Read the book: «Право на Жизнь»

Глава 1

Арамашево 1993. Воспоминания.

Деревенский дом держит тепло хорошо. Зимой сюда пытается пробиться холод через мелкие щели, прячется под половицами, дышит сквозь рамы, но Дмитрий конопатил, мазал варом, и стены всё равно держали тепло как и положено там, где есть настоящая русская печь. Летом наоборот: жара снаружи, а внутри приятная прохлада. Сейчас август, и я сижу у окна в этой прохладе, слушаю, как за стеклом шумит липа.

Деревня живёт медленно. Собака лает где-то на другом конце улицы два раза, потом молчит. Слышно, как Нюра Пахомова гремит вёдрами у колодца. Скрипит калитка. Потом снова тишина, только липа.

А я сижу и смотрю на нож, лежащий на столе.

Он не мой. Точнее, теперь мой, но это не меняет дела. Финка с наборной рукоятью из бересты и латуни, клинок матовый, без блеска. Дмитрий носил его за голенищем всю жизнь, и в те годы, о которых не говорил, и потом, когда стал просто старым человеком в деревне Арамашево. Когда я спрашивала, зачем ему нож в деревне, где из опасного только пьяный Колька с соседней улицы, он только усмехался и говорил - привычка. Так же, иногда говорил - от привычек не избавляются. С ними умирают.

Он так и умер, а его нож лежал на потемневшем от старости столе у кровати.

Я не ношу его с собой в деревне. Слишком узнаваем, слишком много значит. Я просто держу его здесь, у окна, и иногда смотрю на него так же, как он смотрел, должно быть, без сентиментальности, просто видя предмет. Рукоять потемнела в том месте, где большой палец ложится естественно, след от долгих лет, когда палец ложится там постоянно, год за годом...

Эту историю он рассказывал мне несколько раз.

Не как сказку на ночь, не для того, чтобы я что-то поняла или усвоила. Просто иногда за ужином, а когда вечером у печи разговор сходил на нет, и оставалось только молчание с треском огня, он говорил, как будто вспоминал вслух. Каждый раз чуть иначе. В первый раз, коротко, почти без деталей: заметил, подошёл, взял, привёз домой. Через несколько лет добавилось про мороз. Потом, про свет в окне роддома. Потом, про то, что подумал сначала, что кошка.

Не знаю, менялась ли история, потому что память так устроена. Или потому что он каждый раз решал, что мне уже можно знать чуть больше. Скорее второе...

Я сложила руки на подоконнике и легла на них правой щекой. Дерево тёплое, нагрелось за день, и пахнет тем запахом, который всегда дарит что-то такое, чего нет в словах, просто ты понимаешь - Это твой дом. Твоё самое любимое место на земле. За стеклом липа качает ветвями лениво, как будто нехотя. Свет такой, что тени длинные и мягкие, предвечерние, август кончается, и дни уже не такие бесконечные, как были.

* * *

В 1993 году ему было пятьдесят три, и он уже несколько лет как жил в Арамашево.

Декабрь, ночь. Он говорил, такой мороз, что машина не хотела заводиться, и он минут пять стоял у капота, дышал на руки, и выдох успевал стать инеем раньше, чем рассеивался. Не метель, хуже, ясно, тихо, звёзды колкие, и этот холод без ветра, который забирается под всё и сидит там, как будто он всегда там был. До Арамашево от города было минут сорок - пятьдесят, если быстро по прямой летом, и если трасса чистая. Той ночью дорогу подморозило, и он ехал медленно, потому что ехать быстро в гололёд на пустой дороге, это не храбрость, это глупость, а он глупостей не делал. По привычке.

Роддом он проезжал краем, не мимо центрального входа, а задворками, там, где дорога срезала угол между забором и старой котельной. Фонари у входа горели через наледь, жёлтые, размытые, как масляные пятна на воде. Он это замечал всегда, каждый раз, когда проезжал, не потому что интересно, а потому что глаз фиксировал освещение автоматически, как фиксировал выходы, тени, углы. Тридцать лет профессии не лечатся.

Свёрток он увидел краем зрения.

Не сразу понял, что это. Ступени крыльца, снег счищен, но нанесло по краям, и на этом сером фоне, что-то тёмное, неправильное. Машина уже прокатилась мимо, метра три, может четыре, когда он нажал на тормоз. Плавно, резко на льду нельзя.

Он говорил, что вышел посмотреть не потому, что догадался. Просто аномалия. Что-то лежит там, где не должно быть. Мозг не строит версии, пока глаза не получили данные. Это тоже привычка, и от неё не избавляются. Он подошёл.

Свёрток был замотан в байковое одеяло, синее, со стёршимися белыми полосками по краю. Плотно, но не туго. Снизу под одеялом, ещё что-то, он потом разглядел: пелёнка и газетный лист, видимо для тепла, хотя газета в мороз не держит тепло совсем, это была скорее жалость, чем расчёт. Одеяло примёрзло к ступеньке с одного угла, значит, лежало уже какое-то время. Он не знал, сколько. Мог прикинуть по степени примерзания, но не стал.