Read the book: «Одна галочка. Пустота»

Пролог

Легко обвинять во всём судьбу или какие-то силы свыше, легко всецело обвинять другого человека в своей боли, легко находить оправдания самой себе, а вот признать, что ты всё видела и всё понимала - это тяжелый труд.

Легко говорить себе: «я просто такой, меня не изменить и в этом нет моей вины», а вот признать, что ты сломан где-то внутри и что это нельзя принимать как что-то должное, что с этим необходимо работать - это невыносимо.

Мы все люди и все мы эгоисты до глубины души. Мы все стараемся выбрать более легкий маршрут и разве можно винить себя и других людей за это? Лень - двигатель прогресса, но не двигатель любви. И очень просто забыть о таких понятиях как: любовь, человечность, сострадание. Легко вычернуть из жизни те понятия, что заставляют нас испытывать боль. От этой боли нет кровоточащих ран, зато где-то внутри тебе кажется, будто сердце проломит рёбра. А ещё от этой боли нет волшебных пилюль.

Только представьте, если бы боль от разбитого сердца давала нам реальные раны. Раны, которые можно обезболить и зашить. Думается мне, что тогда люди не стали бы подходить к этому чувству более осознанно, скорее наоборот. Если бы боль от разбитого сердца можно было так оперативно вылечить, то люди перестали бы бояться любить. Зачем бояться того, что стопроцентно можно быстро, хоть и не безболезненно вылечить?

Хорошо, а если бы от этих ран можно было умереть? Что, если бы раны зависели от силы любви, от того, насколько был жесток человек который разбил нам сердце? Тогда были бы и те раны, которые сравнить можно было разве что с обширным внутренним

1

кровотечением. Когда речь идёт о таких ранах, счет жизни идет на минуты. Тогда люди совсем перестали бы любить? Эгоизм наверняка и тут взял бы верх.

Вот только, можно много говорить о людском эгоизме и всё таки, все мы нет да нет ныряем в эту пучину под названием «любовь». Потому что пусть человек и эгоистичен, но всем нам нужна любовь. В разных проявлениях, но человек не может жить совсем без заботы, нежности и чувства собственной нужности для другого человека.

Уверенна, в этой истории многие найдут себя. Ведь каждому известно какого это, когда тебе разбивают сердце. И так же всем известно какого это, когда ты не можешь любить кого-то, кто любит тебя.

А пока, я должна справиться с тем, что он вернулся. Я должна решить, готова ли я снова впустить его. Готова ли открыть душу и вновь вложить в его руки своё окровавленное сердце.

2

Глава 1

Я снова просыпаюсь в холодном поту. У меня снова болит шея и спина. Мне снова всю ночь снились кошмары. И ладно бы во сне мне приходилось сбегать от толпы зомби или пытаться выжить в доме с привидениями и монстрами, потому что и такие сны мне не редко снились, но сны которые мучили меня последние полгода были гораздо страшнее. В них меня раз за разом предавали. Мне раз за разом делали больно и я не про физическую боль. Из-за этих сновидений качество моего сна сильно упало и хоть я и принимала антидепрессанты вкупе со снотворными, это меня не спасало.

Долго лежать и отходить от очередного кошмара я не могу, нужно вставать и собираться на работу. Умывшись холодной водой и почистил зубы, заставляю себя наспех съесть йогурт и запиваю его кофе. Ненавижу вставать так рано, желудок наотрез отказывается принимать завтрак так рано, но если не съем сейчас хоть что-то, то до обеда не продержусь.

Пусть я и не очень любила свою работу, но сегодняшний день обещал быть обнадеживающим. На стажировку приезжает новый сотрудник из Питера, пусть он и пробудет у нас всего 3 месяца, хотя бы на это время он разгрузит меня и сместит фокус начальства на себя. О стажере я знала лишь то, что он моложе меня на 7 лет. Парень с хорошим образованием, современными взглядами и крепкой хваткой. Что ещё может быть нужно в отделе маркетинга? У нас появляется всё больше молодых кадров и говоря откровенно, ребята все как один - цепкие и точно знающие, чем можно подкупить потенциальных клиентов. Вот и на нового стажера я возлагаю большие надежды, ведь в последнее время перестала справляться с объёмом работы свалившемся на меня.

Мой босс и коллеги относятся с понимаем к тому, что я откровенно начала сдавать позиции, что на самом деле было мне совсем не свойственно. Вот только мне было тошно от их «понимания». Нихрена они на самом деле не понимали, только жалели, а жалость - это последнее, что мне было нужно. Но не только на работе не знали как сейчас обращаться со мной, даже от разговоров с подругами уже стало тошно. Выслушивать очередные фразы в стиле: «да ладно, с самого начала было понятно, что он тот ещё козлина» и «он просто тебя недостоен» было просто невыносимо. Никто не пытался понять, что я чувствую и были уверены, что мне будет легче, если они польют моего бывшего дерьмом. Вот только, это так не работало. И в итоге я просто приняла решение закрыться. Улыбаться и говорить: «у меня всё хорошо». Продолжать жить и никому не показывать, что каждый день внутри меня умирает новая маленькая частичка.

Уже стоя на выходе из квартиры, я по привычке открываю чат в котором изо дня в день тону в своей боли - сообщения по прежнему отображаются с одной галочкой. Нет, я не заблокирована, я просто в игноре. Меня не просто вычеркнули из жизни, меня вычеркнули из списка людей. Выпускаю тяжелый выдох и промаргиваюсь, потому что глаза предательски начинают слезиться. По правде говоря, уже как два месяца я не плачу каждый день. Порой грусть застает меня врасплох и я могу поплакать ночью в подушку, но слёзы больше не душат меня каждый день по несколько раз. Значит ли это, что я учусь жить без него? Мой взгляд снова падает на злосчастный чат и я медленно качаю головой. Нет, просто я научилась жить с этой болью.

Как прошёл мой путь до работы? Мокро и грязно! Я влетела в офис с чувством, что опоздала на целую вечность, хотя часы показывали всего девять-пятнадцать. Волосы были мокрыми после утреннего ливня и свисали мокрыми прядями вдоль моего лица, а на белой блузке красовалось кофейное пятно — подарочек от баристы, который не донёс до меня стаканчик, когда я выхватывала его в проходе.

— Я на месте, — выдохнула я, вваливаясь в открытый опенспейс.

Мой босс, мужчина средних лет, с очень приятной внешностью и ещё более приятным характером, поднял на меня взгляд поверх очков. Он уже стоял рядом с кабинетом для переговоров, а рядом с ним — кто-то очень высокий. То есть реально высокий. Даже издалека было понятно, что этот человек возвышается над всеми в опенспейсе как минимум на голову. В тёмно-синем свитере, с рюкзаком за плечом и влажными после дождя волосами.

— Отлично, что ты пришла, — сказал босс с той особенной интонацией, которая означала: «ты опоздала, но я сделаю вид, что не заметил». — Знакомьтесь. Это Матвей. Приехал к нам из Питера на стажировку. Матвей — это наша надежда и опора отдела маркетинга, Лиля.

Я выдавила дежурную улыбку и сделала шаг вперёд.

Матвей, услышав моё имя, развернулся ко мне всем корпусом, и я невольно задрала голову. Ну конечно. Два метра, если не больше. На фоне офисных перегородок он казался великаном — широкие плечи, длинные руки, и вся эта масса, нависла надо мной, пока я, метр шестьдесят в ботинках на плоской подошве, смотрела на него снизу вверх.

В груди ёкнуло. Не от него. От ощущения. Знакомого до боли — когда поднимаешь голову всё выше и выше, пока шея не начинает ныть, и ловишь чужой взгляд сверху.

Я моргнула, отгоняя наваждение.

Матвей улыбнулся — открыто, без той нарочитой серьёзности, которую любят напускать на себя стажёры в первый день. Свет из окна падал на его тёмные волосы, и я заметила, что они волнистые у висков и чуть растрёпаны, он определено тоже попал под дождь, но его это почему-то не испортило. В отличие от меня.

— Лиля, — повторил он, и голос у него оказался глубоким, не слишком низким, вполне подходящим для его возраста. Он слегка наклонился вперёд, чтобы смотреть мне в глаза, не сверху вниз, а почти на одном уровне. У него это вышло естественно, без снисходительности. — А я вас знаю.

Я моргнула.

— Простите?

— Ваш кейс с «Северным сиянием». Год назад. Я ещё в университете писал по нему работу, — он чуть склонил голову набок, и я снова почувствовала эту разницу в росте, когда кто-то такой огромный наклоняется к тебе, и ты поневоле втягиваешь голову в плечи. — Вы тогда подняли продажи турфирмы на сорок процентов за два месяца. Мой преподаватель сказал, что это один из лучших примеров работы с эмоциональным брендингом в регионе.

Я стояла и чувствовала, как внутри что-то сдвигается. Не боль. Не грусть. Что-то другое, забытое.

И тут я заметила.

Матвей выпрямился, чтобы что-то сказать боссу, и на секунду, всего на одну секунду, свет упал на его лицо под определённым углом. Тёмные брови. Линия скул. Чуть прищуренный взгляд, когда он слушал. Та же высокая фигура, тот же разворот плеч.

Моё сердце дёрнулось. Резко, как от удара током.

Я снова задрала голову — и в этот миг всё смешалось. Высокий мужчина надо мной. Тёмный свитер. Руки, которые могли бы сомкнуться вокруг моей талии, если бы захотели. Этот запах — дождя и чего-то ещё, неуловимого, что вдруг показалось знакомым.

Я узнала этот силуэт. Или мне показалось? Нет, не показалось. Где-то на периферии сознания мелькнула чужая тень, чужое лицо, чужой рост, который я так хорошо помнила — когда он стоял передо мной, и мне приходилось запрокидывать голову почти до боли в шее, чтобы встретиться с ним взглядом. На долю секунды перед глазами встала другая картинка — дождливый вечер, мокрый асфальт, и тот же самый поворот головы, те же широкие плечи, нависающие надо мной. Наша последняя встреча… Я замерла.

Нет.

Я не позволила себе додумать. Не позволила имени всплыть на поверхность. Я просто выкинула эту мысль, как выкидывают окурок, — резко, без сожаления, не глядя на то, как он гаснет.

Потому что это был не тот человек. Рост — не повод. Много ли мужчин под два метра в Москве? Половина баскетбольной команды. Просто совпадение.

И я больше не позволяю себе искать его в других.

— Это было... — я запнулась, возвращая себя в реальность. —

Давно.

— Сорок процентов, — повторил Матвей, и в его глазах мелькнуло восхищение. Он снова чуть наклонился ко мне, и я заметила, что делает он это машинально — просто чтобы видеть моё лицо, а не макушку. — Такое не забывается. Я очень рад иметь возможность поработать с вами.

Босс довольно хмыкнул и похлопал Матвея по плечу (для этого даже ему пришлось вытянулся во весь свой рост и я была готова поклясться, что он всего на секунду поднялся на цыпочки):

— Видишь, Лиль, у тебя уже фанаты появляются. А ты говорила — выгорела. Молодёжь тянется к опыту.

— Я не говорила, что выгорела, — ответила я, чувствуя, как щёки начинают предательски гореть. — Я говорила, что устала.

— Усталость лечится отпуском, — философски заметил босс, разворачиваясь к своему кабинету. — А пока — займись новым коллегой, покажи ему, где кофе и где туалет.

Он ушёл, оставив нас стоять друг напротив друга в пустеющем коридоре. Точнее, меня стоять, а Матвея — возвышаться надо мной, как сосна над одуванчиком. Я снова запрокинула голову, и шея привычно заныла — то самое чувство, от которого я думала, что уже отвыкла.

Вблизи он был другим. Нет, правда — другим. У того, другого, глаза были светлее, улыбка холоднее, и он никогда не наклонялся ко мне так — будто это естественно, будто ему самому некомфортно смотреть на меня сверху вниз. Матвей стоял передо мной, слегка ссутулившись, и я поняла, что он делает это специально — чтобы я не чувствовала себя такой маленькой.

— Я, наверное, выгляжу как мокрый и очень грязный воробей, — выдавила я, поправляя прядь волос, и поняла, что на самом деле боюсь услышать в его ответе что-то, что снова заставит меня вспомнить. Мне хотелось, чтобы схожести закончились на внешности, ведь нам ещё три месяца работать бок о бок.

Матвей усмехнулся. Свет от ламп падал на него сверху, отбрасывая длинную тень, и я снова почувствовала эту разницу — как он огромный, и какая я крошечная, и как всё таки странно, что мне не хочется отступить.

— Мокрый воробей — это примерно так же, как я выглядел часа два назад, — сказал он. — Дождь в Питере — это национальный вид спорта, я привык. А вы — просто человек, который утром пил кофе и попал под дождь. Бывает.

Я сглотнула.

— И как, я пахну кофе? — спросила я первое, что пришло мне в голову и прозвучало это глупо, но он не рассмеялся надо мной и даже не подал виду, что удивле вопросу.

— Нет, — он чуть склонился вперёд, и я почувствовала, как надо мной нависает его тень. Но сделал он это легко, без давления, почти как фокус — огромный человек, который умеет быть нестрашным. — Ванилью. И дождём. И немного — почему-то — яблоками. Осенняя смесь.

Он выпрямился, улыбнулся снова, но теперь мягче, почти по-дружески:

— Покажете, где тут кофе? А то я без второй чашки не запускаюсь.

Я смотрела на него снизу вверх. На его спокойные глаза (другие, совсем другие, тёплые, без стальной искры, которую я так хорошо помню). На тёмный свитер (но он сидел иначе, и рукава были чуть короче, и вообще — это просто тёмный свитер, Лиля, перестань). На широкие плечи, которые заслоняли свет, но почему-то не давили, как те, другие плечи.

Он был высоким и широкоплечим, хотя по типу фигуры был более коренастым, чем тот, другой. Но когда я смотрела на Матвея, мне почему-то не хотелось уменьшиться, как это было раньше.

И впервые за полгода я не захотела убежать.

Я кивнула.

— Пошли. Кофе здесь у нас не питерский, но бодрит. Держись за мной, стажёр.

Матвей подхватил рюкзак и пошёл следом. Я слышала его шаги за спиной — уверенные, лёгкие, совершенно не похожие на те, что когда-то преследовали меня в кошмарах. Кошмары все ещё со мной, но он больше не приходит ко мне даже в них.

Я не обернулась. Но я знала — Матвей идёт.

У меня было хорошее предчувствие и почему-то я была уверена, что с этим парнем я точно сработаюсь. И мне не было страшно. Даже несмотря на то, что мне снова приходится смотреть на мир снизу вверх.