Read the book: «Пиратская Сага»

Пролог

Гроза рвала небо в клочья. Молнии вспарывали тучи одна за другой — белые, ветвистые, ослепительные, — и на мгновение мир заливался мёртвенным светом. Ветер выл в снастях, рвал паруса, которые давно убрали, и швырял в лица пригоршни солёных брызг — таких колючих, будто битое стекло. Волны вздымались выше бортов и обрушивались на палубу с глухим, утробным рёвом, и от каждого удара доски вздрагивали, передавая дрожь в ноги. Корабль стоял на якоре — в такой шторм плыть было невозможно, — и команда в полном составе забилась в нижние отсеки, пережидая бурю.Все, кроме одного. Старый моряк брёл по краю палубы, пошатываясь так, что каждое мгновение мог рухнуть за борт. Пальцы скользили по мокрым перилам, и он цеплялся за них с отчаянной силой пьяного, который не понимает, что уже почти мёртв. Он горланил песню, перевирая слова, — голос его тонул в грохоте волн, но он упрямо продолжал, будто спорил с самой бурей.— Йо-хо-хо-хо... — икнул он. Корабль резко качнуло, швырнув его плечом на перила. Он удержался чудом. — ...и бутылка рому...Из люка нижнего трюма высунулась голова боцмана. Джек только что поднялся наверх проверить, не сорвало ли якорный канат, и с первого взгляда понял: Оливер снова в стельку. Мокрый, взлохмаченный, в расстёгнутой рубахе, он стоял под ливнем и лыбился, как деревенский дурачок.— Оливер, морской дьявол тебя побери! — рявкнул боцман, перекрывая шум волн. — Ты опять напился?! В такой шторм — и на палубе?!Оливер с трудом сфокусировал взгляд на боцмане. Глаза его были мутными, с поволокой, и свет молнии отражался в них двумя белыми вспышками. Он медленно узнал Джека, и пьяная ухмылка растянула его обветренные губы.— Да иди ты к чёрту, Джек... — выдохнул он. — Выглядишь как утопленник!Джека передёрнуло. Слово прозвучало как выстрел среди тишины — хотя никакой тишины не было, гремел гром, выл ветер, но именно это слово резануло слух острее всего. На судне его запрещено было произносить даже шёпотом — плохая примета, старая, как само море. Утопленник. Тот, кто ушёл под воду и не вернулся.— Заткнись сейчас же, дурак, — прошипел боцман, перегнувшись через перила. Вода затекала ему за воротник, и он то и дело смаргивал, чтобы хоть что-то видеть. — Не дай сам морской, услышит. Пожалеешь потом, Оливер. Клянусь тебе — пожалеешь.Но Оливер только махнул на него рукой — мол, отстань. Снова затянул пьяную песню, приложился к почти пустой бутылке и, покачиваясь, побрёл дальше вдоль борта. Джек проводил его взглядом, полным злости и бессилия, сплюнул за борт. Бесполезно. С этим дуралеем говорить — что в стену горохом. Свалится — сам виноват. Не вылавливать же его потом из пасти акул, если те вообще рискнут подойти в такую бурю.Боцман нырнул обратно в люк и захлопнул крышку. Оливер остался на палубе один.— Утопленник... — повторил он и хрипло рассмеялся. — Хех... утопленник...Слово почему-то веселило. Он покачивался, переступал неверными ногами, пока не опёрся спиной о борт. Бутылка выскользнула из мокрых пальцев, ударилась о доски, покатилась и замерла на краю оконного выступа — того самого, куда складывали канаты.— Вот же чёрт... — пробормотал Оливер и, цепляясь за перила, потянулся за ней.Тело перевесилось через борт — ноги оторвались от палубы на пару дюймов, и он чуть не вывалился в бушующее море. В последний момент он вцепился в мокрое дерево и, тяжело дыша, повис, пытаясь дотянуться.— Ну давай... иди к папочке... — прохрипел он.Он не слышал, как позади на палубу взобралась тень.Она поднялась из-за борта бесшумно — если и был какой-то звук, то его заглушил гром. С неё ручьями текла вода, смешанная с тиной и чем-то тёмным, густым, что пахло тухлым мясом и железом. Доски под её шагами скрипели протяжно и жалобно, но Оливер, увлечённый бутылкой, не слышал.Щёлк... щёлк... щёлк...Звук раздавался размеренно, механически — будто краб клацает клешнёй, только клешня эта была огромной, и звук получался металлический, режущий, перекрывающий даже шум дождя.Оливер наконец ухватил бутылку за горлышко и, торжествуя, поднял её над головой. И тут услышал скрип за спиной.— А?.. Джек, я же сказал...Он обернулся.Тварь стояла в двух шагах.Когда-то она была человеком — или, по крайней мере, имела человеческие очертания. Но море переделало её по своему образу. Челюсть обвисла, как у мертвеца, и не закрывалась — нижняя болталась на одних сухожилиях. Кости, проглядывавшие сквозь разложившуюся плоть, позеленели от тины и покрылись ракушками. Остатки одежды — истлевший кафтан, обрывки штанов — давно потеряли цвет. Одна рука заканчивалась не кистью, а огромной крабьей клешнёй — тяжёлой, бугристой, усеянной острыми наростами. Она волочилась по палубе, оставляя глубокие царапины, и ритмично клацала, отсчитывая секунды до неизбежного.Но страшнее всего были глаза.Вернее, их отсутствие. Глазницы твари были пусты — и в этой пустоте что-то шевелилось. Бледные, полупрозрачные тела, отвратительно похожие на пиявок, копошились в чёрных провалах, переплетаясь друг с другом. Одна выползла на край глазницы и замерла, будто принюхиваясь к живому теплу. Другая высунулась следом, слепо покачиваясь.Оливер закричал.Крик был таким громким, что распугал всю рыбу на милю вокруг, — но его заглушил удар грома. Молния осветила палубу, и в этой белой вспышке клешня дёрнулась вверх.А потом опустилась.

Новый день — Новый юнга

Солнце палило изо всех сил — середина лета, самые жаркие дни. В портовом городе воздух дрожал над булыжной мостовой, и даже чайки лениво сидели на крышах, раскрыв клювы. Мальчишки играли в «каменного быка»: кто дальше швырнёт тяжёлый валун, тот и забирает ставку. Из труб кирпичных домов валил дым, смешиваясь с запахом смолы и рыбы. Гвардейцы в начищенных кирасах лениво сторожили пристань, преграждая путь гражданским: у дальнего пирса разгружали какой-то важный груз. Всё дышало спокойствием и благодатью, будто сам город зажмурился от зноя. Молодой парень — на его лице ещё не пробилась щетина, только лёгкий пушок темнел над верхней губой, — бежал сломя голову. Одет он был просто, но опрятно: полотняная рубаха с закатанными рукавами, короткие штаны до колен, перехваченные сыромятным ремнём, стоптанные башмаки с пряжками. На голове — выцветшая треуголка, которую он то и дело поправлял на бегу. Подмётки хлопали по раскалённым камням, и он почти не замечал, как те жгут ступни. Лицо его сияло так, словно он отыскал алмаз величиной с кулак. В руке он сжимал пожелтевший конверт с сургучной печатью. Он спотыкался, расталкивал прохожих, лавировал между телегами. — Простите! — выкрикнул он, врезавшись плечом в упитанного мужичка в жилете, который как раз перекладывал бочонок с рыбой. Мужичок пошатнулся, бочонок покатился, а парень уже мчался дальше. Добежав до улицы, где стояли богатые каменные дома, Клаус невольно замедлил шаг. Его взгляд сам собой метнулся к высокому особняку за чугунной оградой. На втором этаже были распахнуты окна, а на балконе, в тени полосатого навеса, стояла девушка в светло-голубом платье. Элоиза де Вилье. Даже издали Клаус узнал её по тёмным волосам, собранным на затылке, и синей ленте, вплетённой в причёску. Рядом с девушкой сидела пожилая дама с книгой на коленях — то ли гувернантка, то ли родственница, неизменно следившая, чтобы Элоиза не задерживала взгляд на улице дольше, чем позволяли приличия. Клаус крепче сжал письмо. На мгновение ему захотелось подбежать к ограде, поднять конверт над головой и крикнуть, что его приняли на королевскую службу. Тогда она непременно посмотрела бы на него не как на оборванца из нижнего квартала, которому однажды помогла из жалости, а как на будущего моряка. Элоиза заметила его первой. В её глазах мелькнуло узнавание. Она едва заметно улыбнулась и склонила голову в знак приветствия. Клаус замер, забыв и о жаре, и о письме, и о том, куда так спешил. Он приподнял треуголку, но в этот момент по улице прогрохотала карета, на несколько секунд заслонив балкон. Когда она проехала, Элоизы там уже не было. Только белая занавеска шевелилась в открытом окне. Клаус постоял ещё мгновение, затем одёрнул рубаху и снова побежал. Чем дальше от порта, тем теснее становились улочки, и солнце почти не пробивалось сюда — его заслоняли нависающие балконы и грязные холстины, которые беднота развешивала прямо поперёк улиц, чтобы хоть немного укрыться от зноя. В этом районе жизнь была другой. Здесь не пахло морем — здесь пахло прокисшим тестом, углём и человеческим потом. Оборванцы сбивались в стаи и рыскали по переулкам в поисках того, что плохо лежит. Пьяницы спали прямо на ступенях, укрывшись грязными армяками. Чуть дальше две нарумяненные девицы в ярких, но дешёвых платьях лениво обмахивались веерами, переговариваясь о чём-то своём. Клаус свернул к низкой покосившейся лачужке, прижатой к стене старого склада. Деревянные ступени вели вниз, в полуподвал, и они так прогнили, что под ногой хрустнула труха. Он сбежал по ним, толкнул скрипучую дверь и шагнул внутрь. В доме было сумрачно и тесно. Единственное узкое оконце под самым потолком пропускало тонкую полоску света, в которой плясали пылинки. В углу стояла кровать с продавленным матрасом, накрытая лоскутным одеялом, у стены — сундук с облупившейся краской, а с потолка свисала связка сушёных трав, от которых пахло горько и лекарственно. Над печью висела иконка с лампадкой, и огонёк в ней дрожал, бросая на стены робкие тени. Всё здесь было старым и потёртым, но чистым, и каждая вещь стояла на своём месте. С кухни донёсся звон — будто что-то железное упало на каменный пол и покатилось. — Матушка! — крикнул Клаус, сжимая конверт. — Пришло письмо! Из кухни, шаркая, вышла пожилая женщина. В руках она держала закопчённый котелок и вытирала пальцы о передник. Её бледное, изрезанное морщинами лицо было настороженным. — Ох ты ж, сынок... — Она прижала ладонь к груди. — Чего ж ты так пугаешь-то? Я уж думала, грабят меня. Сердце-то не молодое... — Письмо, говорю, пришло! — Клаус почти подпрыгивал на месте. — Помнишь, я отправлял прошение в Морскую канцелярию Его Величества? Старушка засуетилась. Она торопливо обтёрла руки о передник, поставила котелок на сундук и ухватилась за спинку стула, словно боялась упасть от волнения. Пальцы её, покрытые вздувшимися венами, сжали фартук так, что побелели костяшки. — Ну же... читай скорее, — прошептала она. — Не тяни, сынок. Клаус сломал печать дрожащими пальцами, развернул плотный лист и пробежал глазами по строгим строкам. Голос его дрогнул, но он начал читать вслух: — «Морская канцелярия Его Величества Людовика XIV, город Брест. Господину Клаусу Таннеру. Настоящим уведомляем вас, что по итогам рассмотрения вашего прошения о принятии на королевскую морскую службу вы зачислены на должность юнги на фрегат Морской лев с испытательным сроком в один год. Вам надлежит явиться в порт Сен-Мало не позднее двадцатого числа сего месяца для получения дальнейших распоряжений и принятия присяги. Капитан фрегата — Арман Дюбуа. С наилучшими пожеланиями, секретарь канцелярии Жан-Пьер Морен». Клаус опустил письмо и поднял глаза на мать. Она стояла, не двигаясь, только фартук ходил ходуном от дрожащих рук. А потом её губы растянулись в улыбке — и по щеке, изрезанной морщинами, покатилась слеза. — Юнга... — прошептала она. — Мой мальчик — королевский юнга... Клаус шагнул к ней, и она обняла его — крепко, как не обнимала уже давно. От неё пахло мукой, травами и тем особенным, родным теплом, которое не спутаешь ни с чем. — Ты же рада, матушка? — тихо спросил он, уткнувшись лицом в её плечо. — Рада, сынок... — Она погладила его по спине. — И боюсь. И горжусь. Всё разом. Клаус бросился собирать вещи — хотя собирать-то было почти нечего. Он вытащил из-под кровати старый холщовый мешок, который когда-то принадлежал отцу, и принялся лихорадочно кидать в него самое необходимое: вторую рубаху, чистые портянки, запасной ремень, оловянную кружку. Задумавшись, положил отцовский нож в потёртых кожаных ножнах — мать берегла его, но Клаус знал, что она отдаст, не раздумывая. Потом поколебался и сунул на дно мешка завёрнутое в тряпицу Евангелие, которое когда-то подарил ему деревенский священник. Между страницами лежал узкий кусочек выцветшей голубой ленты. Клаус осторожно вынул его и провёл большим пальцем по мягкой ткани. Два года назад у особняка де Вилье сломалось колесо кареты. Клаус тогда помог кучеру поднять ось и рассёк ладонь о торчащий гвоздь. Элоиза сама перевязала ему руку лентой, выдернутой из своей шляпки. Для неё это наверняка было случайным проявлением доброты, о котором она забыла к вечеру. Для него — единственной вещью, которую он не решался ни выбросить, ни показать кому-либо. Клаус услышал шаги матери и быстро спрятал ленту во внутренний карман рубахи. Всё остальное его имущество поместилось бы в одном кармане, но эту невесомую полоску ткани он почему-то боялся потерять сильнее всего. Солнце за это время уже ушло за горизонт, и в комнату через высокое оконце заглядывала полная луна, разливая по полу бледный молочный свет. Мать Клауса всё ещё стояла у печи, помешивая что-то в большом чугунке. Оттуда поднимался пар и плыл густой, сытный запах — каша с салом и луком, приправленная травами, которые она сушила сама. — Ма, — вздохнул Клаус, обернувшись к ней. — Ты весь день кашеваришь. Тебе надо отдохнуть. Я всё равно не смогу это всё взять на борт — там места мало, да и засмеют ещё... — Ой, думаешь, я только для тебя? — ответила она, не оборачиваясь. Голос её звучал бодро, хотя плечи устало опустились. — Поделишься там с кем-нибудь. Дорога долгая, люди добрые попутятся. Горячая каша в пути — не чета сухому хлебу. Клаус хотел возразить — сказать, что на королевском фрегате юнг кормят и что кашу в мешке не унесёшь, — но посмотрел на её спину, на седые пряди, выбившиеся из-под платка, и промолчал. Вместо этого он подошёл, осторожно забрал у неё поварёшку и взял под локоть. — Иди отдохни, ма. Я сам дособеру. Она хотела запротестовать, но усталость взяла своё. Она позволила довести себя до кровати, тяжело опустилась на продавленный матрас — кровать прогнулась и жалобно скрипнула — и почти сразу провалилась в сон, даже не успев снять передник. Клаус присел на жёсткий деревянный стул у окна и уставился в квадрат неба, где висела луна. На душе было странно — и радостно, и пусто, словно он уже наполовину покинул этот дом. Он смотрел, как медленно плывут редкие облака. Мысли то и дело возвращались к особняку де Вилье. Если он прослужит год, а потом станет матросом или даже офицером, возможно, однажды ему не придётся опускать глаза перед чугунной оградой. Возможно, Элоиза увидит в нём не мальчишку из трущоб, а человека, достойного хотя бы разговора. Клаус тут же рассердился на себя за эти глупые мечты. Дочь знатного семейства и сын бедной травницы жили в одном городе, но между ними лежало расстояние куда большее, чем весь океан. Он не заметил, как веки сомкнулись, а голова откинулась к стене. Ночь была тихой. Только сверчок за печкой выводил свою нескончаемую песню, да где-то на улице брехала собака. А утром солнце ударило Клаусу прямо в лицо — яркое, беспощадное, просочившееся в ту самую щель над оконцем. Он вздрогнул, дёрнулся и с грохотом свалился со стула, шмякнувшись затылком о половицы. — Ох, чтоб тебя! — выругался он спросонья, потирая ушибленное место. Мать вскрикнула и приподнялась на кровати, хватаясь за перину. — Сынок?! Что случилось? Грабят?! — Нет, мам, — простонал Клаус, сидя на полу и щурясь от света. — Это я... стул перевернулся. Она выдохнула, потом слабо рассмеялась — тем сухим, дребезжащим смехом, который появился у неё после того, как ушёл отец. — Ох, горемыка ты мой... На море-то небось не упадёшь, там качает. Будешь с гамака лететь, а не со стула. Клаус улыбнулся в ответ, поднимаясь с пола. А в груди уже закипало то самое чувство — предвкушение, смешанное со страхом. Сегодня он уходит. Клаус схватил мешок, перекинул его через плечо и обернулся к матери. Та стояла у порога, вытирая руки о передник, и в глазах её была такая смесь гордости и боли, что у него перехватило дыхание. Он шагнул к ней, пригнулся — она была ниже его на голову — и поцеловал в щёку, сухую и шершавую от печного жара. — Прощай, матушка, — сказал он тихо. — Прощай, сынок... — Голос её дрогнул. Она вдруг схватила его за руку — пальцы, шершавые от работы, сжались с неожиданной силой. И вложила в его ладонь что-то маленькое и тёплое. Клаус разжал пальцы и увидел медный крестик на тонком кожаном шнурке — потёртый, почти чёрный от времени, но сглаженный множеством прикосновений. На оборотной стороне была выцарапана буква «Т». — Это твоего отца, — прошептала мать. — Он носил его, когда уходил в море. И вернулся. Теперь твой черёд. Не снимай, слышишь? Никогда. Клаус молча надел крестик на шею и спрятал под рубаху. Металл приятно холодил кожу. — Спасибо, мама, — сказал он, и голос вдруг стал хриплым. — Я вернусь. Обещаю. Она кивнула, сжимая губы, чтобы не заплакать. Клаус развернулся и шагнул к двери. На пороге он задержался на мгновение, вдохнул запах дома — трав, старого дерева и маминой стряпни — и перешагнул через порог. Солнце уже поднялось выше крыш, и воздух был наполнен утренней свежестью. Клаус зашагал по улочке, петляющей между домов, как вдруг из переулка выскочила ватага мальчишек. Их было человек пять, все чумазые, в рваных штанах, — те самые оборванцы, что сбивались в стаи и рыскали по кварталу. Самый старший из них, долговязый парень с выбившимся из-под шапки чубом, выступил вперёд и преградил дорогу. Остальные остановились за его спиной, хмуро глядя на Клауса. — Эй, Береговой! — крикнул старший и сплюнул в пыль. — Стой на месте! Клаус остановился. На губах мелькнула ухмылка — он знал эту кличку: они сами дали ему её этим летом за то, что он всегда сидел на причале и смотрел в море. Он узнал парня — это был Бенджамин, или просто Бен, самый задиристый из всей ватаги. Местные прозвали его Копчёным за то, что он вечно шатался около рыбацких костров. — О, сеньор Копчёный собственной персоной! — усмехнулся Клаус, поворачиваясь к ним лицом и поправляя мешок на плече. — Чего это ты меня перехватываешь в такую рань? Неужели на рыбалку без меня решили податься? — Не прикидывайся дураком! — Бен топнул ногой. — Мы всё знаем! Ты нашёл ту бумажку и теперь идёшь наниматься на королевский корабль! Клаус перевёл взгляд с одного мальчишки на другого. Они смотрели на него с завистью, а младшие — с каким-то священным ужасом, будто он уже перестал быть одним из них. — Ну, допустим, — он пожал плечами. — А вам-то что? — Это нечестно! — выкрикнул Бен, надувая губы так, что казалось, сейчас лопнет. — Ты выйдешь в море раньше нас! Мы тоже хотим! Это несправедливо! Почему тебе, а не мне? — Эй, полегче. — Клаус шагнул ближе и положил руку на плечо Бену. Тот дёрнулся, но не отстранился. — Не вешай нос. Вам ещё только... сколько тебе? Тринадцать? Через пару лет и вы станете юнгами. А то и матросами, если не будете лениться. — А вот и нет! — Бен выпрямился и расправил плечи, стараясь казаться выше. — Я не хочу быть каким-то там королевским юнгой! Я хочу стать капитаном, да не простым, а пиратского судна! У меня будет корабль с чёрными парусами, и мы будем грабить испанские галионы! А если уж мы встретимся, так я дам тебе бой, понял? — Бой, говоришь? — Клаус прищурился и оглядел Бена с головы до ног. — А ты, гляжу, уже и шпагу себе добыл? Бен замялся. Потом гордо вытащил из-за пояса обломок старой весловой лопасти с ободранным краем — такими они играли в войну, когда становилось скучно. — Этого пока хватит, — фыркнул он. Клаус не удержался — рассмеялся, хлопнул Бена по спине, а потом взъерошил его чуб, как делал это сотню раз раньше. — Буду ждать, Копчёный. Только не зарежь меня этой штукой раньше времени. Договорились? Бен сначала нахмурился, потом обиженно засопел, но в конце концов не удержался и улыбнулся в ответ — неуклюже, сквозь обиду. Клаус обвёл ватагу взглядом, кивнул на прощание и зашагал дальше — сначала спокойно, а потом всё быстрее, переходя на бег. Пыль взметалась под его стоптанными башмаками. У богатого квартала он снова замедлил шаг. Особняк де Вилье находился всего в двух улицах от дороги к порту. Клаус мог бы свернуть, постоять у ограды и хотя бы попытаться попрощаться с Элоизой. Он почти сделал первый шаг, но остановился. Что он скажет? Что дочь знатного дома должна ждать возвращения бедного юнги? Что одна лента, которой она перевязала ему руку, стала для него дороже всех вещей? Элоиза могла улыбнуться из вежливости, а могла и вовсе не выйти. Любой ответ оказался бы хуже молчания. Клаус коснулся внутреннего кармана, где хранилась голубая лента, и продолжил путь к морю. Узкие улочки остались позади. Он выбрался на широкую дорогу, ведущую к порту, и город переменился — дома стали выше и наряднее, со ставнями, выкрашенными в яркие цвета, и цветами на подоконниках. Над головой кружили чайки, в воздухе уже чувствовался солёный привкус моря. Порт Сен-Мало открылся перед ним внезапно. Он обогнул последний поворот — и вот оно: синее, бескрайнее, переливающееся на солнце. В гавани покачивались десятки судов: рыбацкие шхуны с потрёпанными парусами, торговые бриги с высокими бортами, а среди них — огромный величественный военный фрегат, возвышавшийся над остальными, как замок над деревней. Его корпус был тёмно-синим, почти чёрным, на носу блестела позолоченная фигура морского льва с раскрытой пастью. Паруса были туго скручены, мачты уходили в самое небо, и на самой высокой из них развевался бело-золотой флаг французского королевского флота. На причале кипела жизнь. Грузчики таскали бочки и ящики, матросы перекликались, где-то звенела цепь и скрипел блок. Клаус остановился на секунду, переводя дыхание, и почувствовал, как сердце колотится где-то у горла. — Эй, парень! — окликнул его кто-то хриплым голосом. Клаус обернулся и увидел моряка в синей куртке с нашивками, стоящего у сходней того самого фрегата. — Ты Клаус Таннер, что ли? — Я, — ответил Клаус, выпрямляясь. — Капитан ждёт. — Матрос махнул рукой в сторону трапа. — Проходи. Клаус шагнул вперёд и вдруг почувствовал под ногами непривычное покачивание — даже на причале дерево ходило от морской зыби. Он на миг замер, вцепляясь в мешок. Под рубахой холодил кожу отцовский крест, а во внутреннем кармане лежала голубая лента. Что-то горячее разлилось в груди — то самое чувство, с которым он просыпался все эти годы: предвкушение.