Read the book: «Космический Эндшпиль»

Пролог. Марсианский вектор Империи.

Апрель одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Космодром Байконур, Казахская ССР.

Зал Центра управления полётами на Байконуре буквально задыхался от плотной, серой смеси едкого сигаретного дыма, пота и леденящего, почти первобытного страха перед неизвестностью. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. За огромным, многослойным бронированным стеклом командного пункта, в густой, глухой степной ночи, окутанная тяжёлыми белыми парами кипящего жидкого кислорода, застыла титановая махина лунного крейсера новой Империи. Её контуры казались нереальными, пришельцами из далёкого двадцать первого века, материализованными гением советской оборонной промышленности.

Главный инженер-конструктор, чьи пальцы мелко дрожали от нервного перенапряжения, никак не мог попасть помятой папиросой «Казбек» в сухие, потрескавшиеся губы. Десять лет его жизни, бессонные, сумасшедшие ночи на засекреченных сибирских полигонах, инфаркты ближайших коллег у кульманов, дикое, подковерное сопротивление старой гвардии консервативных академиков из Политбюро и суровые, не прощающие ошибок приказы Спецкомитета Лаврентия Берии — всё сошлось, спрессовалось в этой единственной, звенящей секунде мирового времени.

Его тяжёлая, мозолистая ладонь легла на бакелитовую кнопку пуска, утопленную в приборную панель. Секундная стрелка на больших настенных часах ЦУПа глухо, как выстрел, щёлкнула, отсчитав последнее мгновение старой эпохи.

— Ключ на старт... — голос дежурного оператора в динамиках связи сорвался на сиплый, сорванный фальцет, обнажая предел человеческих нервов. — Протяжка... Продувка... Зажигание!

Инженер с силой, до характерного хруста в суставах, вдавил чёрную кнопку в панель.

И в тот же миг вся земля под Байконуром утробно застонала, заходила ходуном и мелко завибрировала, словно прямо под космодромом в эту секунду проснулся гигантский тектонический разлом. Ночное южное небо раскололось от страшного, низкого, бьющего по внутренним органам рёва метановых двигателей будущего, созданных по чертежам нашего послезнания. Из-под массивного стартового стола ударил не привычный для пятидесятых годов грязный, ядовитый и удушливый гептиловый шлейф, а ослепительный, кристально прозрачный, неоново-синеватый факел горящего жидкого метана, развивающий колоссальную температуру и мгновенно плавящий многотонные бетонные плиты газоотвода в жидкое, бурлящее зеленоватое стекло.

Мощь советского кремниевого и инженерного рывка была такой запредельной, пугающей, что у людей на дальних смотровых площадках намертво заложило уши, а в груди у каждого дико, ранеными птицами забились сердца. Локомотив альтернативной истории окончательно сорвался с цепи, унося человечество прочь от старой реальности.

И в этот самый миг, когда мощный титановый клин крейсера медленно, величественно оторвался от земли, динамики пресс-центра взорвались ясным, полностью очищенным от помех цифровым радиообменом. Сквозь грохот оживающих исполинских двигателей в радиоэфире планеты прозвучал тот самый знаменитый, пророческий дуэт, который когда-то, в самом первом испытательном полёте, намертво выжгли в истории Юрий Гагарин и Зигмунд Йен. С тех пор это стало нерушимой, священной традицией Спецкомитета — перед лицом вековой бездны космоса космонавты Империи всегда взлетали под эти два хлёстких слова, ставшие единым космическим паролем:

— Поехали! — весело, с чисто русским удальством выкрикнул командир корабля Алексей Леонов.

— Zu den Sternen! К звёздам! — звонким, чеканным эхом на немецком языке отозвался идущий вместе с ним на лунную вахту пилот-инженер.

Командиром лунной экспедиции был назначен Алексей Леонов — человек, который три года назад первым в истории вышел в открытый космос с борта «Восхода-Германия». Гагарин, ставший к тому времени полковником и командиром отряда космонавтов, готовил следующую, марсианскую экспедицию.

Внутри тесной, экранированной капсулы крейсера, намертво зажатые центрифугой колоссальных перегрузок в глубокие анатомические ложементы, космонавты не видели этого синего неонового пламени. Они лишь физически слышали и чувствовали, как грохочет, звенит и буквально стонет от запредельного атмосферного давления титановая броня корабля, запечённая на принтерах селективного лазерного плавления Красноярска. Сквозь плотно, до судороги зажатые зубы, ломая ногти о жёсткие перчатки скафандров от колоссального мышечного напряжения, они неотрывно ловили каждое микродвижение стрелок осциллографов и цифровые показания РИСК-процессоров на экранах. Страха не было вовсе — был дикий, сумасшедший кураж людей новой расы, первыми уходящих за пределы обитаемого земного мира.

Я спокойно стоял у главного пульта управления, скрестив руки на груди. Мне было уже двадцать семь лет. Из зеркального отражения приборной панели на меня смотрело лицо взрослого, сильного и абсолютно уверенного в себе мужчины, прошедшего через горнило величайшей технологической и геополитической революции века. Но внутри этого молодого тела всё так же спокойно, иронично и мудро улыбался старый тренер из будущего, который наконец-то вывел своих главных подопечных на самый важный, решающий старт в истории человечества. Мы переросли ледовые катки — теперь нашей ареной была вся Вселенная.

Через несколько минут, когда первая ступень полностью отработала свой углеводородный ресурс, кремниевые процессоры Спецкомитета серии «М-6» хладнокровно, в автоматическом режиме развернули гигантские боковые ускорители прямо в безвоздушной черноте космоса. В ночном небе над замершей казахской степью снова яростно взревели посадочные дюзы, и колоссальные титановые сигары, гася скорость весом собственного топлива, начали ювелирно опускаться обратно на космодром.

У конструкторов и военных чиновников в ЦУПе перехватило дыхание, когда огромные многотонные модули плавно, окутанные клубами степной пыли, опустились точно на стартовый стол. Там их прямо в воздухе с тяжёлым, сокрушительным стальным лязгом бережно поймали гигантские лапы механической ловушки возврата. Советская программа возвращаемых ступеней, запущенная в пику номенклатурным скептикам и самоуверенным планировщикам из Пентагона, сработала безупречно, с математической точностью XXI века.

Зал ЦУПа в ту же секунду взорвался диким, неистовым, сумасшедшим рёвом. Люди обнимались, плакали, крушили в щепки казённые деревянные стулья и кричали от счастья — Империя сэкономила миллиарды рублей и ресурсов, навсегда, тяжёлым железным замком запечатав за собой ближний и дальний космос. Западная космонавтика была похоронена, так и не успев родиться.

А через трое суток в наушниках подмосковного секретного ЦУПа, где в первом ряду сидел уставший, заметно постаревший Лаврентий Павлович Берия и повзрослевший, двадцати семилетний Володя Ворон со стальным, холодным прищуром прожжённого тренера-деспота, раздалось тяжёлое, хриплое дыхание в радиоэфире. Сквозь миллионы километров космических помех пробился чистый сигнал связи.

Тяжёлый советско-германский лунный корабль-модуль уже замер в серой, вековой и безжизненной пыли Океана Бурь. Тяжёлые гидравлические опоры сработали намертво, глубоко и надёжно вгрызаясь в лунный базальт титановыми зацепами. Этот корабль прилетел сюда не для дешёвой буржуазной показухи, не ради красивой фотографии в иллюстрированных газетах для поднятия предвыборного рейтинга западных политиков. Его нижняя часть — бронированный обитаемый цилиндр с автономным атомным реактором малой мощности и замкнутыми системами жизнеобеспечения — навсегда оставалась здесь как нерушимый, вечный фундамент постоянной полярной станции «Звезда-1».

Тяжёлый шлюзовой люк бесшумно отошёл в сторону, обдав вакуум облаком ледяного пара. На обледенелый железный трап уверенно ступил Алексей Леонов. Сквозь толстое прецизионное стекло гермошлема он заворожённо смотрел на мир, который никогда до этого момента не видел ни один человек за всю историю Земли. Сердце Леонова колотилось в грудную клетку как сумасшедшее, датчики фиксировали запредельный пульс, пот застилал глаза внутри скафандра, а во рту полностью пересохло от адреналина. Каждый шаг в условиях слабой гравитации давался с трудом, нога глубоко утопала в реголите, оставляя чёткий, вечный, нестираемый след новой цивилизации.

Леонов превозмог дрожь в руках, развернул тяжёлый штатив автоматической среднеформатной камеры «Салют», снабжённой прецизионной оптикой от Carl Zeiss, и сделал тот самый исторический, великий снимок для первой полосы газеты «Правда». Монументальная, стальная опора первого советского форпоста, врывшаяся в лунный грунт, а на заднем плане, в бесконечной, леденящей и пугающей черноте космоса — огромный, пронзительно-голубой, сияющий живой диск далёкой Земли.

За его спиной двое учёных-добровольцев — русский инженер и немецкий физик — уже споро разгружали буровые шнеки и монтировали шлюзы жилого отсека. Эти люди летели сюда в один конец. Они прекрасно, трезво знали, что останутся в этом безвоздушном аду на годы, монтируя первую постоянную базу для колонизации ресурсов другой планеты ради блага всей Империи. Сибирско-тевтонский орднунг дотянулся до Луны.

В этот же самый миг по радиовещанию Комитета Спецсвязи на всю замершую в немом шоке планету раздался знакомый, хриплый, неторопливый голос с лёгким, но невероятно веским кавказским акцентом. Вождь, пускай и формально отойдя от больших государственных дел на Ближней даче, по-прежнему крепко держал судьбу огромной страны своей стальной, уверенной рукой, направляя её локомотив сквозь эпохи:

— Товарищи... Многие капиталистические умники в Вашингтоне и Лондоне думали, что советский человек строит свои ракеты только ради лозунгов, пропаганды и красивых картинок для прессы. Они жестоко ошиблись. Сегодня мы сделали первый, но самый важный шаг к колонизации и промышленному освоению ресурсов других планет. Советская опора на Луне встала намертво, наши люди пришли туда навсегда. Но это далеко не конец нашего пути, товарищи. Наш орднунг крепок, наша наука опережает время на поколения, и впереди нас ждёт — Марс.

Я слушал этот голос из наушников, стоя у пульта в пустом ЦУПе, где уже стихли крики и аплодисменты. И думал: это только начало. Через четыре года — Марс. Через десять — пояс астероидов. Через двадцать — звёзды. Но сейчас, в эту апрельскую ночь шестьдесят пятого, мне нужно было вернуться на восемь лет назад. И рассказать, как всё это началось.

Глава 1. Берлинский ключ и метановый орднунг.

Январь одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года выдался в Подмосковье на редкость лютым, морозным, колючим и затяжным. За толстыми железобетонными стенами подземного секретного бункера Спецкомитета Лаврентия Берии завывал пронизывающий ледяной ветер, гнавший по серым полям глухую подмосковную метель. Но здесь, на глубине двадцати метров под землёй, в бесконечных глухих коридорах охраняемого спецобъекта, царила удушливая, наэлектризованная и давящая жара, рождённая мощными климатическими установками и накалом человеческих страстей.

В просторном зале заседаний научно-технического совета Спецкомитета густо пахло крепким, давно остывающим министерским чаем в гранёных стаканах с массивными серебряными подстаканниками, застоявшимся, сизым сигаретным дымом от крепких папирос «Казбек» и резким, въедливым запахом аптечной валерьянки, которую то и дело капали себе в воду издёрганные стенографистки.

За огромным, длинным дубовым столом сидел весь цвет советской ракетной науки — умы, ковавшие ядерный щит державы и выводившие страну на новые рубежи. Генеральный конструктор Сергей Павлович Королёв, хмурый, осунувшийся, с глубокими тёмными кругами под глазами от вечного, изматывающего недосыпа, нервно и ритмично постукивал простым карандашом по полированному столу, оставляя на бумаге мелкие чёрные точки.

Напротив него, сурово скрестив руки на широкой груди, сидел Валентин Петрович Глушко, чей колючий взгляд из-под густых, кустистых бровей не обещал присутствующим ничего хорошего. Рядом, лихорадочно поправляя съезжающие на нос очки, раскладывал огромные синие ватманы Владимир Челомей, черкая поверх чертежей жирные карандашные пометки. Академики и главные конструкторы спорили до хрипоты, срывая голоса, уже пятый час подряд, и этот многочасовой штурм уже явно заходил в глухой, тупиковый номенклатурный тупик ведомственных амбиций.

— Лаврентий Павлович, — Королёв тяжело, со свистом вздохнул, поворачиваясь всем корпусом к главе Спецкомитета, который молча и неподвижно сидел во главе стола, лениво перебирая в пальцах тяжёлые нефритовые чётки. — Проект нашего трёхступенчатого лунного монстра Н-1 на керосине и жидком кислороде просчитан КБ до последнего микрона, до каждой заклёпки на обтекателе. Чтобы гарантировано опередить американцев в этой гонке престижа и намертво запечатать за СССР Луну, нам нужно минимум пять лет каторжной, беспрерывной работы всех металлургических и машиностроительных заводов страны. И дополнительно — три миллиарда рублей из закрытых фондов. Физику и химию не обманешь, Лаврентий Павлович! Керосин — это абсолютный максимум, который мы физически можем выжать из существующих отечественных сплавов и турбин. Больше удельного импульса из этой смеси не достать, мы уперлись в потолок термодинамики!

— А я тебе ещё раз говорю: твоя безумная машина не взлетит, Сергей! Никогда не взлетит! — Глушко зло, с треском ударил широкой ладонью по дубовому столу, отчего стаканы в подстаканниках жалобно, испуганно зазвенели. — Твоя сырая схема с тридцатью мелкими двигателями на первой ступени — это чистой воды пороховая бочка, заложенная под престиж государства! Да один малейший чих, одна микроскопическая помарка в сложнейшей топливной магистрали или сбой синхронизации — и весь наш лунный приоритет разлетится на кровавые куски прямо на стартовом столе на глазах у всего Белого дома и спутников-шпионов! Нужны другие, ядовитые, высококипящие компоненты, нужен гептил! Да, грязно, да, смертельно токсично для стартовых расчётов, но зато надёжно как трёхлинейка Мосина! На нём и полетим, на нём до Луны дотянем!

В этот самый момент массивные, обшитые звукоизоляционной кожей бронированные двери зала заседаний бесшумно и плавно разошлись в стороны. Плотные, яростные споры академиков мгновенно, в одну секунду утихли, сменившись напряжённым, выжидающим молчанием. В комнату уверенным, хозяйским шагом вошёл я.

Я выглядел как холеный, безупречно уверенный в себе международный дипломат высшего ранга или советский торгпред в Европе. На мне был строгий, дорогой тёмно-серый костюм-тройка, безупречно сшитый по фигуре в закрытом ателье высшей номенклатуры, на запястье тускло поблёскивали часы Спецсвязи, а осанка была идеальной.

Но взгляд моих глаз оставался прежним — леденящим, насквозь сканирующим и циничным взглядом старого деспота-тренера, который за свою прошлую жизнь до две тысячи тридцать пятого года привык ломать через колено любые министерские авторитеты, спортивные амбиции и чиновничью спесь ради достижения абсолютного, золотого результата. За моей спиной в дверях бесшумными, грозными тенями встали двое личных оперативников генерала Власика, демонстративно застегнув пуговицы плотных пальто.

Академики и профессора недовольно, ревниво нахмурились, пряча глаза в свои бумаги. Для всей этой старой, заслуженной гвардии советских ракетостроителей я всё ещё, несмотря на годы побед, оставался «читинским выскочкой» и личным секретным любимчиком Хозяина Ближней дачи. Да, они прекрасно знали, что именно мои закрытые патенты и биомеханические расчёты принесли казне страны миллиарды золотой буржуазной валюты. Да, они отлично помнили, что благодаря моему автономному Спецкомитету советские заводы первыми в мире получили твёрдотельные полупроводниковые процессоры и уникальные лазерные станки. Но пускать какого-то мальчишку в святая святых своей науки — в расчёты тяги, камер сгорания и формулы ракетных двигателей — они не хотели категорически.

Я преспокойно, без малейшей суеты подошёл к столу, небрежно бросил на зелёное сукно свою толстую кожаную папку с тиснёной золотой эмблемой ВВС СССР и хладнокровно, без тени юношеского уважения посмотрел прямо в лицо Королёву:

— Товарищи академики, я внимательно и подробно ознакомился с вашими многочасовыми стенограммами. И скажу вам прямо, без лишних политесов: все ваши керосиновые и гептиловые проекты лунных ракет устарели ещё до того, как высохла тушь на этих синих ватманах Челомея. Всё это мы сегодня же выбрасываем в мусорную корзину истории.

С этими словами я спокойно взял лежащую сверху стопку пухлую папку с расчётами Н-1 Королёва и на глазах у полностью парализованного, потрясённого зала отложил в сторону. Глухой стук упавшей бумаги прозвучал как смертный приговор старым технологиям.

— Ты что себе позволяешь, щенок?! — Королёв мгновенно побагровел, его лицо налилось яростной, опасной кровью, и он вскочил с места так резко, что тяжёлый дубовый стул с грохотом отлетел назад к бетонной стене бункера. — Да ты хоть понимаешь, мерзавец, сколько тысяч часов КБ-1 работало без сна над этими расчётами?! Кто ты вообще такой, чтобы ломать утверждённые государственные программы военной и космической мощи?! Кто дал тебе право?!

Лаврентий Павлович Берия во главе стола даже не шелохнулся. Он лишь хищно, понимающе блеснул стёклами своего круглого пенсне, внимательно, с лёгкой усмешкой наблюдая за моим очередным жёстким бенефисом. Он знал, с какими бронебойными козырями я зашёл в этот бункер.

— Успокойтесь, Сергей Павлович, держите себя в руках и сядьте наконец на место, — мой голос прозвучал сухо и резко, как удар хлыста, заставив Генерального конструктора на секунду буквально опешить от такой запредельной подростковой наглости. — Государственные и технологические программы в этой стране теперь утверждаю я. Империя больше не собирается бездумно тратить народные миллиарды и забайкальское золото на одноразовые керосиновые бочки, которые сгорают в атмосфере через пять минут после старта. Мы летим на Луну не ради дешёвой показухи, и не ради одной красивой фотографии для передовицы газеты «Правда», чтобы утереть нос Вашингтону.

Луна для нас, Сергей Павлович, — это лишь промежуточный стартовый пятачок, ледовая база обеспечения, каток для раскатки. Космический эндшпиль этой десятилетки, лично одобренный товарищем Сталиным, имеет только одну конечную, глобальную цель — Марс. А туда на вашем керосине или токсичном гептиле Глушко не долететь физически. Поэтому с сегодняшнего дня все КБ Советского Союза и объединённой Германской ССР официально, принудительно переходят на жидкий метан и жидкий кислород. Это прямой приказ Спецкомитета.

В зале в ту же секунду поднялся такой яростный, оглушительный крик, что задрожали матовые плафоны под бетонным потолком. Академики наперебой крутили пальцами у виска, Челомей брызгал слюной, тряся графиками плотности и криогенных температур топлива, а Глушко во весь голос кричал, что метан — это тупиковый, научно обоснованный бред, требующий огромных, тяжёлых топливных баков, которые из-за своего веса никогда в жизни не оторвутся от стартового стола Байконура. Они видели в этом лишь техническую катастрофу.

Глушко сделал паузу, тяжело дыша, и добавил уже более спокойно, но с железной уверенностью:

— И не надо мне тут про метан рассказывать, мальчик! Я тридцать лет двигателями занимаюсь. Метан — это красиво на бумаге, но на практике — это годы отработки, годы доводки. Нам нужно лететь в шестьдесят втором, а не в семьдесят пятом!

Я молча, со скрещёнными на груди руками дождался, пока они полностью выдохнутся и замолчат, тяжело дыша. Мой деспотичный характер тренера подсказывал: дай им выплеснуть эмоции, а затем дави фактами. Когда в зале воцарилась тишина, я спокойно подошёл к огромной доске, установленной в торце зала, взял кусок мела и начал хладнокровно, быстро, цифра за цифрой, формула за формулой вбивать в их гениальные, но застрявшие в пятидесятых годах головы точные математические расчёты метановых двигателей закрытого цикла из моего двадцать первого века.

— Слушайте меня сюда, товарищи учёные, и тщательно запоминайте, если хотите после сегодняшнего дня остаться при своих должностях, КБ и государственных дачах, — я жёстко, с сухим стуком ударил мелом по доске, прерывая малейший шёпот.

— Во-первых, жидкий метан при горении в камере под высоким давлением не даёт ни единого грамма сажи, нагара и кокса на форсунках. Вообще. Ноль сажи, Валентин Петрович! А это значит, что наши новые двигатели автоматически становятся многоразовыми. Их не нужно будет полностью перебирать, дефектовать и чистить после каждого испытания или пуска. Одна и та же первая ступень лунно-марсианского крейсера будет летать в космос по двадцать, по тридцать раз подряд, возвращаясь обратно на космодром под управлением наших кремниевых вычислительных машин и плавно садясь в лапы механических ловушек. Стоимость вывода одного килограмма полезного груза на орбиту упадёт в десятки раз! Мы похороним американскую космическую экономику прямо на взлёте.

За длинным столом воцарилась тяжёлая, каменная и очень напряжённая тишина. Все присутствующие конструкторы были настоящими, природными гениями, и они по формулам на доске мгновенно, с первого взгляда оценили огромный масштаб той экономической и инженерной бомбы, которую я только что перед ними выложил.

— А во-вторых, — я хитро прищурился, переводя прямой взгляд на притихшего, внезапно побледневшего Королёва, — жидкий природный газ — это идеальный, дешёвый хладагент для охлаждения сопла двигателя под запредельным давлением. Но главное стратегическое преимущество даже не в этом. На Марсе, товарищи академики, атмосфера практически полностью состоит из углекислого газа, а под поверхностью планеты, как знает моё послезнание, лежат миллиарды тонн векового льда. Используя простую, давно известную науке химическую реакцию Сабатье, наш автоматический передовой завод, который мы высадим на Красной планете за два года до прилёта экипажа, сможет производить метан и кислород прямо там, на месте! Из марсианской атмосферы и грунта!

Нам больше не нужно тащить с Земли через миллионы километров миллионы тонн топлива на обратную дорогу, утяжеляя корабли и строя безумные многоступенчатые поезда. Мы заправим наш лунный крейсер прямо на Марсе из его собственных ресурсов и спокойно вернёмся домой. Вот это и есть настоящий космический порядок, товарищи.

Сергей Павлович Королёв медленно, словно без сил, опустился обратно на свой стул. Его тяжёлое, прерывистое дыхание было отчётливо слышно в мёртвой тишине подземного бункера. Он неотрывно, расширенными глазами смотрел на стройные колонны формул и чертежи ЖРД на доске. И в его взгляде, до этого полном слепого номенклатурного гнева и личной обиды, вдруг с новой силой разгорелся безумный, фанатичный факел азарта великого первопроходца Вселенной. Королёв мгновенно понял, что этот восемнадцатилетний пацан только что широко открыл перед ним дверь в настоящее, вековое бессмертие.

— Но Владимир... — тихо, сорвавшимся от волнения голосом произнёс Сергей Павлович, близоруко разглядывая узлы топливных насосов на доске. — Чтобы создать метановую турбину такого колоссального давления и закрытого цикла... нам нужны совершенно новые жаропрочные сплавы и точнейшая, микронная электроника контроля клапанов. Наши заводы в Свердловске и Куйбышеве такую прецизионную точность просто не потянут в пятьдесят седьмом году. У нас там допуски на станках ещё старые, дедовские, военные. Где мы возьмём технологии такого уровня изготовления, Ворон? На коленке такое не соберёшь.

Я удовлетворённо, хищно улыбнулся под нос и плавно повернул голову в сторону Берии.

Лаврентий Павлович неторопливо снял своё круглое пенсне, аккуратно протёр чистые стёкла шёлковым носовым платком и веско, со свинцовой вескостью произнёс на весь зал заседаний, осаживая притихших академиков:

— Об этом техническом узле не переживай, Сергей. Для решения этих задач у нашего Володюшки есть его надёжный берлинский ключ. Наш общий немецкий орднунг Спецкомитета сработает точно как надо. Мы всё просчитали.

И Берия был абсолютно, стратегически прав. Пока Королёв и академики до хрипоты спорили в Подмосковье, в Берлине, на закрытых секретных верфях, полигонах и заводах бывших тяжёлых концернов Крупп и йенского оптического гиганта Carl Zeiss, объединённых под жёстким крылом нашего Спецкомитета, немецкие инженеры уже три месяца как отливали и отшивали первые прецизионные узлы по моим секретным эскизам грядущего века.

И главным, беспощадным контролёром этой гигантской европейской индустриальной машины была моя Лиза — Гунди Буш, которой в этом году исполнился двадцать один год, и которая за эти годы заматерела и железной, стальной тевтонской уздой крепко держала в повиновении всю промышленную, старую элиту новой Германской ССР. Метановый мост к Марсу начинал строиться с двух концов планеты одновременно. И остановиться этот тяжёлый, бронированный локомотив нашей Империи было уже невозможно ни одной силе во Вселенной.