Read the book: «Курсант Империи – 20»

Глава 1

Ракетница дёрнулась в руке, и корни дерева на миг стали видны так, как видят при молнии: всё сразу и уже без надежды забыть.

Стрелял я с ветки почти вертикально вниз, в самую гущу — туда, где хитин копошился плотнее всего и где передние твари уже пробовали ствол на клешню. Заряд лёг в песок у основания, и снизу вверх по дереву поднялась волна жара, сухая и тяжёлая, будто кто-то распахнул заслонку паровозной топки. Забрало затемнилось. Показалось, что кора под перчатками нагрелась даже сквозь броню. Внизу заскрежетало, как ножом по стеклу, и хитиновые спины скорпионов бросились в стороны, точно капли воды по раскалённому листу железа.

Вторую ракету я положил чуть дальше, на кромку кольца, чтобы огонь лёг полосой, а не пятном. Логика была нехитрая: если твари есть куда отступать, она отступит. Отступили. Песок под деревом оплавился двумя бледными лужами, стеклянисто блестевшими сквозь дым, скорпионы откатились к барханам и там замерли на границе света и почти уже ночи, а я сидел на своей ветке и, кажется, впервые дышал во всю грудь.

Хватило этого минуты на три.

Сигнальные ракеты горят хорошо, но не вечно. Свет пошёл на убыль, как уровень в баке, из которого сливают топливо; лужи под деревом потемнели, взялись коркой, и первая тварь ступила на эту корку — осторожно, по-кошачьи, проверяя, не жжёт ли. Не жгло. Через секунду на остывшее стекло ступила вторая. Дальше счёт пошёл без моего участия. Кольцо сомкнулось у корней, и по коре снизу зашуршало размеренно, с той неторопливостью, с какой поднимаются по лестнице к квартире, которая никуда не убежит.

Примерно тогда я окончательно понял, что никто за мной не придёт. Эфир по-прежнему сыпал мне в шлем обрывки чужого боя, и в этих обрывках для меня не находилось ни одной свободной строчки. Оставался Ипполит с его пешим маршрутом, но пустыню за десять минут пешком не пройдёшь.

В этот момент я запел.

Не от храбрости — храбрость в моём случае выглядела бы кокетством. Скорее от того же, от чего свистят в тёмном подъезде: чтобы рядом звучало хоть что-то знакомое. Первой на язык пришла «Маркиза», та самая, у которой всё хорошо: конюшня сгорела, кобыла сдохла, имение в огне, а дела идут и жизнь легка. Откуда эта песенка взялась в моей голове, я так и не выяснил; с такими песнями всегда так — их никто не учит, они просто есть. Зато к сегодняшнему вечеру она подходила, как патрон к патроннику.

Пел я громко, с чувством и мимо нот, а винтовка подпевала.

Бил я вниз вдоль ствола короткими очередями, по лапам. Целить в корпус не имело смысла: спинной хитин держал пулю, как рельс держит плевок. Зато лапы, тонкие, суставчатые, с влажным блеском в сочленениях, пуля перекусывала довольно-таки охотно. Тварь, потерявшая две лапы с одной стороны, теряла хватку, срывалась и падала на тех, кто лез ниже, и вся живая колонна на несколько секунд сбивалась с шага. Потом шаг, конечно же, восстанавливался. Насекомых-переростков было слишком много, и они были слишком настырны: настырнее меня, настырнее дерева, настырнее самой пустыни, которая, подозреваю, тоже была не в восторге от происходящего.

Между тем окончательно стемнело. На западе горизонт ещё держал одну тонкую линию, словно кто-то подчеркнул край мира красным карандашом и забыл стереть, а всё остальное залило чернотой. Под деревом дотлевали мои ракеты, два тускнеющих угля, и в их дрожании хитин внизу отсвечивал, как мокрая мостовая под фонарём. Дальше света не было. Дальше был только шорох.

Ратник видит в темноте лучше своего хозяина, и на забрале он старательно рисовал зелёные силуэты: ближайший висел на стволе в трёх метрах ниже меня. Я отработанным движением закинул винтовку за спину, захваты клацнули, приняв оружие, и полез выше. Лез я, ругаясь. Ругал дерево за то, что сухое, ветки за то, что редкие, скорпионов за то, что скорпионы, полковника Барятинского и генерала Ли за их военное упрямство, себя за всё вышеперечисленное разом. Ругань помогала: пока ты ругаешься, ты ещё не боишься. Перчатки пробивали кору, как ломом; захваты на голенях впивались в ствол с сухим хрустом, и дерево крошилось под ними и сыпалось вниз, на головы тем, кто поднимался следом.

Передний скорпион полз за мной почти вертикально и на очередной ветке привстал: потянулся ко мне передними лапами, как тянутся за банкой на верхней полке. Между нами оставалось метра полтора, и я потратил их с толком. Сорвал со спины винтовку, чуть ли не вбил ствол ему в брюхо, под пластины, и выпустил всё, что оставалось в магазине. В магазине ШАВСа, если кто не в курсе, сотня патронов, но большую половину из них я к тому моменту уже потратил. В упор такая порция свинца делает с насекомым вещи, о которых не говорят при дамах. Морда — то место, где у порядочных существ полагается быть морде, разошлась, и наружу вывалилось тёмное, перебитое, влажное, всё то, чем тварь думала и жевала.

Упасть, как положено, скорпион отказался. Он обмяк, дёрнулся, повис и насадился развороченным брюхом на сук, торчавший из ствола под ним, так и остался висеть, будто пальто на гвозде в прихожей.

Я закинул винтовку за спину, захваты щёлкнули ещё раз, и правая рука сама потанулась к ракетнице. Левой я держался за дерево, и отпускать его я не собирался. План был примитивен: последний заряд вниз, в кучу, и ещё немного жизни в кредит.

И тут я увидел огоньки.

Внутри разорванной твари, там, где пули вынесли всё, что можно было вынести, в тёмной массе на долю секунды мигнули две красные точки. Ровные. Одинаковые. Не отблеск догорающих ракет: те горели тускло и вразнобой, а эти светили холодно и точно, как индикаторы на панели. Две секунды. Может, три. Так светятся датчики на приборной панели в тёмной рубке, и ничего похожего внутри живого существа быть не может. Впрочем, как не может. У Хили и у Кабана такие же. Погодите-ка. Додумать мысль мне не дали. Следующий скорпион полез через висящего собрата, накрыл его хитином, и точки исчезли.

Показалось? Ратник мог сглючить. Глаза могли подвести. Мог сглючить и я сам, после всего произошедшего и происходящего этот вариант из трёх был самым естественным. Выяснять времени не оставалось: тварь, перелезшая через висельника, уже нащупывала лапой мою ветку.