– На дальние острова, – кот понизил голос, словно выдавал тайну. – На Мурано, где варят стекло. Там до сих пор мастера работают у раскалённых печей, как в Средние века. Можешь купить вазу ручной работы, такую хрупкую, что покажется, будто она лопнет от одного неловкого взгляда. На Бурано – остров кружев и разноцветных домиков. Гиды врут, что рыбаки красили их в яркие цвета, чтобы находить дорогу домой в тумане. На самом деле так они просто делили границы между семьями. И, конечно, Сан-Микеле – остров-кладбище. Там похоронен Стравинский, Дягилев... И ещё один русский поэт, который очень точно описал местную зиму. Забыл имя...

– Иосиф Бродский? – подсказал я.

– Он самый, – кивнул кот. – Так что, если любишь поэзию, тишину и кипарисы – тебе туда.

– Но на вапоретто туда плыть долго?

– Смотря откуда. Туда идёт другой маршрут, северный. А вот если бы мы сели на нашу «единицу» и поплыли в противоположную сторону, к открытому морю, то причалили бы к Лидо. Там огромные песчаные пляжи, роскошные отели и каждую осень крутят кино на Венецианском фестивале.

– А ты бывал на Лидо?

– Бывал, – кот обиженно дёрнул ухом. – Однажды меня туда увезли в корзинке туристы, решившие, что я домашний. Едва дождался обратного рейса. Песок не люблю – он забивается в лапы, да и пахнет там чужими котами.

Я рассмеялся. Кот важно поднял хвост, спрыгнул с сиденья и пошёл вдоль борта, как заправский боцман, контролирующий порядок на судне.

– Итак, едем на вапоретто, – как бы уточнил я.

– А ты сомневался? – кот уже сидел на корме, свесив лапу за борт. – Билеты не потеряй и запомни: не высовывайся сильно за борт, когда мы будем проходить под низкими мостиками в каналах. А то знаешь, сколько туристов своими дизайнерскими шляпами платили за невнимательность?

Мы отчалили. Вапоретто не спеша отходил от остановки, и Венеция начала раскрываться с другой стороны – не со стороны площадных мостовых, а со своей родной водной стихии.

– Смотри налево, – кот ткнул лапой в сторону берега. – Это Ка' д'Оро. Золотой дом. Видишь эту невероятную кружевную резьбу в камне? Когда-то весь этот фасад сиял чистым золотом и дорогой ультрамариновой краской. Местная знать приплывала сюда на черных гондолах, чтобы пить вино и плести заговоры.

– А сейчас там что? – спросил я.

– Музей, – кот вздохнул. – Как и почти всё в этом городе-декорации. Картины, скульптуры, старинная мебель. Но ты не расстраивайся: в Венеции главное не то, что внутри, а то, что снаружи. Это великий город фасадов. Его душа – в отражении камня, воде и вечерних тенях.

Мы плавно приближались к мосту Риальто. Кот прищурился.

– Ты знаешь, кстати, что этот мост не всегда был из камня? До конца шестнадцатого века он оставался деревянным. Однажды, в пятнадцатом веке, на него набилась безумная толпа зевак, желавших поглазеть на парадную свадебную регату какого-то маркиза. Мост просто не выдержал веса и рухнул в воду. Его отстроили заново, тоже из дерева и с разводной частью для прохода высоких кораблей. Каменным он стал только в 1591 году. Архитектор Антонио да Понте спроектировал одну мощную крутую арку, чтобы под ней свободно скользили крупные суда. И, кстати, никаких портных, торгующих шелками, Шекспир туда не сажал.

– Каких портных? – не понял я.

– Ну, вечно туристы путают, – кот презрительно дёрнул ухом. – Помнишь его «Венецианского купца»? Персонажи Шекспира постоянно спрашивали: «Что слышно на Риальто?». Только искали они там не портних и шмотки, а новости торговой биржи и деньги ростовщика Шейлока. Риальто был центром мирового капитала! А теперь посмотри на ряды этих палаццо вдоль воды. Каждый дом – как палимпсест: византийский фундамент, готическая роза окна, ренессансный балкон. Века истории наслоились здесь, словно на праздничном торте.

Я молчал, впитывая. Вода плескалась, солнце дробилось на мелких волнах. Кот, казалось, знал про каждый проплывающий мимо дворец какую-то личную историю.

Едва мы отошли от причала Сан-Марко, он указал лапой на огромный белый купол по левому борту:

– Вот она, Санта-Мария-делла-Салюте. Её построили в благодарность Богородице за избавление от страшной чумы, которая в 1630 году выкосила треть населения города. Тогда дож прилюдно поклялся возвести лучший храм. Строили его долго, почти пятьдесят лет. И до сих пор каждый год, двадцать первого ноября, венецианцы празднуют спасение: через Гранд-канал наводят временный понтонный мост, и весь город идёт со свечами к этому храму.

– А чума? – спросил я. – Она действительно отступила из-за высших сил?

– Конечно, отступила, – кот цинично зевнул. – Но не только из-за молитв, а ещё из-за жёсткого карантина. Венеция тогда ввела первые в мире строжайшие санитарные кордоны и придумала изолировать зачумлённые корабли на целых сорок дней. Но люди ведь отчаянно любят чудеса, а не сухие инструкции. Поэтому собор стоит, красивый и гордый.

С кормы вапоретто в синеве лагуны всё ещё чётко просматривался соседний остров. Кот повернул голову:

– Вон там, на колокольне Сан-Джорджо Маджоре, лучший вид на Венецию. Вечером, когда зажигаются первые фонари, а каналы темнеют, кажется, будто город отрывается от земли и плывёт в никуда. Обязательно поднимись туда, когда выберешь время.

– А ты разве поднимешься со мной? – спросил я с улыбкой.

– Я кот, – он усмехнулся, сощурив зелёные глаза. – Мне не нужны колокольни, чтобы видеть суть вещей. Я и снизу всё прекрасно замечаю. Но если пообещаешь угостить меня нежной треской... поднимусь. Хвост занесу ради компании.

Наш речной автобус тем временем углублялся в Гранд-канал, оставляя открытую лагуну позади. Мимо плавно скользили кружевной фасад Ка' д'Оро и величавая арка Риальто. Я смотрел на палаццо, на уходящие в воду деревянные сваи и чувствовал, что Венеция наконец начала говорить со мной через этого странного кота, через плеск воды и тёплый камень.

– Ну что, – спросил усатый гид, когда мы наконец сошли на берег на одной из тихих остановок, – понравилась водная прогулка?

– Даже слишком, – честно ответил я. – Теперь мне хочется увидеть и узнать вообще всё.

– Не всё сразу, – кот вальяжно направился в прохладную тень узкого переулка. – Иначе голова лопнет от избытка красоты. А у нас впереди ещё много дней. И очень много историй.

Я кивнул и послушно пошёл за ним по набережной. Я уже твёрдо знал, что лучшего проводника по этому мистическому городу мне не найти. Даже если он чёрный, пушистый и требует плату свежей рыбой.

– Что дальше? – Кот лениво потянулся, лёжа на парапете у воды. – А дальше, дорогой мой, мы идём туда, где вершилась судьба Венеции. Во Дворец дожей. Ты думаешь, это просто музей с красивыми залами? Нет. Это идеальная машина власти, которая безжалостно работала тысячу лет без единого перерыва.

Мы вошли во внутренний двор и остановились у подножия монументальной лестницы, которую кот назвал Scala dei Giganti – Лестницей гигантов, потому что сверху на неё сурово смотрели огромные мраморные статуи Марса и Нептуна.

– Здесь дожи давали присягу, – тихо пояснил кот. – Под этими фигурами они получали символическую власть над сушей и морем. Только вот власть иллюзорна, а камни – вечны. Венеция тысячу лет была республикой, и её секрет – в балансе. Дож был лишь фасадом, его жестко контролировал Большой совет. А чтобы аристократы не зарывались, на стенах дворца висели «Львиные пасти» – мраморные ящики для тайных доносов. Любой мог бросить туда записку, и Совет десяти начинал расследование. Система была умной и страшной.