Read the book: «Королева нового века»
Глава 1 Т.О.
Дождь лил семнадцать дней. Аника считала — ей больше нечем было заполнять утро, кроме как таращиться в окно и убеждаться, что мир окончательно превратился в душевую кабину. Начало июля, чёрт возьми, а на градуснике плюс двенадцать. Синоптики на телевизоре разводили руками и бормотали про аномалию, будто оправдывались за то, что сами устроили этот потоп. Аника выключала звук. Интуиция ей говорила: дождь не кончится. Дождь вообще не собирался кончаться. Дождь, похоже, решил задержаться насовсем.
Она сидела на жёстком пластиковом стуле у койки матери и держала её за руку. Ладонь матери была тёплой — странное, неестественное тепло, не имеющее ничего общего с живым человеческим теплом. Оно шло от аппаратов, от трубок, от капельниц, от того равномерного гула, который заполнял палату. Монитор у изголовья отбивал ритм: ровные зелёные пики, один за другим, без остановки, без сбоя. Уже два года. Всё, что она оставила, — недописанное сообщение в мессенджере Анике:
«Ты всё знаешь. Будь осторожна…»
— ...и вот, представляешь, этот парень — ну, который пришёл с переломом голеностопа — он попросил меня дать ему свой номер. Представляешь?! У него перелом, его грузят в скорую, а он хочет мой номер. И это в колледже. Куратор в шоке. Собрание так и не состоялось.
Аника улыбнулась уголками губ. Она всегда так делала, когда рассказывала матери что-то смешное или нелепое. Будто мать могла её услышать, улыбнуться в ответ. Но лицо матери оставалось неподвижным — бледное, с синеватым отливом под скулами, с веками, закрытыми так плотно, будто они были склеены. Чёрные волосы, когда-то такие же, как у Аники, теперь были тонкими и тусклыми, разложены по подушке неровными прядями. Мать похудела. Но Аника не разрешала себе думать об этом.
— Стажировка в суде — это не очень весело. Чтобы пропустить её, я согласилась стать донором. Студенты медицинского факультета занимались сбором крови. Правда, друзей я себе так и не нашла.
Она говорила и смотрела на зелёную кривую. Говорить было легко, потому что можно было не думать о том, что мать не ответит. Говорить было трудно, потому что надо было делать вид, что это нормально — сидеть и разговаривать с человеком, который спит непробудным сном.
За окном хлестнул ветер, и стёкла задрожали. Дождь усилился. Лампочки замигали. Аника вздрогнула, но руку не отпустила. Она сжала пальцы матери чуть крепче и почувствовала, как под кожей перекатывается тонкая косточка. Мать всегда была хрупкой, но теперь она казалась почти прозрачной.
— Середина лета, — сказала Аника, глядя на дождь. — А солнце мы так и не увидели. Ты бы сказала, что это странно. А потом в очередной раз заставила бы меня читать какую-нибудь книгу про стратегии и тактику. «Искусство войны» я уже зачитала до дыр. Или я снова проиграла бы тебе в шахматы. Тебя невозможно выиграть.
Она замолчала. Тишина в палате была плотной, давила на уши, и только гул аппаратов разрывал её на куски. Аника отпустила руку матери и выпрямилась. Шея затекла — она просидела так почти два часа. Пора было идти домой. Завтра снова практика, снова палаты, снова анализы и уколы. Она встала, поправила край одеяла, коснулась лба матери кончиками пальцев — сухая, тёплая кожа.
— Я не смогу стать той, кем ты хочешь меня видеть, мам. Я вообще не справлюсь. — Аника поцеловала руку матери. — Я завтра приду. Хорошо? Спи.
Она вышла из палаты, прикрыла дверь и на мгновение задержалась в коридоре. Больница дышала кислым запахом антисептика, хлорки и чего-то сладковатого — дешёвого освежителя воздуха, которым пытались перебить больничную вонь. Под ногами шаркали дежурные сёстры, где-то катили каталку. Аника накинула плащ — длинный, чёрный, с широким капюшоном, который она носила уже третий год. Плащ был единственной вещью, которая защищала её от бесконечного дождя.
Она вышла на улицу, и дождь тут же обрушился на неё, как живой. Аника успела распахнуть зонт.
Дом находился в пятнадцати минутах ходьбы. Район был старым, с узкими улочками, застроенными двухэтажными зданиями с облупившимися фасадами. Здесь не было кафе, не было магазинов — только жилые дома и заброшенный парк на окраине. Аника не любила этот район. Слишком тихо, слишком нагнетает.
Она поднялась на крыльцо, вытащила из кармана плаща ключи и открыла дверь. Внутри пахло сыростью и старым деревом. Дом был маленьким — кухня, гостиная, спальня на втором этаже. Мебель осталась от матери: потемневший гарнитур, вышитые салфетки на комоде, ковёр с длинным ворсом, который уже вытерся до дыр. Аника сняла плащ, повесила его на крючок, стряхнула капли с волос. Они упали на пол, и тёмные пятна расплылись по паркету. Зонт она бросила на порог.
Она прошла в гостиную, села на диван и достала телефон. Экран загорелся, и она машинально открыла уведомления. Банковское приложение. Входящий перевод — сумма, которая покрывала и счёт за больницу, и коммунальные платежи, и даже оставляла на еду. Отправитель неизвестен, и каждый раз переводы с разных источников. Одно и то же сообщение: «Трать разумно. Т. О.».
Аника уставилась на цифры. Это уже длилось два года. Ровно с того дня, как мать впала в кому, на её счёт начали приходить деньги. Она не пыталась выяснить, кто их отправляет. Она не обращалась в полицию — мать строго запрещала ей коммуницировать с полицией и вообще с любыми другими органами. Даже когда поступала на юридический, мать устроила её под другим именем. Здесь её звали не Аника Грейшторм, а Аннет Эшен.
Каждое утро она просыпалась, садилась в автобус, закупалась продуктами в центре города, возвращалась обратно. Шла по дороге — и ей мерещилось, что кто-то за ней наблюдает.
Она подняла голову и посмотрела в окно. За стеклом струилась вода, размывая очертания уличных фонарей. Тени скользили по мокрому асфальту, но никого не было. Аника встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала это — упрямое, настойчивое ощущение, что за ней следят. Что кто-то стоит за углом, за деревом, за той старой беседкой в парке. Что он всегда рядом. Что он видит её. Она не боялась. Смотрела на своё кольцо с фамильным гербом. На сейф. Открывала его иногда. Перечитывала позолоченный документ, где были подпись матери, печать и отпечаток. Этот документ так и не доставлен в нужное место. Вчера она взяла его и положила в рюкзак, который стоял в углу для экстренных ситуаций. Также среди документов был номер доверенного лица матери — Амадеус Фольфрам. Когда мать впала в кому, Аника должна была позвонить ему, но она струсила, испугалась, а ещё ей не хотелось оставлять мать здесь одну.
— Паранойя, — прошептала она себе под нос. — Просто паранойя. Ты слишком много читаешь новостей. Ты слишком много сидишь одна.
Она отошла от окна и села обратно на диван. Телефон снова пискнул. Аника взглянула на экран и замерла.
Уведомление из больницы. Не отчёт, не напоминание, а системное оповещение — красная строка с восклицательным знаком.
«Внимание! У пациентки ( 734-К) зафиксирована кратковременная остановка сердечной деятельности. Продолжительность — 3 секунды. В настоящее время ритм восстановлен. Состояние стабильно. Требуется дополнительное наблюдение».
Она не прочитала это. Она впитала текст целиком, как губка впитывает воду. Остановка сердца. Три секунды. У матери. У её матери, которая лежит в коме, у которой нет шансов, у которой — Аника сжала телефон так сильно, что костяшки побелели. Три секунды без жизни. Три секунды — и она ничего не знала, не чувствовала, она сидела здесь, в этой маленькой гостиной, и думала о глупостях, а сердце матери перестало биться.
Что, если однажды её и вовсе не станет?
— Нет, — выдохнула она. — Нет, нет, нет.
Слова вырывались из неё с каждым выдохом, и она не понимала, плачет она или кричит. В ушах зашумело, комната поплыла. Она вскочила с дивана, ударилась коленом о журнальный столик, но боли не почувствовала. В голове билась только одна мысль: надо бежать к ней.
И тогда это случилось.
Первая вспышка. Не световая — нет, это было внутри, в груди, в солнечном сплетении, в основании черепа. Что-то рвалось наружу, горячее, болезненное, неудержимое. Аника зажмурилась, зажала уши руками и почувствовала, как воздух вокруг неё уплотняется. Как предметы в комнате начинают дрожать. Как диван отрывается от пола на пару сантиметров и зависает в воздухе. Книги вылетают из шкафа и кружатся в пространстве, как огромные мотыльки. Цветочный горшок разбивается о стену — осколки застывают в миллиметре от обоев. Всё это длилось не больше трёх секунд.
Ровно три секунды — как остановка сердца у матери.
Аника открыла глаза. Диван с грохотом упал на пол. Книги посыпались вниз, раскрывая страницы на полу. Осколки звякнули, разлетаясь по паркету. В комнате стало тихо — неестественно, оглушительно тихо. Только стук её сердца гремел в ушах, как набат.
Она стояла, тяжело дыша, и не могла пошевелиться. Неужели это случилось? Или у неё начались галлюцинации? Она тряслась всем телом, смотрела на свои руки, на свои пальцы — они дрожали, но были совершенно обычными. Никакого света, никакой магии. Просто руки.
Но диван лежал не на месте. Книги валялись по всей комнате. Горшок разбит.
— Нет, — прошептала она. — Только не сейчас.
Она подошла к дивану, потрогала его рукой. Дерево было тёплым. Дерево не может быть тёплым от того, что оно летало по воздуху. Но оно было тёплым.
Аника отошла к стене, прижалась к ней спиной. Мама говорила ей, что если подобное случится, нужно дышать. Делать глубокие вдохи и выдохи. Аника дышала, успокаивалась — она была к этому готова. После она поспешила в больницу, решив, что переночует там.
В больнице всё было как обычно. Коридоры гудели, пахло лекарствами, санитарки катили тележки. Аника зашла в палату матери. Та лежала неподвижно, монитор показывал ровные пики. Дышит. Сердце бьётся. Аника выдохнула, подошла, поцеловала мать в лоб. Кожа была всё такой же тёплой.
— Я здесь, — сказала она. — Я рядом.
Она вышла в коридор и столкнулась с незнакомцем. Он стоял у двери, опершись плечом о косяк, и читал что-то в планшете. Белый халат, аккуратно завязанный, нагрудный карман со стетоскопом. Светлые волосы, чуть влажные от дождя, падали на лоб. Голубые глаза поднялись на неё, и он улыбнулся — открыто, тепло, по-дружески.
— Аника? — спросил он, и голос был низким, мягким. — Аника Грейшторм?
Аника насторожилась: этот человек знал её настоящее имя.
— Да, — ответила она осторожно. — А вы?
— Доктор Девид Сейд, — он протянул ей руку, и она машинально пожала её. Ладонь была сухой и прохладной. — Я новый врач в этом отделении. Наслышан о вас от медсестёр. Вы ведь дочь пациентки 734-К, верно?
Аника кивнула.
— Ладно, я на самом деле вру, — он подмигнул и говорил шёпотом. — Не стоит раскрывать мою личность. У вашей матери должен был быть доверенный человек…
— Вы Амадеус?
Он на секунду задумался, а после с широкой улыбкой произнёс:
— Вы меня раскусили.
Аника успокоилась. Именно ему она должна была позвонить в критической ситуации, но он пришёл сам.
— Не волнуйтесь, — сказал он, положив руку ей на плечо. — Я лично прослежу за её состоянием. Всё будет хорошо.
Она слабо улыбнулась в ответ.
— Спасибо, доктор Сейд.
— Зовите меня здесь просто Девид, — он подмигнул и убрал руку. — Я здесь, чтобы помогать. Вы всегда можете ко мне обратиться.
Он развернулся и пошёл по коридору, и Аника проводила его взглядом. Белый халат, светлые волосы, лёгкая походка — он выглядел как ангел-хранитель.
Она пошла в ординаторскую, села за стол и долго смотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Но вчерашний страх ещё не отпустил. Она знала: что-то в её жизни изменилось. Что-то сломалось. И этот новый доктор с голубыми глазами был частью этого изменения. Она не знала, какой, но чувствовала всем телом — всё только начинается.
За окном хлынул ливень, и небо потемнело до черноты.
***
Дождь за окном ординаторской словно ждал, когда она останется одна, чтобы с новой силой обрушиться на город. Аника сидела за столом, сжимая в ладонях чашку с остывшим чаем, и смотрела на капли, бегущие по стеклу. Чёрный плащ висел на крючке у двери, с него всё ещё капало — маленькие лужицы расползались по кафельному полу, как тёмные пятна на рентгеновском снимке.
Где-то в глубине коридора зазвонил телефон, кто-то засмеялся — резко, неестественно громко для больничной тишины. Аника вздрогнула, пролила чай на стол и чертыхнулась сквозь зубы. Она не заметила, как он подошёл. Не услышала шагов, не почувствовала сквозняка — просто подняла голову и увидела Девида в дверном проёме. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и в руках держал небольшую шоколадку в золотистой обёртке.
— Вы выглядите так, будто вчера не спали, — сказал он, чуть наклонив голову. Голубые глаза блестели в холодном свете ламп. — Держите. Это помогает, когда внутри всё переворачивается. Да и сахар в крови поднимется. Если что, я украл его у главного врача.
Он положил шоколадку на стол рядом с её рукой и не убрал пальцы — они задержались на обёртке, будто он ждал, что она возьмёт её немедленно. Аника посмотрела на шоколадку, потом на него. Ей хотелось сказать, что она не любит сладкое, что у неё нет аппетита, что она не привыкла принимать подарки от незнакомцев. Но сладкое она любила. Во рту пересохло, а внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось что-то тёплое. Она взяла шоколадку.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Вы очень добры.
Девид пожал плечами, словно это было само собой разумеющимся, и присел на край стула напротив. Он был немного выше её ростом — для мужчины, возможно, он считался низкорослым, и это бросалось в глаза, когда он сидел, но в его плечах, в ширине груди чувствовалась такая мощь, что рост казался просто оптической иллюзией. Белый халат сидел на нём безупречно, но под расстёгнутым воротом виднелась тонкая золотая цепочка с маленьким кулоном — какой-то символ змеи, который Аника не успела разглядеть.
— Я понимаю, — сказал он, глядя ей в глаза. — Когда человек заботится о больном родственнике годами, он перестаёт заботиться о себе. Рядом с больным живые умирают.
Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Он был прав — идеально, безжалостно прав. И это пугало больше, чем если бы он сказал что-то неправильное.
— Я просто… — начала она, но он перебил её мягким жестом.
— Не надо оправданий. Я здесь, чтобы помогать. И не только вашей матери. Если вам нужно выговориться, я хороший слушатель. Обещаю, я не буду вас жалеть. Только слушать.
Он улыбнулся, и в уголках его губ появились ямочки. Аника почувствовала, как напряжение чуть ослабло — будто кто-то ослабил тугой узел у неё в груди. Она развернула шоколадку, отломила кусочек и положила в рот. Горький терпкий вкус растаял на языке, и на мгновение ей стало легче.
— Вчера у мамы была остановка, — сказала она, не глядя на него. — Всего три секунды. Но я… я испугалась. Так, как не пугалась уже давно.
— Естественно, — кивнул Девид. — Это ваша мать. Вы имеете право бояться. Но аппараты хорошие, я проверил. Сбоев не было. Если бы сердце действительно остановилось на три секунды, монитор зафиксировал бы это с погрешностью меньше миллисекунды. Это был сбой в системе, не более.
Аника подняла на него глаза. Он говорил так уверенно, с такой спокойной убеждённостью, что ей захотелось верить. И она верила, потому что у неё не было другого выбора.
— Спасибо, — повторила она, и в этот раз в голосе было больше тепла.
Девид коснулся её руки — легко, почти невесомо, всего на секунду. Но этого прикосновения хватило, чтобы по коже пробежали мурашки. Он встал, поправил халат и направился к выходу, бросив через плечо:
— Я зайду к вам позже. Нам надо будет поговорить.
Он исчез за дверью, и Аника осталась одна. Она смотрела на обёртку, на оставшийся кусочек шоколада и чувствовала, как где-то глубоко внутри зарождается что-то странное — надежда, смешанная с тревогой. Она не знала, можно ли доверять этому человеку, но он был единственным, кто протянул ей руку за последние годы.
***
К вечеру дождь не стих, но ослабел — теперь это была тонкая водяная пыль, которая не стучала по крышам, а оседала на волосах влажным холодом. Аника снова сидела у койки матери и рассказывала о своём дне. Пальцы матери были прохладными — впервые за долгое время. Это заметил и монитор, и медсестра, которая заходила проверить показатели. Но Аника не придала значения.
Она сжала руку матери и положила её себе на щёку. Тёплая кожа, сухая, безжизненная — но родная. Аника закрыла глаза и прошептала:
— Я хочу, чтобы ты очнулась. Так сильно, что это жжёт внутри. Я готова отдать всё, что угодно, лишь бы ты открыла глаза.
Она не заметила, как в коридоре скрипнул пол. Но когда она обернулась, в приоткрытую дверь было видно лишь пустоту. Или ей только показалось? Она встала, подошла к двери, заглянула в длинный полумрак коридора. Никого. Только дежурная лампа тускло освещает линолеум. Но сомнение уже закралось в душу.
Она вернулась к матери и села, но говорить больше не хотелось. Она молчала, глядя на зелёную кривую, пока за дверью снова не послышались шаги. На этот раз они были громче. Дверь открылась, и на пороге стоял Девид, держа в руках бумажный пакет.
— Аника, так продолжаться не может. Ты, возможно, знаешь правду. Оставлять её здесь небезопасно. Оставаться тебе одной — тоже небезопасно. Люди Союза могут найти тебя в любую секунду.
Аника почувствовала, как кровь приливает к щекам.
— Я понимаю, — сказала она тихо.
— У меня есть люди. Мы сможем перевести вас в штаб. Там с вами ничего не случится.
— Нет, — возразила Аника. — Мы никуда не уйдём. Мама сама решила, что это место уже самое безопасное на земле.
— Ваша мать в коме, — напомнил он. — Вы ведь знаете, что вы необычный человек и семья у вас необычная.
В его голосе не было фальши. Аника подняла на него красные глаза и увидела в его взгляде что-то похожее на понимание.
— Я не могу.
— Вы можете. Вы должны. Это ваш долг.
Он был прав. В груди нарастало раздражение, но так продолжаться не могло. Ей нужно было встретиться со своей судьбой лицом к лицу.
— Только без фокусов.
Он мягко улыбнулся и встал.
— Завтра я подготовлю документы. Всё сделаем так, что ваша мать поедет по особой программе.
Аника нахмурилась:
— Я соберу вещи.
Он выложил на тумбочку пакет с фруктами.
Девид подошёл к ней, взял её руки в свои и посмотрел прямо в глаза. Его голубые зрачки, казалось, впитывали весь свет.
— Вы не пожалеете, Аника. Я обещаю.
Его голос звучал так, словно они были давними друзьями.
***
Через день, ранним утром, когда город ещё спал под тяжёлым от влаги небом, к больнице подъехала машина скорой помощи — белая, с мигалками, но без сирен. Аника стояла у входа, прижимая к груди небольшую сумку с вещами и тот самый рюкзак. Рядом с ней стоял Девид, одетый не в белый халат, а в тёмно-серый костюм, который делал его похожим на кого-то более серьёзного, более опасного.
— Поехали, — сказал он, открывая перед ней дверцу машины. — Всё будет хорошо.
Внутри уже сидели две медсестры — обе в униформе, с профессиональными лицами, и водитель — пожилой мужчина с седыми висками и мрачным взглядом. Они кивнули ей, но не поздоровались. Аника села на жёсткое сиденье, Девид устроился напротив. Машина тронулась, и за окном поплыли мокрые улицы, серые дома, редкие прохожие, кутающиеся в плащи.
Она смотрела в окно и не чувствовала тревоги. Только тихую, спокойную надежду — как луч солнца, пробившийся сквозь тучи.
Но телефон в кармане плаща вдруг пискнул. Она достала его, глянула на экран. Пришло сообщение с неизвестного номера, без имени, без подписи. Всего одна строка:
«Когда заключаешь сделку с дьяволом, он всегда просит расплатиться душой. Ты готова?»
Сердце пропустило удар. Аника подняла глаза на Девида. Он смотрел на неё с той же доброй улыбкой, но в его глазах на мгновение мелькнуло что-то тёмное, холодное, бездонное.
— Что-то случилось? — спросил он мягко.
Она покачала головой, спрятала телефон обратно и улыбнулась в ответ:
— Нет. Всё хорошо.
Машина свернула на трассу, ведущую в столицу.
Нет, не всё хорошо. Этот человек не тот, за кого себя выдаёт. Но она уже села в машину, а значит, надо держать лицо и не подавать вида.
Аника сидела на жёстком сиденье, пристёгнутая ремнём безопасности, и смотрела, как за окном сменяют друг друга мокрые деревья, столбы электропередач и редкие указатели. Дождь лил как из ведра — крупные капли с силой били в стекло, разбиваясь на тысячи осколков, которые тут же смывались дворниками. Машина скорой помощи мерно гудела мотором, и этот звук, низкий и вибрирующий, отдавался в груди Аники ровным гулом. В ушах звенело.
Она всё ещё сжимала телефон в кармане. Сообщение, которое пришло, не выходило из головы. Она перечитала его раз пять, но так и не решилась ни ответить, ни удалить. Оно висело в памяти уведомлений, как заноза, как немой укор.
Кому она вообще может доверять?
На экране загорелся новый значок. Ещё одно сообщение с неизвестного номера. Сердце пропустило удар. Она открыла его, стараясь, чтобы Девид не заметил.
«Я вытащу тебя. Т. О.»
Пальцы задрожали. Она стиснула телефон в кулаке и убрала обратно в карман. В груди разрастался холод — липкий, тягучий, как тот самый дождь за окном. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Девидом. Он сидел напротив, развалившись на сиденье, и смотрел на неё с лёгкой полуулыбкой. Белая рубашка, расстёгнутый ворот, тёмно-серый пиджак — он выглядел как бизнесмен, а не как врач. Но Аника приказала себе успокоиться.
Руки всё равно тряслись.
Она сложила их на коленях, сцепила пальцы в замок, стараясь скрыть дрожь. Но пальцы не слушались. Девид наклонился вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то — она не могла разобрать, что именно. Но он тут же улыбнулся, мягко, ободряюще.
— Волнуетесь? — спросил он. Голос был тёплым, бархатистым. — Это нормально. Любой бы волновался на вашем месте. Но всё будет хорошо, я обещаю. Через три часа мы будем в штабе. У нас есть своя клиника. Вашу маму поместят в отделение интенсивной терапии.
Аника кивнула, пытаясь улыбнуться в ответ. Но улыбка вышла кривой, натянутой. Она снова опустила взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали — мелкая нервная дрожь пробегала по костяшкам, и она не могла её остановить. Она зажала руки между коленями, прикусила губу.
Девид отвернулся к окну. В отражении стекла Аника не могла видеть его лица, но если бы её взгляд не был затуманен страхом, она бы заметила, как уголки его губ медленно приподнимаются — не в доброй улыбке, а в хищной, самодовольной усмешке. Но она смотрела в пол, на свои дрожащие пальцы, и ничего не видела.
В машине было тихо. Водитель молчал, медсёстры переглядывались, но не произносили ни слова. Только шум дождя и гул мотора заполняли пространство. Аника смотрела на носилки в центре салона, где лежала её мать — укрытая одеялом, с капельницей, с монитором, который показывал ровные зелёные пики. Мать была спокойна. Мать не знала, что её везут в неизвестность. И эта мысль почему-то была самой страшной.
Какая же она глупая. Как она могла довериться первому, кто протянул руку?
Прошло около получаса. Дорога стала пустынной — машины исчезли, только серый асфальт, мокрый и блестящий, уходил вдаль. С обеих сторон тянулись поля, поросшие сорняками, и редкие перелески. Город остался далеко позади. Аника почувствовала, как внутри закипает тревога, хотя внешне старалась держаться. Она повернулась к окну, чтобы не видеть Девида, и вдруг в зеркале заднего вида заметила что-то странное.
Сначала ей показалось, что это просто тень от облака. Но облака были низкими, серыми, а та тень двигалась слишком быстро. И она была чёрной. И она приближалась.
— О боже, — сказала она, не оборачиваясь. — За нами кто-то едет?
Девид обернулся. Его лицо осталось невозмутимым, но Аника заметила, как его челюсть слегка сжалась.
— Не волнуйтесь, — ответил он. — Возможно, попутная машина.
Но в этот момент водитель нажал на газ. Мотор взревел, машина рванула вперёд. Аника вцепилась в сиденье, когда её бросило вперёд. Ремень безопасности врезался в плечо, она задохнулась от резкого толчка.
— Что происходит?! — крикнула она.
— Не паникуйте! — сказал Девид, но его голос уже потерял мягкость. — Это просто… непредвиденные обстоятельства.
Она обернулась назад. За стеклом задней двери она увидела три чёрных автомобиля, которые неслись за ними по трассе. Они были на расстоянии нескольких сотен метров, но быстро сокращали его. Из окон передних машин мелькнул отблеск — и Аника поняла, что это не просто попутчики.
Медсёстры побледнели, водитель что-то выкрикнул по рации. Девид выхватил из-под сиденья пистолет — чёрный, матовый, грозный — и Аника вскрикнула, пошатнувшись.
— Что вы делаете?!
Он откинул заднюю дверцу машины. Ворвался ветер, дождь хлестнул в лицо. Девид высунулся наружу, прицелился и выстрелил. Грохот выстрела оглушил Анику, она зажала уши руками и вжалась в сиденье. Всё происходило слишком быстро, слишком страшно.
Машина вильнула, и она услышала, как пули застучали по корпусу — глухие удары, лязг металла, звон разбитого стекла. Визг тормозов, рёв моторов. Аника закричала, но её крик потонул в какофонии.
Она подняла голову, рискуя выглянуть в окно. И увидела их. Мужчины в тёмно-синих классических костюмах, с железными масками на лицах — маски, напоминающие волчью челюсть, хищные, с оскалом. Они двигались слаженно, выскакивали из машин, прятались за дверями, стреляли. Их оружие было чёрным, блестящим, и в каждом выстреле чувствовалась смертельная точность. Но они стреляли куда угодно, только не в них. Хотели напугать?
Девид крикнул водителю:
— Не останавливайся! Давай быстрее!
Аника сжалась, зажмурилась. Она не понимала, что происходит. Кто эти люди в масках? Почему они стреляют?
— Террористы! — крикнул Девид, отыгрывая свою роль, и его голос дрогнул, как будто он сам был в ужасе. — Это террористы! Они хотят захватить заложников! Держись! Хотя это может быть и Союз.
Но Аника открыла глаза и снова посмотрела в окно. Один из преследователей подбежал к их машине, и она увидела его вблизи. Он был высоким, широкоплечим, в тёмно-синем плаще, развевающемся на ветру. Железная маска закрывала нижнюю часть лица, но глаза — чёрные, пронзительные — смотрели прямо на неё. Он захлопнул маску, как шлем мотоциклиста, и вот уже невозможно было увидеть его лицо.
Это было не лицо террориста. Это было лицо человека, который…
— Остановите машину! — вдруг закричала она, сама не понимая зачем. — Остановите!
Но водитель не слушал. Он выкручивал руль, машина виляла по мокрому асфальту. Аника ударилась головой о стойку, в глазах потемнело. Она услышала, как Девид выругался, потом — снова выстрелы.
И тогда высокий человек в плаще прыгнул. Он влетел в открытую заднюю дверь, как чёрная молния, и Аника увидела его вблизи. В руке он держал пистолет, направленный прямо на водителя.
— Стой! — крикнул он голосом низким, хриплым, но в нём звучала властность, не терпящая возражений. — Останови машину, или я вышибу тебе мозги!
Водитель закричал, нажал на тормоз. Машину занесло, она описала дугу и едва не перевернулась. Аника ударилась плечом о стену, застонала. Носилки с матерью сдвинулись, монитор упал, зазвенел.
— Мама! — закричала она, пытаясь дотянуться до койки. Но Девид уже действовал. Он отбросил пистолет, схватил ремни, которыми была закреплена койка, и начал с бешеной скоростью пристёгивать её, обматывая носилки поперёк, чтобы мать не выпала.
— Держите её! — крикнул он Анике. — Я не дам ей упасть!
Фарс продолжался недолго. Люди в масках волков ворвались в скорую, вытащили носилки с её матерью и загрузили их в фургон. Машина со свистом тронулась и помчалась прочь.
— Верь мне, — потребовал человек в маске волка.
А потом случилось то, чего никто не ожидал.
Ещё одна машина вылетела из-за поворота — чёрный внедорожник, огромный, как броневик. Он врезался в одну из машин преследования, отбросив её в кювет. Из внедорожника высыпали люди в таких же волчьих масках и начали стрелять по чёрному внедорожнику.
Высокий человек в плаще — тот, что ворвался в машину, — выругался сквозь зубы. Он собирался вытащить Анику из машины.
— Не доверяй ему, — громко сказал Девид. — Он наёмный убийца.
Маркус направил на него пистолет. Мужчина тоже направил на него ствол и нажал на курок, оружие дало осечку.
— Какая же ты псина, Маркус! — выпалил человек, который одним рывком собирался её вытащить.
Маркус направил пистолет на неё, явным намёком, чтобы тот проваливал.
Маркус?! Маркус Вебер?! Мать говорила, что есть молодой юноша, который служит Союзу. Мать читала отчёты при ней и говорила, что свои же называют его Бешеным Псом.
Маркус выстрелил в человека в маске волка. Сначала в голову — пуля не прошла, застряла в металле. Затем он выстрелил в грудь. Затем в спину. Затем в ногу. Всё происходило очень быстро. Машина тронулась. Ремни безопасности врезались в куртку. А вот человек в маске свалился на землю, а потом резко поднялся. Он был в бронежилете. Встал на одну ногу.
И тот исчез так же быстро, как появился — на ходу перекатился, вскочил и, хромая, побежал к внедорожнику. Пули свистели вокруг, но он двигался с нечеловеческой скоростью. Аника смотрела ему вслед, и сердце колотилось где-то в горле.
Это и был тот самый Т. О. Она не сомневалась.
Маркус, тяжело дыша, забрался обратно в салон и захлопнул дверцу. Он был бледен, на лбу выступил пот, но он улыбнулся ей — той самой успокаивающей улыбкой.
— Думаю, больше нет нужды играть в этот цирк.
