Read the book: «Невольница и маг»

Аукцион

Ни я, ни мать не заплакали, когда за мной пришли. Она стояла у окна в своём выцветшем сером платье, слишком широком в плечах, и казалась меньше обычного. Седые нити в тёмной косе особенно хорошо были видны в утреннем свете. Мать поправила ворот моего платья, будто я собиралась на прогулку, а не на аукцион, и разгладила ладонью грубую ткань у ключицы. Её пальцы, красные и потрескавшиеся после прачечной, задержались на мне всего на мгновение. От этого короткого прикосновения стало труднее дышать. Наверное, она хотела сказать что-то ещё, однако охранник уже взял меня за руку. Прощаться долго нам не полагалось.

Пальцы у него были холодные и влажные. Он сжал моё запястье чуть сильнее, чем требовалось, и дёрнул к двери, хотя бежать я не собиралась. Куда? За воротами дома я бывала дважды и оба раза — в сопровождении. Даже дорогу до торгового зала знала хуже, чем расположение кладовых у прежнего хозяина.

— Не бойся, — сказала мать и затянула выбившуюся прядь у меня за ухо. Голос у неё не дрогнул. Только пальцы никак не хотели отпускать.

— Не буду, — пообещала я и заставила себя улыбнуться. Получилось плохо. Мать умела врать не лучше меня, но в тот день мы обе старались изо всех сил.

Вместилища вообще плачут реже обычных женщин. Не потому, что нас воспитывают особенно сурово. Просто слёзы мало помогают, когда твоё тело с рождения принадлежит другому человеку, а будущее зависит от цифры, которую целитель запишет в своей книжке.

Те регулярно осматривали нас, чтобы убедиться в нашем здоровье и предотвратить рождение бастардов-магов. Рожать детей нам дозволялось только от одобренных мужчин — никакой романтики, только строгая селекция.

У самой двери охранник остановился и, не разжимая пальцев на моём запястье, передал приказ хозяина: — Если девчонку продадут дороже ожидаемого, её матери позволят неделю не работать в прачечной. — Он сообщил это с таким видом, словно прежний хозяин проявил редкую щедрость, а не назначил цену нашему прощанию.

Мать всё-таки отвела взгляд и крепче стиснула руки перед собой. Я же улыбнулась охраннику.

— Тогда постараюсь выглядеть подороже. — Кажется, именно в эту минуту он впервые понял, что я над ним издеваюсь. Пока меня вели к выходу, я чувствовала материнский взгляд между лопаток. Обернуться не позволила себе: боялась, что тогда уже не смогу сделать следующий шаг.

Аукцион устроили в старом зале торговой гильдии — длинном, высоком, с потемневшими фресками под потолком и узкими окнами, через которые закат ложился на пол красными полосами. Под стенами рядами стояли резные кресла; лучшие места занимали маги в шёлковых камзолах, меховых накидках и тяжёлых перстнях. За ними теснились торговцы, посредники и те, кому не хватило денег на кресло, но хватало на женщину. Внутри пахло ладаном, горячим воском и людьми, которые слишком долго сидели в душном помещении. Благовония жгли не из любви к красивым обычаям — ими пытались перебить запах пота и страха.

Нас выстроили вдоль стены на низком деревянном помосте. Девять женщин в одинаковых светлых платьях из небелёного полотна, без украшений, чулок и обуви. Покупатель должен был видеть кожу, волосы, зубы и не отвлекаться на лишнее. Мои волосы стянули в тугую косу, лицо умыли холодной водой до красноты, а слишком длинный подол подкололи булавкой на бедре. Передо мной стояла высокая рыжая девушка с веснушками на обнажённых плечах. Она не переставая шевелила пальцами, будто считала что-то, известное только ей.

Аукционист ходил вдоль помоста в бордовом сюртуке, влажном под мышками, и перечислял возраст, здоровье, происхождение и предполагаемый объём энергии, который каждая из нас сможет принять после инициации.

— Сайриэль, семнадцать лет, наследственная линия Вместилищ категории М, телесных изъянов не выявлено, — бодро прочитал он с карточки и, ухватив меня за подбородок, повернул лицо к свету. Так торговцы обычно рассказывают о породистых лошадях или новых печах, которые расходуют меньше угля.

Когда он назвал моё имя, я всё-таки дёрнулась и вырвала подбородок из его пальцев. Аукционист недовольно покосился, но продолжил. Когда объявил начальную цену — я едва не рассмеялась. Смех застрял в горле и оказался похож на тошноту.

Цена оказалась оскорбительно низкой. Я понимала, что она ничего не говорит обо мне как о человеке. Жаль, тело об этом не знало: щёки вспыхнули, словно торгующиеся мужчины увидели во мне какой-то особенно постыдный изъян.

Целители предсказали мне слабый потенциал. До инициации оставалось несколько месяцев, и точный предел никто определить не мог, но прежний хозяин решил не рисковать. Если после ритуала выяснится, что я способна принять совсем немного силы, продать меня будет сложнее. Пока же покупателю можно было предложить надежду. Надежда, как выяснилось, стоила чуть дороже меня самой.

Вместилища нужны магам, чтобы забирать избыток энергии. Без нас сила накапливается, ломает тело и со временем сводит их с ума. Передаётся она во время близости — так устроена связь, которую закрепляют инициацией. Маги называют это естественным порядком. Удобное название для порядка, при котором расплачиваться приходится кому-то другому.

Женщин с высоким потенциалом покупали в богатые дома и берегли. Таких, как я, чаще отправляли в дешёвые заведения для людей, мечтающих хотя бы прикоснуться к магии, или отдавали ритуалистам. После их опытов Вместилища иногда жили ещё несколько дней. Слово «иногда» должно было, видимо, утешать.

Первую ставку сделал грузный мужчина в зелёном камзоле с золотой вышивкой по вороту. Он лениво поднял табличку, не отрывая взгляда от моих бёдер. Кожа под этим взглядом будто стала грязной.

— Добавлю десятую часть, если она послушная, — бросил он. Аукционист заверил, что строптивость легко исправляется.

Вторую ставку сделал сухой старик в чёрном, с перстнями на каждом пальце. Он даже не посмотрел на меня, лишь шевельнул двумя пальцами, прибавляя ещё немного. Больше желающих не нашлось.

Аукционист поднял молоток.

— Последнее предложение, господа. Молодая, здоровая, неинициированная. — Я смотрела на его пухлую руку и пыталась решить, кого из двоих предпочесть. Решение не имело никакого значения, но занимало голову и потому было полезным. Пока выбирала, я могла не думать о том, что через минуту один из них получит право делать со мной всё, что захочет.

Молоток не успел опуститься.

Мужчина в дальнем ряду едва заметно поднял руку. До этого он сидел неподвижно, положив ладонь в чёрной перчатке на набалдашник трости. Странно было не то, что аукционист сразу его увидел, а то, что вместе с ним замолчал весь зал.

— Забираю, — произнёс незнакомец, проводя большим пальцем по шву чёрной перчатки. Говорил он негромко, однако переспросить никто не решился. — Господину, чью ставку я перебил, выплатите названную сумму. Столько же получат устроители торгов. — Он положил ладонь на набалдашник трости и посмотрел на аукциониста. — Надеюсь, этого достаточно, чтобы не продолжать представление.

Мужчина в зелёном камзоле побледнел и стиснул табличку так, что побелели пальцы.

— Разумеется, милорд. — Потом поклонился. Не мне, разумеется.

— Продано! — торопливо объявил аукционист. Он промахнулся по подставке с первого раза и ударил молотком снова, уже громче, будто боялся, что покупатель передумает.

Незнакомец встал. Он был высоким и крепким, хотя двигался без той нарочитой тяжести, которой мужчины любят подчёркивать силу. На нём не было ни орденских знаков, ни драгоценностей, которыми маги обычно обозначали собственную важность: только чёрный сюртук без вышивки, тёмно-серый жилет и серебряная застёжка у горла. Одежда сидела безупречно и стоила, вероятно, дороже всего прежнего хозяйского дома. Седина тронула виски, на резко очерченном лице не отражалось ничего, кроме спокойствия человека, которому здесь никто не мог отказать. Этого оказалось достаточно.

Он подошёл ко мне, и люди расступились ещё до того, как он приблизился. Кто-то за моей спиной прошептал его имя, но я не разобрала. Сердце колотилось так громко, что мешало слушать, и я злилась на него за эту готовность выдать мой страх незнакомому человеку. Вблизи я увидела его глаза — светлые, холодные, почти бесцветные. Такие не обещали ни жестокости, ни доброты. Они вообще ничего не обещали.

Новый хозяин посмотрел сначала на бирку у меня на запястье, потом в лицо. Его взгляд задержался на моих глазах, скользнул по тугой косе и босым ногам. В нём не было ни желания, ни жалости. Он проверял покупку и, кажется, находил в ней именно то, за чем пришёл.

— Господин, её доставят первым же экипажем, — засуетился аукционист, спускаясь с помоста и едва не наступая на полы собственного сюртука. — Мы вымоем, переоденем, подготовим документы…

Маг перевёл на него взгляд. Аукционист осёкся и машинально пригладил мокрые волосы.

— Она поедет со мной, — сказал незнакомец. Затем коротко кивнул лакею, словно вопрос уже был решён до того, как прозвучал.

Возражать никто не стал. Охранник снял с моего запястья верёвку и протянул её лакею нового хозяина. Тот, молодой мужчина в чёрном костюме с узким серебряным кантом, посмотрел на верёвку с недоумением, словно ему предложили вести на привязи взрослого человека.

— Не понадобится, — тихо сказал он и убрал её в карман, чтобы не спорить при господине.

Это неожиданно меня обрадовало. Тут же стало стыдно: меня купили, а я была благодарна уже за то, что новый хозяин не повёл меня на верёвке. Радость была маленькая, глупая и совершенно не соответствовала положению, но другой у меня не нашлось.

Маг развернулся и направился к выходу. Я пошла следом. Он не приказал, зато все вокруг вели себя так, будто приказ прозвучал.

В коридоре было прохладнее. По вытертым каменным плитам тянулись последние полосы закатного света, а вдоль стен висели потемневшие портреты бывших глав гильдии. После духоты торгового зала меня знобило, и грубая ткань платья неприятно тёрла под мышками и на талии. Новый хозяин шагал быстро, полы чёрного сюртука едва двигались, спина оставалась прямой. Он не оглядывался. Видимо, не сомневался, что его собственность никуда не денется. В этом он был прав.