Read the book: «Новые богатыри. Сталелик и Воронец Толстоножковый»

Сказывают, а может, и привирают, — было это или не было, а в Устюжне так говорят.

После того как Сталелик Змея‑Полоза одолел и зеркало в кузнице повесил, стал он жить тихо — ковал да ковал. Молот стучит, искры летят, народ довольный. Тихо — да ненадолго.

Потому что объявился в окрестных лесах Воронец.

А кто такой Воронец — никто толком сказать не мог. Одни говорили — дух лесной, другие — птица, третьи — ни то ни сё, а третье. Сам он себя называл Воронцом Толстоножковым, а больше от него ничего и не добьёшься.

Росту он был невысокого — по пояс Сталелику, зато в обхвате — бочка. Ноги у него были толстые, короткие, ярко‑красные, будто два песта кровавых в землю воткнули. А ступал он тяжело — где пройдёт, там яма, а в яме — вода ключом бьёт. Потому и прозвали — Толстоножков.

Голова у него — тёмная, круглая, и вся она в глазах. Не два глаза, как у людей, а десятки — белые, круглые, как жемчуг, а в центре каждого — точка чёрная, зрачок, что булавочный прокол. Глаза те — не простые: одни — на лице, другие — на плечах, на руках, на груди — везде. Не мигают. Не спят. Смотрят. Все сразу. В одну точку и во все стороны разом. Кто в те глаза заглянет — спотыкается, сердце ёкает, ноги слабеют, усыпляется человек. Не от страха — а от яду, что в глазах тех живёт. Сталелик‑то от искры рождён, искре яд не страшен. А простой человек — запнётся, сядет, а там и сердце замедлится, и сон накатит, и не проснётся, может.

Потому и боялся народ Воронца — не за силу, а за глаза. Где пройдёт — люди спят, скот спит, даже трава никнет. Не от злости — от натуры. Как ржа ест железо, так глаза Воронца усыпляют живое. Не может он иначе — ядовит он весь, от макушки до толстых пят. Все части его — и руки, и ноги, и дыхание, и взгляд — всё несёт сон, покой да остановку.

А руки у него — крылья. Или не крылья, а рукава широкие, чёрные, долгие, до самой земли. Машет — ветер поднимается, листья кружатся, мелкий скот шарахается. Но летать — не летает. Тяжёл больно. Подпрыгнет на своих толстоножках, помашет — и снова вниз, бухнет, земля дрожит. Крылья у него — для ветра, а не для полёта.

Голос — хриплый, низкий, будто в пустой домне гудит. Когда говорит — из всех глаз сразу слёзы текут, белые, густые, как ягодный сок. А упадёт слеза на землю — трава на том месте чернеет и спит до весны.