Read the book: «Попаданка и семь гномов»

Пролог. Зеркало

Фраза мужа до сих пор звенит в ушах: «Кому ты нужна в тридцать четыре, Кира? С ипотекой и целлюлитом? Одумайся».

Я не одумалась. Я подала на развод. А через три дня стою в чужой ванной, и Катя, моя единственная подруга, которая не верит в слово «поздно», красит меня под Белоснежку.

– Я должна была нарядиться ведьмой, – говорю я, пока она замазывает мне синяки под глазами тональником на два тона светлее моей кожи. – У меня и гардероб соответствующий. И жизненный опыт.

– Ведьмой ты была последние шесть лет, – отрезает Катя. – С этим мужиком. Хватит. Сегодня ты принцесса.

Она разворачивает меня к зеркалу.

Из отражения смотрит незнакомка. Фарфоровое лицо, алые губы, тёмные волосы уложены волнами – Катя колдовала над ними полчаса, хотя моя шевелюра обычно живёт своей жизнью. Сине-жёлтое платье сидит как влитое, подчёркивает талию, которой у меня, оказывается, до сих пор нет повода стесняться. Красная лента в волосах.

Я разглядываю женщину в зеркале и не сразу узнаю себя. Та, прежняя Кира, исчезла где-то между офисом, ипотекой и вечно недовольным мужчиной на диване.

– Белоснежка в тридцать четыре, – произношу я шёпотом. – Смешно.

– Смешно будет, когда ты оторвёшься впервые за десятилетие, – заявляет Катя и вручает мне бокал с чем-то ярко-оранжевым. – Пей. Это «отвернись от прошлого». Мой фирменный.

Коктейль пахнет цитрусом и отдаёт чем-то горьковатым. Я выпиваю залпом.

Вечеринка проходит в старинном особняке за городом. Клуб арендовал его на ночь – Хэллоуин, тематическая тусовка «Сказки наизнанку». Залы набиты Красными Шапочками в коже, Волками в смокингах, Русалочками с блёстками на скулах. Гремит музыка, пахнет воском тыквенных свечей и чужими духами. Я двигаюсь в толпе как сквозь туман – отвыкла. Шесть лет единственной вечеринкой в моей жизни был новогодний корпоратив, с которого муж требовал вернуться пораньше, потому что ему «одиноко».

К полуночи Катя снова меня находит. Глаза горят, Красная Шапочка съехала набок.

– Там в саду – зеркало! Старинное, в полный рост. Говорят, проклятое. Прикинь, какая фактура?

Она тащит меня сквозь танцпол, мимо барной стойки, через стеклянные двери в сад. Октябрьский воздух обжигает голые плечи. Я ёжусь, но Катя уже не остановится.

Зеркало стоит в глубине сада, под старым дубом. Тяжёлая бронзовая рама, покрытая патиной и неизвестными мне символами – не то рунами, не то просто царапинами. Стекло мутное, с желтоватым отливом. В темноте оно кажется дверью в никуда.

– Свет мой зеркальце, скажи, – дурашливо произносит Катя, картинно взмахнув рукой, – да всю правду доложи...

Она замолкает, глядя куда-то за моё плечо.

– Блин, там бармен симпатичный освободился. Я сейчас. Никуда не уходи!

И исчезает.

Я остаюсь одна.

Ветер шевелит ветви дуба. Музыка из особняка доносится приглушённо, как сквозь воду. Я делаю шаг к зеркалу и смотрю в его мутную глубину.

Моё отражение расплывается.

Нет, не расплывается – меняется. За моей спиной больше нет осеннего сада и огней особняка. Там чёрный лес. Голые стволы деревьев, переплетённые, как рёбра какого-то мёртвого зверя. Туман стелется по земле. И в этом тумане – два горящих глаза. Чьи-то. Не человеческие.

Я хочу отшатнуться, но ноги не слушаются. Рука сама тянется к стеклу.

Пальцы касаются поверхности – и проходят сквозь.

Холод обжигает запястье. Стекло идёт рябью, как вода, в которую бросили камень. Меня затягивает – без рывка, плавно, неумолимо. Я пытаюсь закричать, но воздух становится густым, вязким.

Последнее, что я слышу – далёкий женский смех. Низкий, гортанный, довольный.

– Иди ко мне, Белоснежка...

Темнота.

Глава 1. Лес и тени

Я просыпаюсь с тем же ощущением, которое возникает, когда засыпаешь в самолёте, а просыпаешься в другой стране. Дезориентация. Чужой воздух. Сердце колотится в горле.

Я не там, где должна быть.

Холод проникает сквозь тонкую ткань платья Белоснежки — моего хэллоуинского костюма, который теперь выглядит так, будто меня протащили сквозь кусты. Что, возможно, недалеко от истины. Подол порван, на колене ссадина, правая туфля исчезла. Я лежу на мокром мху.

Голова гудит. Во рту вкус ржавчины.

Я сажусь — слишком резко, перед глазами плывёт — и оглядываюсь.

Лес.

Не парковая зона за особняком. Настоящий лес. Стволы деревьев в три обхвата уходят вверх, в серое небо, которое я едва различаю сквозь кроны. Ветви переплетаются так плотно, что создают сумрак внизу, хотя, судя по свету, где-то там день.

Я провожу ладонью по мху — настоящий. Щиплю кожу на запястье — больно.

— Отлично, Кира, — говорю я вслух. Голос звучит хрипло, неестественно в этой тишине. — Просто отлично. Ни телефона, ни обуви, ни понимания, где ты находишься.

Я ощупываю карманы — их нет, платье без карманов, Катя выбрала аутентичный костюм, чтоб её. Ни документов, ни денег, ничего.

Лес отвечает мне тишиной. Ни птиц, ни шороха листвы, ни гула машин где-то вдалеке. Только моё дыхание и стук сердца.

Я встаю — ноги держат, спасибо корпоративному фитнесу, хоть какая-то польза от попыток сбросить стресс после развода — и пытаюсь сориентироваться. Особняк. Там был особняк, сад, зеркало. Я коснулась зеркала, и...

И что?

Розыгрыш? Какая-то дрянь в коктейле?

Нет. Что-то другое. Что-то, чему моя рациональная часть мозга отказывается верить.

Я отбрасываю эту мысль. Позже. Сначала — выжить.

В лесу холодно. Платье не греет, а октябрьский воздух пробирает до костей. Я растираю плечи ладонями и замечаю кровь на правой руке. Не ссадина — порез, тонкий и длинный, от запястья до середины ладони. Я не помню, когда поранилась. Может, когда падала.

Запах гари.

Слабый, но различимый, тянется откуда-то слева. К нему примешивается металл, как из кузни. Этот запах чужой в диком лесу. Там кто-то есть.

Я делаю шаг. Другой. Босая ступня натыкается на острый камень, и я шиплю от боли, но продолжаю идти. Вариантов нет. Либо идти на запах, либо остаться здесь и замёрзнуть.

Лес меняется. Деревья становятся реже, под ногами появляется что-то вроде тропы — слишком ровной для звериной. Я ускоряю шаг, насколько позволяет босая нога.

Вой.

Он доносится откуда-то из глубины леса, позади меня. Низкий, утробный, он не похож на волчий. В нём слишком много... странного. Словно тварь, издавшая его, знает, что я здесь, и хочет, чтобы я знала, что она идёт за мной.

Я бегу.

Платье цепляется за кусты, босая ступня скользит по влажной земле. Второй вой — ближе. Между деревьями мелькает что-то тёмное, слишком большое для обычного зверя, слишком быстрое. У меня нет времени оглядываться и рассматривать.

Тропа выводит меня на поляну.

В скале, вросший прямо в гранит, стоит дом.

Не избушка. Каменная крепость в два этажа, с узкими окнами-бойницами и массивной дверью из тёмного дерева, окованной металлическими полосами. Над дверью — символ, похожий на руну, высеченный прямо в скале. Из трубы, спрятанной в камне, поднимается тонкая струйка дыма. Запах гари и металла идёт отсюда.

Вой раздаётся совсем близко, на границе поляны.

Я бросаюсь к двери, хватаюсь за ручку. Она в форме когтистой лапы, холодная, тяжёлая — и тяну. Заперто.

— Давай! — рычу я, дёргая снова. — Открывайся!

За спиной трещат кусты. Я чувствую чужое присутствие кожей — так чувствуешь грозу за секунду до удара молнии.

Я налёгаю плечом на дверь, порезанная ладонь прижимается к металлической пластине замка.

Раздаётся низкий гул. Символ над дверью вспыхивает на секунду. Дверь распахивается, и я вваливаюсь внутрь, падая на каменный пол.

Последнее, что я вижу перед тем, как темнота накрывает меня — просторный зал, очаг с догорающим огнём, оружие на стенах. И движение в глубине. Тени, огромные, мужские, движутся ко мне.

Кто-то произносит низким, вибрирующим голосом:

— Кто это?

И ещё один голос, резкий, как удар стали:

— Откуда здесь женщина?

Я пытаюсь ответить, но губы не слушаются. Сознание гаснет, оставляя меня в темноте.

Глава 2. Не гномы

Прихожу в себя на чём-то жёстком, но тёплом. Пахнет шерстью, дымом и мужчиной. Нет, мужчинами — во множественном числе. Этот запах ни с чем не спутаешь: мускус, металл, кожа, что-то едва уловимо звериное.

Открываю глаза.

Надо мной — лица. Семь лиц. И все мужские.

Я моргаю, пытаюсь сфокусироваться, отогнать остатки дурноты. В голове вата, но хуже всего то, что первая мысль, которая приходит в мой простуженный, дезориентированный мозг, абсолютно безумна.

Гномы. Это гномы. Семь гномов. Белоснежка... бред.

Я хихикаю. Звук выходит сиплым, сдавленным, почти истерическим. В горле першит. Язык — наждачная бумага.

— Гномы, — сиплю я, не в силах остановить этот поток безумия. — А где колпачки, парни? Вы вообще по дресс-коду не проходите.

Они переглядываются. Не понимают. И они совсем не похожи на гномов.

Тот, что ближе всех — он сидит на корточках у самого края лежанки — возвышается надо мной даже в этой позе. Широкие плечи обтянуты чёрной тканью, под которой перекатываются мышцы. Тёмно-каштановые волосы собраны в низкий хвост, челюсть — как гранитный уступ, нос с горбинкой, сломанный когда-то и сросшийся криво. На скуле — старый шрам, тонкий, белый. Глаза цвета тёмного янтаря смотрят на меня в упор, без враждебности, но и без тепла. Оценивающе.

За его спиной стоят остальные.

Огромные. Все как на подбор выше ста восьмидесяти, плечистые, с руками, которым место на стройке или в бойцовском клубе. Волосы у всех тёмные, разной длины — у кого-то собраны, у кого-то распущены, у одного коротко стрижены по бокам. На открытых участках кожи я замечаю чёрные линии — татуировки. Нет, не татуировки. Руны. Они повторяются, симметричные, вьются по предплечьям, уходят под вороты рубах, исчезают за поясами.

Их слишком много. Они заполняют комнату — не только телами, но и энергией, той самой «тёмной мужской силой», от которой у меня мгновенно пересыхает во рту. Воздух потрескивает от напряжения.

— Ты кто? — спрашивает тот, что с янтарными глазами. Голос низкий, с вибрацией, отдающейся у меня в груди.

— Я Кира, — отвечаю и обвожу взглядом остальных. — А вы, я так понимаю, не труппа бродячих артистов?

Они снова переглядываются.

Я делаю попытку сесть — тело протестует, рёбра ноют, босая ступня пульсирует болью, — но мне удаётся принять вертикальное положение. Лежанка, на которой я очнулась, оказывается грубой деревянной кроватью, застеленной шкурами. Шкуры настоящие, с мехом. Я провожу ладонью по одной — мех жёсткий, но удивительно тёплый.

Помещение — большой зал с каменными стенами. Очаг в центре, в нём догорают угли. На стенах — оружие: топоры, мечи, клинки, названия которым я не знаю. Узкие окна пропускают серый свет. Потолок теряется в тенях, но видно, что он вырублен прямо в скале.

— Человеческая женщина, — произносит другой голос, резкий, как скрежет металла. — В лесу. Одна.

Говорящий выходит вперёд. Волосы угольно-чёрные, коротко стрижены по бокам, сверху падают на глаза. Глаза — серебристые, с каким-то неестественным блеском, как расплавленный металл. Левая рука покрыта рунами до плеча. Он смотрит на меня с неприкрытой враждебностью. Челюсть сжата. Ноздри раздуваются, будто принюхивается.

— Лазутчица, — бросает он.

— Бракс, — спокойно произносит янтарноглазый, не оборачиваясь. В этом «Бракс» — предупреждение, приказ заткнуться и не рыпаться.

Тот, кого назвали Браксом, не затыкается.

— Ты сам видишь, Райгар. Она появляется из ниоткуда, в крови, в лесу, где не было ни одной человеческой души уже полгода. И от неё пахнет магией.

Я поднимаю бровь:

— От меня пахнет потом и страхом, приятель. Магией даже не пробовала душиться. Не мой бренд.

Они не понимают слов, но Бракс улавливает тон — саркастический, не испуганный — и его глаза сужаются.

Третий мужчина шагает ближе. Он чуть стройнее остальных, но это не делает его менее опасным — мышцы длинные, как у пловца, пальцы с тонкими костяшками. Пепельно-серые волосы собраны в высокий узел. Взгляд холодный, стальной, с прищуром учёного.

Он останавливается передо мной, наклоняется.

— Говори, — приказывает он.

В его тоне — нетерпение хирурга перед операцией. Я вспоминаю, как меня допрашивали в налоговой три года назад, когда я перепутала декларации. Там тоже был такой тип — вежливый, холодный, жутко компетентный.

— Меня зовут Кира. Я не знаю, как сюда попала. Я была на вечеринке, Хэллоуин, костюм, зеркало... Вы вообще что-нибудь понимаете?

Линза в его глазу вспыхивает бледно-голубым. Он несколько секунд молчит, потом кивает:

— Ты странно говоришь. Диалект, который не использовался здесь тысячу лет. Откуда ты?

Я таращусь на него:

— Это я спрашиваю: откуда вы? Где я?

— Зигфрид, — перебивает Бракс, — это ловушка. Она притворяется. Убей её, пока она не привела остальных.

— Тихо, — обрывает Райгар. Видимо, он здесь главный. Это чувствуется по тому, как замирают остальные, даже Бракс замолкает, хоть и продолжает сверлить меня серебристым взглядом.

Райгар поворачивается ко мне. Смотрит долго. Я выдерживаю его взгляд — привычка, выработанная за годы брака с мужчиной, который считал, что женщина должна опускать глаза. Я не опускаю.

— Как ты попала в дом? — спрашивает он. — Дверь была заперта. Замок зачарован. Открыть может только кровь.

— Я порезалась. — Показываю ладонь. Порез всё ещё кровоточит, тонкая алая полоса. — О ручку. Или о замок. Я не помню, всё было слишком быстро. За мной гналась какая-то тварь.

— Тварь? — оживляется ещё один мужчина, стоящий в тени у окна. Я не сразу замечаю его, хотя он огромен — просто удивительно неподвижен. Волосы с проседью, короткая борода, квадратная челюсть. Он говорит медленно, с весом: — Опиши её.

— Я не разглядела. Тени. Глаза. Вой. Оно выло, как... не знаю.

Мужчины переглядываются. Атмосфера в комнате сгущается, я чувствую это кожей — они знают, о чём я говорю, и это им не нравится.

— Морок, — коротко бросает тот, что у окна. — Морвейн знает, что она здесь.

— Или сама Морвейн её и послала, — рычит Бракс. — Я говорю — убить. Быстро. Без боли. Делай, Райгар.

Седьмой мужчина, до сих пор стоявший в самом тёмном углу зала, где свет очага не достаёт до его лица, шевелится. Движение почти неуловимое, как у кошки. Он моложе остальных — или просто выглядит моложе, что-то в линии подбородка, в том, как он держится, отдельно от всех. Чёрные гладкие волосы падают на плечи. На левой стороне лица — руны, тонкие, как кружево. Глаза — я успеваю заметить, когда он на секунду выходит из тени — фиолетовые. Фиолетовые, чёрт!

Он молчит. Просто смотрит. И от его взгляда у меня по спине бегут мурашки.

Райгар поворачивается к Зигфриду:

— Осмотри её рану. Проверь.

Зигфрид берёт мою ладонь без спроса — пальцы у него холодные, хватка точная, профессиональная. Он разглядывает порез, поворачивает мою руку к свету очага.

И замирает.

— Что там? — спрашивает Райгар.

Зигфрид поднимает на него взгляд.

— Вокруг раны — свечение. Руны. Она активировала замок кровью и даже не заметила. Кровь говорит с камнем. — Он делает паузу. — Либо она шпионка Морвейн с очень хорошей маскировкой, либо...

Он замолкает.

— Либо — что? — рявкает Бракс.

Райгар смотрит на меня. Его янтарные глаза мрачнеют, становятся почти чёрными в полумраке.

— Либо Избранная, — заканчивает Зигфрид.

Тишина. Семеро мужчин смотрят на меня так, будто я только что вышла из гроба.

— Нет, — рычит Бракс. — Невозможно. Пророчеству триста лет. Почему сейчас?

— Ведите в Грот Камня, — приказывает Райгар, не сводя с меня глаз. — Там узнаем точно.

— Если она Избранная, — медленно произносит тот, что у окна, с сединой в волосах, — то всё изменится.

— Если нет, — обрывает Бракс, — я сам сверну ей шею.

Я сглатываю. Горло пересохло. В голове проносится обрывок фразы: «Кому ты нужна в тридцать четыре, Кира?»

Кажется, нашёлся тот, кому нужна. Целых семь. Правда, один из них хочет меня убить, другой — препарировать, а третий смотрит так, будто уже видит мой труп.