Read the book: «Павел. Не друг. Не враг»

Name: Павел. Не друг. Не враг
Author: Альберт Лашёв

Альберт Лашёв

Font::

АЛЬБЕРТ ЛАШЕВ

Цикл «Величайшая подмена». Книга четырнадцатая

ПАВЕЛ.

НЕ ДРУГ. НЕ ВРАГ

ПЕРЕД НАЧАЛОМ

Эта книга — четырнадцатая.

Тринадцать книг цикла были посвящены Радомиру — человеку, которого мир знает под именем Иисуса Христа, — и тем, кто стоял рядом с ним. Свидетелю, которому запретили писать. Женщине, которой не оставили имени. Матери. Брату. Тем, кто держал нить, когда её резали.

И чем дольше я писал о стоявших рядом, тем громче становился вопрос, который я откладывал тринадцать книг подряд.

Рядом с Радомиром были люди, на которых могла бы смотреть церковь. Брат, знавший его с детства. Кифа, ходивший с ним годы. Женщины, не ушедшие от столба, когда разбежались все. И был Иоанн — свидетель, хранитель, последний очевидец; лучше претендента не придумать: он видел всё, он остался до конца, ему было поручено самое дорогое. Что получил он? Приговор, остров, запрет на собственное имя. От него не осталось даже могилы: на Патмосе показывают пещеру, в Эфесе — гробницу, которая по церковному же преданию оказалась пустой, когда её открыли.

А теперь посмотрите, кто получил всё.

Половина Нового Завета написана человеком, который никогда не встречал Радомира. Не ходил с ним, не слышал его, не стоял у столба. Он появился после — с рассказом о голосе с неба, который, кроме него, не слышал никто. Этому человеку досталось то, чего не досталось ни брату, ни свидетелю, ни женщинам: базилика размером с город, место одесную на мозаиках, титул, под которым он вошёл во все языки мира. Церковь, у которой были очевидцы, построила свой главный голос на человеке, не видевшем ничего.

Так не бывает случайно. Случайно теряют — так выбирают.

Зачем понадобился этот человек — вопрос этой книги. Кто он был, откуда пришёл, кто дал ему слово, кто собрал его письма, кто дописал их, кто поставил его рядом с Кифой на всех иконах и по какому праву. Мы пойдём по документам: сначала его собственные письма — редкий случай, когда человек оставил собственноручные показания и никто не оспаривает подпись; потом книга, написанная о нём через поколение анонимом; потом те, кого церковь предпочла не услышать.

Скажу сразу, чем эта книга не является. Мы не обвинители. Мы просто не любим ложь — и потому ищем в Павле правду. Если она окажется той, которую хранит церковь, мы примем её первыми. Если другой — мы её запишем.

По правилу всего цикла первое слово — у церковного предания. Оно выскажется до конца. Потом заговорят документы.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СВИДЕТЕЛИ

ГЛАВА

. ТРИ ДОСЬЕ

§1. Правило

Эта книга — не биография. Биографию пишут тому, у кого она есть.

Эта книга — экспертиза. Мы будем вызывать свидетелей, записывать показания и класть их рядом. Каждому свидетелю — три вопроса: когда ты говоришь, откуда знаешь, что тебе с этого. Ответы решают цену показаний — не сан, не древность переплёта, не привычка читателя.

Свидетелей по жизни Павла у древности четыре.

Первый — он сам: семь писем пятидесятых годов, подлинность которых признают все стороны разом — церковь, университет и её противники. Редчайший случай: обвиняемый оставил собственноручные показания, и никто не оспаривает подпись.

Второй — аноним, написавший через тридцать-сорок лет после его смерти книгу, которую мы знаем как Деяния апостолов. Имя «Лука» приклеено к ней спустя ещё столетие; сама книга не называет автора нигде.

Третий — Иероним, переводчик Библии, конец четвёртого века.

Четвёртый — противная сторона: община, с которой Павел воевал, — её досье сохранил охотник на ересь Епифаний, переписав, чтобы опровергнуть.

По правилу этой книги первым говорит защита. Начнём с того, что знает каждый, — и посмотрим, кто именно это знает.

§2. Место

Откуда Павел? Любой ответит не задумываясь: из Тарса. Апостол из Тарса Киликийского — это стоит в учебниках, в житиях, в путеводителях по турецкому городу, где туристам показывают «колодец Павла».

Теперь вопрос второй: кто это сказал?

Деяния. Три раза: «он Тарсянин» (Деян 9:11), «я Тарсянин, гражданин небезызвестного Киликийского города» (Деян 21:39), «я Иудеянин, родившийся в Тарсе» (Деян 22:3). Все три раза — одна и та же анонимная книга, написанная через поколение после его смерти.

А сам он? Семь писем. Он говорит о своём происхождении трижды, подробно, с нажимом — и вот полный перечень того, что он называет: «Израильтянин, от семени Авраамова, колена Вениаминова» (Рим 11:1). «Евреи? и я. Израильтяне? и я. Семя Авраамово? и я» (2 Кор 11:22). «Обрезанный в восьмой день, из рода Израилева, колена Вениаминова, еврей от евреев, по учению фарисей» (Флп 3:5).

Колено — есть. Род — есть. Обряд — есть. Города — нет. Ни Тарса, ни Киликии, ни одного топонима детства во всех семи письмах. Человек, который трижды перечисляет своё происхождение по пунктам, ни разу не называет место рождения.

Задержимся на самих этих перечнях. Так не пишут для украшения. «Евреи? и я» — это ответ. Отвечают тому, кто спросил; клянутся тому, кто не верит. Три письма — три клятвы о родословной. Значит, родословную оспаривали — не в наши дни, не в четвёртом веке: при его жизни, ему в лицо. Кто и что говорил — увидим у четвёртого свидетеля.

Третий свидетель, Иероним, знает другое. В книге «О знаменитых мужах» (глава 5) и в толковании на Послание к Филимону он записывает предание: род Павла — из Гискалы в Иудее; когда город взяли римляне, семья переселилась в Тарс. Хронология этого предания ломаная — Гискала пала в 67-м году, когда Павел был уже мёртв, — и эта ломаность дорогого стоит: из Деяний такую историю не выведешь, она пришла другой дорогой. Независимый след. И след ведёт не в Киликию — в Иудею, в семью переселенцев.

Четвёртый свидетель — противная сторона. Эвиониты: община, выросшая из иерусалимской, той самой, где сидели Иаков и Кифа. Их досье переписал Епифаний, чтобы опровергнуть (Панарион 30.16.8-9), и вот оно: Павел — грек, от греческих родителей; пришёл в Иерусалим; захотел жениться на дочери первосвященника; ради этого принял обрезание; получив отказ, озлобился — и стал писать против обрезания, субботы и Закона.

Сплетня? Возможно. Но вспомните три клятвы из §2 — «Евреи? и я». Клятва и обвинение подходят друг к другу, как ключ к замку. Его письма сохранили ответ; эвиониты сохранили вопрос. Спор о том, кто он по крови, шёл в пятидесятые годы — и не кончился до сих пор, потому что решающего документа нет ни у одной стороны.

И присмотритесь к четвёртому пункту его клятвы — он самый громкий и самый пустой. «Обрезанный в восьмой день» — в греческом это одно слово: περιτομῇ ὀκταήμερος, «обрезанием восьмидневный», — слово, не встречающееся больше нигде во всём Новом Завете, и в нём нет точки отсчёта: восьмой день от чего? Рождение не упомянуто. Восьмой день — норма Закона (Быт 17:12; Лев 12:3): так обрезают младенца, рождённого в еврейской семье. То есть заявлено: «я обрезан от рождения — не прозелит». А теперь взвесьте это заявление: у него нет метрики — кто проверит день чужого обрезания полвека спустя, в другой провинции? Из всего, что можно сказать о себе, это утверждение — непроверяемейшее. И предъявлено оно ровно против живого обвинения, которое мы только что прочли у эвионитов: грек, обрезавшийся взрослым ради женитьбы. «Восьмидневный» — это ответ обвиняемого в прозелитстве: он предъявляет единственное, чего у прозелита не может быть, — и единственное, чего никто не может проверить. Запомните это правило, оно будет работать всю книгу: непроверяемое — напоказ.

Итог по месту: Тарс — у анонима через поколение. Иудея — у Иеронима через три века. Греция — у врагов. Сам — молчит. Три версии, ни одного пересечения.

§3. Волк

Он назвал колено — трижды, под клятву. Посмотрим, что человек называет, когда называет Вениамина.

У колена есть паспорт с приметами, и записан он в самой Библии. Благословение Иакова: «Вениамин — хищный волк, утром будет есть ловитву и вечером будет делить добычу» (Быт 49:27). Это не поэтическая вольность — тотем: волк был знаком колена, как лев — знаком Иуды. Дальше приметы множатся. Колено воинов-левшей: Аод, левша, убивший царя Еглона спрятанным мечом (Суд 3:15); семьсот отборных пращников, бросавших камни «в волос, и не промахивались» (Суд 20:16) — и всё это в колене, чьё имя означает «сын правой руки». Колено-изгой: за преступление в Гиве весь Израиль воевал против Вениамина и почти стёр его с земли — уцелело шестьсот мужчин (Суд 19–21). И колено первого царя: Саул, сын Кисов, вениамитянин (1 Цар 9:1-2) — помазанный, отвергнутый и до конца дней гнавший Давида, Божьего избранника. Наконец, земля: Иерусалим по жребию раздела — в наделе Вениамина (Нав 18:28).

Есть ли эти приметы в Павле?

Пусть первым ответит не обвинение — церковь. Тертуллиан, разбирая Павла, прилагает к нему стих о волке дословно: утром — хищник, терзающий стадо, вечером — пастырь, раздающий пищу (Против Маркиона 5.1). Совпадение примет заметили и заверили сами отцы. И им было что заверять: «жестоко гнал церковь Божию и опустошал её» — это не чужое обвинение, это его собственные слова (Гал 1:13); «по ревности — гонитель» (Флп 3:6). Волк утром. Потом — делящий добычу по общинам, от Коринфа до Рима. Волк вечером. Стих ложится на биографию, как выкройка на ткань.

А теперь имя. Савл — не просто еврейское имя: это имя царя-вениамитянина, единственного знаменитого Саула Библии. И сцена на дамасской дороге — «Савл, Савл» (Деян 9:4), единственное место, где имя стоит в еврейской форме, — построена по формуле ветхозаветных богоявлений: «Авраам, Авраам», «Самуил, Самуил». Самуил — тот, кто Саула помазал и кто Саула отверг. Нитки, которыми сшита сцена, — из Первой книги Царств.

Совпадение полное. И именно поэтому — подозрительное.

Живая биография совпадает с тотемом колена в одной точке, редко в двух. Здесь совпало всё: волк, гонитель, изгой, царское имя. Так совпадает не жизнь с пророчеством — так совпадает текст, написанный по выкройке. И заметьте, где лежит самая чистая примета: имени Савл в семи письмах нет. Ни разу. Его знает только аноним, писавший через поколение. Лучшую вениаминову примету Павлу выдал биограф.

Кто под кого подгонял — человек выбрал колено под прожитую биографию гонителя или биограф дописал биографию под заявленное колено, — установить нельзя. И не нужно: обе двери ведут в одну комнату. В обоих случаях перед нами не родословная, а конструкция.

Оставался бы вопрос: а вдруг правда? Вдруг он и был вениамитянином, и приметы сошлись честно? Ответ даёт эпоха: проверить заявку не мог никто. Родословных реестров для мирян после плена не существовало; учёт вёлся только по священническим линиям — их архивы знает Иосиф Флавий. Теперь взгляните на выбор глазами того, кто выбирает. Левий — проверяем: опасно. Иуда — царское, давидическое колено, претензия с последствиями: опасно вдвойне. Вениамин — оптимум. Второе «настоящее» колено вернувшихся из плена, рядом с Иудой, но без царских претензий; непроверяемое; с храмом на своей земле; с именем царя в приданое. Если колено выбирали — выбрали безошибочно. По-волчьи.

Одна примета, впрочем, с выкройкой спорит — и читатель, дошедший до его писем, улыбнётся вместе с нами: этого волка всю жизнь бьют. Пять раз плетьми, трижды палками, один раз камнями — по его собственному счёту, предъявленному с гордостью, напоказ. Хищник, который ведёт бухгалтерию собственных ран и выставляет её витриной, — зверь особой породы. Что это за бухгалтерия и что ею оплачено — разберём там, где он предъявит её сам: в его письмах.

§4. Год

Год рождения проверить проще всего: его нет.

Не «спорен», не «приблизителен» — его не называет ни один источник древности. Ни один. Все «около 5-10 года нашей эры» в справочниках — обратный расчёт из двух слов: в Деяниях при побиении Стефана он «юноша» (Деян 7:58), в письме Филимону — «старец» (Флм 9). Юноша и старец — вся метрика. Между ними арифметика позднейших исследователей.

У человека, которому церковь поставила базилику размером с город, нет года рождения. Запомним это — и сравним с тем, как подробно та же церковь высчитала ему день памяти. Об этом — в главе о паре.

§5. Родители

Сам — ни слова. Ни имени отца, ни имени матери, ни братьев. Единственное «сын фарисея» — снова Деяния (23:6), без имени. Единственный родственник за всю жизнь — безымянный «сын сестры Павловой» (Деян 23:16), который появляется на один сюжетный ход — подслушать заговор и спасти героя — и исчезает навсегда, как исчезают персонажи, введённые для сцены.

У Иеронима родители — иудеи-переселенцы из Гискалы. У эвионитов — греки. У него самого — их нет.

§6. Гражданство

Римское гражданство Павла — опора половины его биографии: оно объясняет апелляцию к кесарю, путь в Рим, казнь мечом, а не крестом. Стоит оно — только в Деяниях (16:37; 22:25-28), и там гражданство работает безотказно: стоит Павлу произнести «я римский гражданин», как магистраты пугаются, трибун меняется в лице, порка отменяется.

Теперь его собственное письмо. Перечисляя побои, он пишет: «три раза меня били палками» (2 Кор 11:25). Палки — не синагогальные плети, те названы отдельно («пять раз дано мне было по сорока ударов без одного»). Палки — это розги ликторов, наказание римских магистратов. Закон — lex Porcia, подтверждённый лексом Юлия, — запрещал сечь римского гражданина розгами; за нарушение магистрат отвечал головой.

Сведите показания. В Деяниях он объявляет гражданство при первой же угрозе порки — и порка отменяется. В собственном письме его секут римские магистраты трижды — и он ни разу, ни в этом перечне, ни где-либо во всех семи письмах, не произносит слова «гражданин». Человек, трижды высеченный вопреки закону, который его защищал, — и ни разу не вспомнивший об этом законе?

Двух чтений тут нет, есть одно из двух: либо гражданства не было — и тогда Деяния сочинили сцены, апелляцию и половину маршрута; либо оно было — и тогда необъяснимы три порки и его молчание. Защита вправе выбрать любую створку. Обе ведут в её же документ.

§7. Имя

Савл стал Павлом — это знают даже те, кто не открывал Библию; «обращение Савла» — школьная идиома.

В письмах никакого Савла нет. Семь писем подписаны и продиктованы одним именем: Παῦλος. О перемене имени — ни слова, ни намёка, нигде.

Савл живёт только в Деяниях. И там перемена происходит в одном стихе — Деян 13:9: «Савл, он же и Павел» — ровно в той сцене, где герой встречает первого высокопоставленного римлянина повествования: проконсула Сергия Павла. До этой встречи — Савл; после — Павел, до конца книги. Герой берёт имя первого завоёванного вельможи, как берут трофей. Это литература, и хорошая; «Христос переименовал Савла в Павла» — легенда, которой нет вообще ни в одном древнем тексте.

§8. Сведение

Положим четыре протокола рядом.

Год — не знает никто. Город — три версии: Тарс у анонима, Иудея у Иеронима, Греция у врагов; сам молчит. Родители — три версии, ни одного имени. Колено — заявлено под клятву, непроверяемо; лучшую его примету — царское имя — выдал позже биограф. Гражданство — есть в поздней книге, опровергается ранним письмом. Имя — меняется в одном стихе поздней книги, раннее письмо перемены не знает.

Это не биография с тёмными местами. Это три несовместимых досье на разных людей, сшитые одним переплётом, — и каждое досье изготовлено тем, кому такой Павел был нужен: анониму — римский гражданин, лояльный империи; Иерониму — иудей безупречного корня; эвионитам — чужак и перебежчик. Кем он был, не знал, судя по всему, уже никто из троих.

А теперь заметьте, чего мы ещё не трогали: лица. У человека, о котором написана четверть Нового Завета, должно быть хотя бы лицо. Оно есть — его знает весь мир: лысина, клиновидная борода, строгий профиль на тысячах икон и саркофагов. Откуда взято это лицо — отдельная глава. Скажем вперёд одно: книгу, из которой оно взято, церковь осудила как подделку — а лицо оставила себе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПИСЬМА

ГЛАВА

. ВИТРИНА

§1. Слово ему

С этой главы говорит он сам. Семь писем пятидесятых годов — Римлянам, дважды Коринфянам, Галатам, Филиппийцам, Фессалоникийцам, Филимону — подлинность которых не оспаривает никто: ни церковь, ни университет, ни мы.

Но прежде чем открыть их, спросим, что здесь означает слово «подлинность». Автографов не существует: древнейшая физическая копия писем (папирус P46) моложе их на полтора века. Первым, кто держал корпус в руках как корпус, был Маркион Синопский — человек, которого церковь отлучила в сто сорок четвёртом году. Его мы ещё вызовем свидетелем: без него этой книги не было бы у церкви вовсе.

А теперь прочтите первые строки самих писем — то, что читатель пропускает как формальность. Первое Коринфянам: «Павел… и Сосфен брат». Второе Коринфянам: «Павел… и Тимофей брат». Филиппийцам: «Павел и Тимофей». Филимону: «Павел и Тимофей». Первое Фессалоникийцам: «Павел и Силуан и Тимофей» — и всё письмо идёт на «мы». Галатам: «Павел… и все находящиеся со мною братия». Шесть писем из семи подписаны коллективом. Седьмое — Римлянам, единственное от одного Павла, — физически писано другой рукой, и рука расписалась внутри текста: «Приветствую вас и я, Терций, писавший сие послание» (Рим 16:22).

Ни одно из семи не написано одиноким человеком при свече. И коллективная подпись здесь — не свидетельство братства. Это затёртый обратный адрес: спросить не с кого, ответчик растворён в «братиях». Попробуйте вызвать на очную ставку автора по имени «Павел и все находящиеся со мною». Честная формула подлинности такова: не «рукой Павла» — «руками писцов Павла при его жизни». Доказуемы писцы. Недоказуем человек.

Скажем сразу и второе, чтобы никто не упрекнул нас в двойной мерке: по обычаям античности такая база — нормальная. Письма Цицерона тоже изданы секретарём, сборником, без автографов. Но письма Цицерона никто не объявил словом Божьим. Здесь документы обычного ремесленного качества — коллективные подписи, чужая рука, копия через полтора века — несут груз, которого не несёт ни один текст на земле: откровение, канон, устройство мира и посмертия. Для истории этой базы достаточно. Для слова Божьего — нет.

Теперь спросим, кому он пишет, — и увидим закономерность. Галатам — мятеж: «удивляюсь, что вы так скоро переходите к иному благовествованию» (Гал 1:6). В Коринф — раскол и ревизия: партии, сомнения в нём самом, вопросы о деньгах. В Фессалонику — колеблющимся новичкам. В Рим — общине, которую он не основывал и в глаза не видел: письмо-захват территории до визита, самое длинное и самое парадное. В Филиппы — единственным спокойным, и это письмо-расписка: они присылали деньги, «я получил всё и избыточествую» (Флп 4:18). Филимону — о возврате беглого раба владельцу. Ни одного письма туда, где всё держится само. Письмо у него — не общение. Инструмент дистанционного удержания: он пишет туда, где трещит контроль.

Читать эти письма мы будем так, как читают показания: не только что сказано — зачем сказано здесь, кому отвечает, что предъявляет вместо того, чего предъявить не может.

А предъявить он не может главного. У апостолов и учеников есть то, что не покупается: они ходили с учителем. Церковь позже сама запишет это как единственный критерий апостольства — выбирая замену Иуде, условием поставят: из тех, «которые находились с нами во всё время» (Деян 1:21-22). У него этого нет. Ни дня. И письма его — письма человека, который знает, что этого у него нет, и которому это говорят в лицо: в Коринфе против него стоят люди, которых он зовёт «сверхапостолами» (2 Кор 11:5).

Что делает человек, у которого нет верительной грамоты? Смотрите внимательно — сейчас он откроет витрину.