Read the book: «Комментарий к книге Α (Альфа) Метафизики Аристотеля»

Предисловие

1. Комментарий Александра Афродисийского к «Метафизике» Аристотеля: значение и место в традиции

Настоящее издание представляет собой русский перевод комментария Александра Афродисийского (Ἀλέξανδρος ὁ Ἀφροδισιεύς) на первую книгу (Α) «Метафизики» Аристотеля. Этот текст — одно из самых значительных произведений античной философской экзегезы, оказавшее глубокое влияние на всю последующую традицию изучения Аристотеля — как в поздней античности, так и в арабо-мусульманском мире, в византийской философии и в европейской схоластике.

Александр Афродисийский (конец II — начало III в. н. э.) был главой перипатетической школы в Афинах и наиболее авторитетным комментатором Аристотеля в античности. Его сочинения представляют собой не просто филологическое толкование, но и самостоятельное философское исследование, в котором учение Аристотеля защищается от критики стоиков, платоников и других школ, а также получает систематическое развитие. Особенно важны его комментарии к «Метафизике», «Физике», «О душе» и «Категориям»; среди них комментарий к «Метафизике» занимает центральное место, поскольку именно здесь Александр излагает учение о первых началах и причинах, о сущности, о божественном уме и о структуре философского знания.

Комментарий Александра к «Метафизике» ценен не только как источник для понимания аристотелевской философии. Он содержит уникальные свидетельства о досократических учениях, о пифагорейцах, об Эмпедокле, Анаксагоре, Пармениде, а также о платоновской теории идей и о так называемом «неписаном учении» Платона. Без Александра многие из этих учений были бы известны нам лишь по фрагментарным и часто искажённым пересказам.

2. Содержание комментария. Книга Α («Великая Альфа»)

Комментарий Александра к книге Α «Метафизики» представляет собой последовательное, постраничное толкование текста Аристотеля. Он включает следующие основные разделы:

Вступление к книге Α — Александр разбирает знаменитое начало «Метафизики»: «Все люди от природы стремятся к знанию». Он показывает, почему знание есть совершенство души, каким образом чувственное восприятие служит началом познания, почему зрение — важнейшее из чувств, как удивление рождает философию и почему мудрость есть знание, а не действие.

Учение о памяти, опыте и искусстве — Александр подробно разъясняет аристотелевское различение этих трёх уровней познания, показывая, как из многократных воспоминаний возникает опыт, а из опыта — искусство, и почему искусство стоит выше опыта.

Четыре причины — центральный раздел книги Α, в котором Александр излагает учение Аристотеля о четырёх видах причин (материальной, формальной, движущей и целевой) и даёт подробный анализ того, как эти причины были открыты или недооценены предшествующими философами.

Исторический обзор учений о началах — Александр систематически рассматривает взгляды досократиков, пифагорейцев, Платона и его школы на природу начал и причин, показывая, в чём они приблизились к истине и в чём ошиблись.

Критика теории идей — один из наиболее обширных разделов, в котором Александр излагает и комментирует аристотелевскую критику платоновского учения об идеях, включая аргументы о «третьем человеке», о причастности, о числах и о монадах.

Заключение — общий итог рассмотрения учений о причинах и переход к следующей книге (Β), где ставятся основные апории метафизики.

3. Традиция текста. Издание М. Хайдука (1891)

Греческий текст комментария Александра сохранился в нескольких рукописях, важнейшими из которых являются Codex Marcianus Graecus 258 (XII в.), Codex Parisinus Graecus 1853 (XIV в.) и другие. Латинский перевод комментария, выполненный в 1527 году испанским гуманистом Хуаном Хинесом де Сепульведой, долгое время служил основным источником для европейских учёных. Однако только в XIX веке, с развитием филологической критики, стало возможным издание греческого текста, основанное на систематической колляции рукописей.

Первое критическое издание греческого текста было подготовлено Германом Боницем (1847). Однако его работа была в значительной мере превзойдена изданием Михаэля Хайдука, вышедшим в 1891 году в серии Commentaria in Aristotelem Graeca (CAG), которая была создана Прусской академией наук и до сих пор остаётся основным критическим изданием большинства античных комментариев к Аристотелю.

Настоящий перевод выполнен именно по этому изданию:

Hayduck, M. (ed.). Alexandri Aphrodisiensis in Aristotelis metaphysica commentaria. Commentaria in Aristotelem Graeca, Vol. I. Berlin: Georg Reimer, 1891.

Издание Хайдука отличается высокой точностью, учётом основной рукописной традиции и критическим аппаратом, позволяющим судить о вариантах текста. В серии CAG оно остаётся непревзойдённым.

4. Издания и переводы

Помимо основного издания Хайдука, читатель может обратиться к следующим источникам.

Греческий текст:

· Hayduck, M. (ed.). Alexandri Aphrodisiensis in Aristotelis metaphysica commentaria. CAG I. Berlin: Reimer, 1891. (Переиздание: De Gruyter, 2011.)

· Цифровая версия издания Хайдука доступна в открытом доступе через Gallica (Национальная библиотека Франции) и в других цифровых репозиториях.

Новейшее критическое издание:

· Golitsis, P. (ed.). Alexandri Aphrodisiensis in Aristotelis Metaphysica commentaria (I–III). Commentaria in Aristotelem Graeca et Byzantina. Berlin: De Gruyter, 2022. — Это издание учитывает новые находки и рукописные данные, уточняющие текст Хайдука.

Английские переводы:

· Dooley, W. E. Alexander of Aphrodisias: On Aristotle Metaphysics 1. London: Duckworth, 1989. (Книга Α.)

· Madigan, A. Alexander of Aphrodisias: On Aristotle Metaphysics 2 & 3. London: Duckworth, 1992.

· Dooley, W. E. Alexander of Aphrodisias: On Aristotle Metaphysics 5. London: Duckworth, 1993.

5. Принципы перевода

При переводе греческого текста на русский язык я руководствовался следующими принципами.

Философская точность — основное внимание уделено передаче философской терминологии в её системном единстве. Я стремился к тому, чтобы каждый значимый термин переводился единообразно на протяжении всего текста (там, где это допускает контекст), и чтобы русский читатель мог ясно видеть, какой греческий термин стоит за тем или иным русским словом.

Различение цитат и комментария — в тексте комментария Александр постоянно цитирует или пересказывает Аристотеля. В настоящем переводе все прямые цитаты из Аристотеля выделены жирным шрифтом и взяты в кавычки, что позволяет читателю сразу видеть, где кончается слово Аристотеля и начинается толкование Александра.

Единство терминологии — в переводе принята следующая система ключевых терминов. Сущность (οὐσία) передаётся как «сущность»; суть бытия (τὸ τί ἦν εἶναι) — как «суть бытия»; действительность (ἐνέργεια) — как «действительность»; возможность (δύναμις) — как «возможность»; устойчивое обладание, состояние (ἕξις) — как «устойчивое обладание» или «состояние»; страдание, состояние (πάθος) — как «страдание» или «состояние»; действующее, творческое (ποιητικόν) — как «действующее» или «творческое»; претерпевающее, страдательное (παθητικόν) — как «претерпевающее» или «страдательное»; искусство, ремесло, мастерство (τέχνη) — как «искусство»; опыт (ἐμπειρία) — как «опыт»; рассудительность (φρόνησις) — как «рассудительность»; мудрость (σοφία) — как «мудрость»; ум (νοῦς) — как «ум»; слово, смысл, определение, разум (λόγος) — как «слово», «смысл», «определение» или «разум» в зависимости от контекста; причина (αἰτία) — как «причина»; начало, принцип (ἀρχή) — как «начало» или «принцип»; элемент (στοιχεῖον) — как «элемент»; идея, форма (ἰδέα / εἶδος) — как «идея» или «форма»; причастность (μέθεξις) — как «причастность»; подражание (μίμησις) — как «подражание»; образец (παράδειγμα) — как «образец»; монада (μονάς) — как «монада»; двоица (δυάς) — как «двоица»; неопределённая двоица (ἀόριστος δυάς) — как «неопределённая двоица».

Сохранение структуры — перевод сохраняет пагинацию издания Хайдука (метки вида 980a, 980b, 981a и т. д.), что позволяет сопоставлять перевод с греческим оригиналом и с английскими переводами.

Библиографическая ссылка на это издание.

Это издание Михаэля Хайдука (1891) из серии Commentaria in Aristotelem Graeca (CAG):

Hayduck, M. (ed.). Alexandri Aphrodisiensis in Aristotelis metaphysica commentaria. Commentaria in Aristotelem Graeca, Vol. I. Berlin: Georg Reimer, 1891.

Εἰς τὸ μεῖζον Α.

[980a] – Все люди стремятся к знанию. Чувственное восприятие какначало познания. Почему зрение — важнейшее из чувств.

(1) Πάντες ἄνθρωποι τοῦ εἰδέναι ὀρέγονται. Ἐπειδὴ ἡ γνῶσις τελειότης ἐστὶ τῆς ψυχῆς, καθόλου μὲν τῆς ἁπλῶς γιγνωσκούσης, μᾶλλον δὲ τῆς λογικῆς, ὡς ταύτης ἔτι μᾶλλον ἧς θεωρία τὸ τέλος, πᾶσα δὲ τελειότης οἰκεῖον τὸ οἰκεῖον ἔχον, ἐν δὲ τῷ ἀγαθῷ ἕκαστον ἔχει τὸ εἶναί τε καὶ σώζεσθαι, διὰ τοῦτο καθόλου ἐπήγαγεν ὅτι πάντες ἄνθρωποι τοῦ εἰδέναι ὀρέγονται φύσει, τουτέστιν αὐτοφυῶς ἐφίενται τῆς γνώσεως ὡς ταύτης τελειότητος οὔσης αὐτοῦ. Σημεῖον δὲ τούτου παρέθετο ἐναργέστατον τὴν πρὸς τὰς αἰσθήσεις φιλίαν· χαίρομεν γὰρ ταῖς αἰσθήσεσιν, ἐπειδὴ δι' αὐτῶν τὴν τῶν αἰσθητῶν πραγμάτων λαμβάνομεν γνῶσιν. Ἀλλὰ καὶ χωρὶς τούτου αὐτὰς δι' ἑαυτὰς ἀγαπῶμεν τὰς αἰσθήσεις, καὶ μάλιστα πλέον τῶν ἄλλων τὴν ὀρατικὴν αἴσθησιν· καὶ γὰρ χωρὶς τοῦ πράττειν καὶ ἐνεργεῖν τὸ ὁρᾶν αἱρούμεθα ἀντὶ πάντων ὡς εἰπεῖν τῶν ἄλλων. Αὕτη γὰρ ἡ ὀρατικὴ μάλιστα τῶν ἄλλων αἰσθήσεων ποιεῖ ἡμᾶς γνωρίζειν οὐ μόνον ἀλλήλους ἀλλὰ καὶ τὰ θεῖα καὶ οὐράνια σώματα. Ὡς γάρ, φησι Πλάτων, διὰ ταύτης τῆς αἰσθήσεως τὸ τῆς φιλοσοφίας ἐπορισάμεθα γένος· ἀτενίζοντες γὰρ εἰς τὸν οὐρανὸν καὶ θεωροῦντες τὴν τάξιν καὶ τὸ ἄφραστον κάλλος ἐρχόμεθα εἰς ἔννοιαν τοῦ δημιουργήσαντος. Ἀλλὰ καὶ δι' ἄλλης αἰσθήσεως δηλοῖ ὅτι συμπάσχομεν τοῖς πράγμασιν· ὑπέστη δὲ ταύτης· διὸ καί φησιν ὅτι πολλὰς δηλοῖ διαφορὰς αὕτη τῶν αἰσθητῶν. Πολλαὶ γὰρ αἱ τῶν χρωμάτων διαφοραὶ μεταξὺ τῶν ἄκρων λευκοῦ καὶ μέλανος τυγχάνουσιν, οἷον φαιόν, ξανθόν, πυρρόν, ἐρυθρόν, ὠχρόν· μεταξὺ δὲ θερμοῦ καὶ ψυχροῦ ἢ ξηροῦ καὶ ὑγροῦ ἀνάλογον πλῆθος τούτων διαφορῶν. Ἐκ τούτου δείκνυσιν ὅτι τιμιωτέρα ἐστὶ γνῶσις πράξεως. Ἔτι δὲ ἐναργές, οὐ μόνον ἐκ τοῦ πᾶσαν μὲν πρᾶξιν ἐπ' ἄλλο τι τέλος τὴν ἀναφορὰν ἔχειν· καὶ γὰρ αὐταὶ αἱ κατὰ τὰς ἀρετὰς πράξεις αἱ μάλιστα δοκοῦσαι δι' ἑαυτὰς εἶναι αἱρεταὶ τῶν πράξεων ἐπ' ἄλλο τι τὴν ἀναφορὰν ἔχουσαι φαίνονται· ἐν οἷς γὰρ τῶν ζῴων οὐκ ἔστι πάθη, ὥσπερ ἐν τοῖς θεοῖς, αἱ δὲ τῶν κατὰ τὰς ἀρετὰς πράξεων δέονται· διὰ τὰ πάθη γὰρ καὶ διὰ τὴν ἐπὶ ταῦτα ἀναφορὰν καὶ τὴν τούτων παιδαγωγίαν καὶ κατάστασιν αἱ ἡμῖν αἱρεταί, ἐπεί ἐσμεν ἐμπαθεῖς φύσει. Πᾶσα δὲ θεωρία καὶ ἐπιστήμη οὐκ ἐπ' ἄλλο τι τὴν ἀναφορὰν ἔχουσα φαίνεται· ἡ γὰρ γνῶσις τῶν φύσει συνεστώτων, ὥσπερ καὶ ἄλλαι πλείους, δι' αὑτὴν ἐστιν αἱρετή. Ἀλλ' οὐ μόνον, ὡς ἔφην, ἐκ τούτου δεικνύοιτο ἂν τοῦτο ἀλλὰ κἀκεῖθεν. Ἂν γὰρ δυοῖν τινῶν καταγιγνομένων περὶ ταὐτόν, τοῦ μὲν εἰδότος αὐτὸ μόνον, τοῦ δὲ ποιοῦντός τε καὶ πράττοντος, ὁ μόνον εἰδὼς ὅπως δεῖ πράσσειν τοῦ πράσσοντος αὐτοῦ καὶ ποιοῦντός τι τιμιώτερος. Εἰ δὲ ἁπλῶς γνῶσις πράξεως τιμιώτερον (τιμιώτεροι γὰρ ἀρχιτέκτονες τῶν τεχνιτῶν, οἱ εἰδότες τῶν πραττόντων τε καὶ ποιούντων), καὶ τὸ εἰδέναι ἄρα τοῦ πράττειν ἁπλῶς ἄμεινόν τε καὶ τιμιώτερον. Εἰ δὲ καὶ ἐν τοῖς πρακτοῖς αὐτοῖς ἡ γνῶσις τῆς πράξεως πλέον φέρει, δῆλον ὡς τιμιώτατον τὸ μάλιστα εἰδέναι· ὅπερ ἡ τῶν ἀρχῶν γνῶσις παρέχει μάλιστα, ἣ δὴ σοφία καλεῖται· τιμιωτάτη ἄρα αὕτη.

«Φύσει ... ζῷα.» Εἰπὼν ὅτι ὁ ἄνθρωπος καὶ τὰς αἰσθήσεις τοῦ εἰδέναι χάριν ἀγαπᾷ, οὐ τῆς χρείας μόνον, διότι καὶ ἡ αἴσθησις εἰς γνῶσιν αὐτῷ συμβάλλεταί τι, ὅτι οὐ μόνον δι' αἰσθήσεως τὸ γιγνώσκειν αὐτῷ, ἀλλ' ἔχει τι πρὸς γνῶσιν πλέον παρὰ τὰ ἄλλα ζῷα, τὸν λόγον, ὅ τὸ γυμνάσκειν ἴδιον, καὶ ὅτι τελειότερον διὰ τοῦτο τῶν ἄλλων ζῴων ὁ ἄνθρωπος, καὶ ὅτι ἡ σοφία γνῶσίς τις εἶναι πᾶσι δοκεῖ ὧν τιμιωτάτη, διὰ τούτων ἡμᾶς διδάσκει, ἅμα καὶ βεβαιῶν τὸ προειρημένον ὅτι εὐλόγως εἴρηται, τὸ τοὺς ἀνθρώπους τὰς αἰσθήσεις καὶ τοῦ εἰδέναι χάριν ἀγαπᾶν. Ἐκτίθεται δὲ καὶ τὴν τάξιν τῶν ἐπὶ ταῖς αἰσθήσεσι γινομένων δυνάμεων τῆς ψυχῆς, ἣ καὶ τὰ τελειότερα ζῷα τῶν ἀτελεστέρων διαιρεῖται τε καὶ χωρίζει, καὶ ὅτι πλέον παρὰ τὰ ἄλλα ζῷα ὁ ἄνθρωπος τὸν λόγον ἔχων καὶ διὰ τοῦτο τελειότερος ἐκείνων ἐστίν. Χρῆται δ' αὐτῷ ταῦτα πάντα εἰς τὸν περὶ σοφίας λόγον καὶ δεῖξαι τίς ἐστιν ὁ σοφός. Λέγει δὲ τῶν μὲν μόνης αἰσθήσεως ἐχόντων τελειότερα εἶναι τὰ πρὸς τῷ αἰσθάνεσθαι καὶ μνημονεύειν ὧν αἰσθάνονται δυνάμενα, ἃ καὶ φρονιμώτερα καὶ μαθητικώτερα εἶναι εἶπε τῶν μὴ δυναμένων μνημονεύειν, κοινότερον χρησάμενος τῷ φρονιμώτερα. Κυρίως δ' ἂν ἡ φρόνησις περὶ τὰ βουλευτὰ καὶ ἐν τῷ βουλεύεσθαι, καὶ λέγεται βουλευτική. Λέγεται δὲ καθ' ἕτερον φρόνησις καὶ αὐτὴ ἡ λογικὴ δύναμις. Παρὰ δὲ τὰ σημαινόμενα ταῦτα λέγεται φρόνησις καὶ ἡ κατὰ τὰς φαντασίας ἀκρίβεια καὶ διάρθρωσις, ἡ περὶ τὰ πρακτὰ φυσικὴ εὐτροπία, ἥτις ἐν τοῖς μνημονεύειν δυναμένοις ἐστί. Ἔστι δὲ μνήμη ἕξις φαντάσματος ὡς εἰκόνος· οὐ γὰρ ἁπλῶς φαντασία, ἀλλὰ δεῖ τὴν περὶ αὐτὴν γενομένην ὡς περὶ εἰκόνα γίγνεσθαι, τουτέστιν ὡς ἀπ' ἄλλου γεγονότος, ὡς ἐν τοῖς περὶ Μνήμης δέδεικται. Πῶς δὲ εἶπε φρονιμώτερα, ἐξηγήσατο προσθεὶς τὸ μαθητικώτερα· καὶ γὰρ τοῦτο μαθητικώτερα εἶπεν, ὅτι διὰ τὸ ἀναμνημονεύειν τινὰ αὐτῶν καὶ φωνάς τινας μανθάνειν ἢ μιμεῖσθαι, ὡς πολλὰ τῶν ὀρνίθων· ἢ καὶ πράσσει τινά, ὡς κύνες, ἐλέφαντες, ἄλλα τινά. Δηλοῖ δὲ τὸ μαθητικώτερα εἰρῆσθαι καὶ ἐπὶ τὸ γνωστικώτερα· τὰ γὰρ μεμνημένα τῶν ζῴων γνωριστικώτερά ἐστι καὶ ἃ εἶδεν ἢ ᾐσθήσατο μνημονεύειν οἰκεῖόν τε καὶ τοὐναντίον διαγιγνώσκειν· ἅμα διὰ τούτων δεικνὺς ὅτι ἑκάστη τῶν ἐπὶ τῇ αἰσθήσει καὶ μνήμῃ εἰς γνώσεως περιουσίαν τοὺς ἔχοντας αὐτὰ ζῴους συντέλει, τὴν ἀρχὴν ἀπὸ τῆς αἰσθήσεως λαμβάνουσα· μάθησις γάρ τις ἣ διὰ τῆς αἰσθήσεως ἀντίληψις, μαθητικώτερα δὲ τὰ καὶ μὴ παρόντων ἔτι τῶν αἰσθητῶν φυλάττειν δυνάμενα τὴν κίνησιν τὴν ἀπ' αὐτῶν. Οὐ δοκεῖ δὲ ἀντιφέρεσθαι ἥ τε φαντασία καὶ ἡ αἴσθησις· ἐν οἷς γὰρ οὐκ ἔστι θάτερον τούτων, ἔστι θάτερον, ὡς ἐν τῷ περὶ Ψυχῆς εἶπεν.

980a – Все люди стремятся к знанию. Чувственное восприятие как началопознания. Почему зрение — важнейшее из чувств.

(1) Все люди стремятся к знанию. Поскольку знание есть совершенство души — в целом души просто познающей, а в большей степени души разумной, так как у этой последней цель — созерцание, — всякое же совершенство свойственно тому, что имеет свойственное ему, а каждое существо в благе имеет и бытие, и сохранение, — поэтому он и сделал общий вывод, что все люди по природе стремятся к знанию, то есть естественным образом тянутся к познанию, поскольку оно есть их совершенство. Яснейшим признаком этого он привёл привязанность к чувствам: ведь мы радуемся чувствам, потому что через них получаем знание о чувственных вещах. Но и помимо этого мы любим сами чувства ради них самих, и более всех прочих — зрение: ведь и помимо того, чтобы действовать и быть в деятельности, мы избираем зрение вместо, так сказать, всех прочих чувств. Ибо именно зрение более всех других чувств заставляет нас познавать не только друг друга, но и божественные и небесные тела. Ибо, как говорит Платон, через это чувство мы обрели род философии: вглядываясь в небо и созерцая порядок и невыразимую красоту, мы приходим к мысли о создателе.

Но и через другое чувство он показывает, что мы находимся в тесном сопереживании с вещами; однако зрение превосходит и его; поэтому он и говорит, что именно оно обнаруживает многие различия среди чувственного. Ведь многочисленны различия цветов между крайностями — белым и чёрным, например: серый, жёлтый, рыжий, красный, бледный; а между горячим и холодным или сухим и влажным нет соответствующего по численности множества различий. Из этого он показывает, что знание ценнее действия.

Кроме того, это очевидно не только из того, что всякое действие имеет отнесённость к какой-то иной цели: ведь и поступки согласно добродетелям, которые более всего кажутся избираемыми ради них самих, по-видимому, имеют отнесённость к чему-то иному. Ибо у тех живых существ, у которых нет страстей, как у богов, нет нужды в действиях согласно добродетелям; ведь из-за страстей, из-за отнесённости к ним, из-за их воспитания и упорядочения эти поступки для нас избирательны, поскольку мы по природе подвержены страстям. А всякое созерцание и знание, по-видимому, не имеет отнесённости к чему-то иному: ибо знание того, что существует по природе, как и многие другие знания, избирается ради самого себя.

Но, как я сказал, это можно показать не только из этого, но и оттуда. Если двое заняты одним и тем же, и один только знает это, а другой и делает, и действует, то тот, кто только знает, как должно поступать, ценнее того, кто сам действует и делает. Если же вообще знание ценнее действия (ведь зодчие ценнее ремесленников, знающие — делающих и производящих), то, следовательно, и знание вообще лучше и ценнее действия. А если и в самих практических делах знание значит больше, чем действие, то ясно, что самое ценное — это знание в наибольшей мере; а его более всего даёт знание начал, которое и называется мудростью; следовательно, она и есть самое ценное.

«По природе… живые существа». Сказав, что человек любит чувства и ради знания, а не только ради пользы, — потому что и чувство вносит нечто в его познание, — он учит нас, что не только через чувство человек познаёт, но что он имеет и нечто большее для познания по сравнению с прочими живыми существами — разум, упражнять который есть его особенность; и что поэтому человек совершеннее прочих живых существ; и что мудрость, по общему мнению, есть некое знание, притом самое ценное. Через это он одновременно подтверждает сказанное ранее: что разумно сказано, что люди любят чувства и ради самого знания.

Он излагает также порядок возникающих на основе чувств способностей души, который отделяет и различает более совершенные живые существа от менее совершенных, и показывает, что человек, обладая разумом, превосходит прочих живых существ и потому совершеннее их. Всё это он использует для рассуждения о мудрости и для того, чтобы показать, кто таков мудрец.

Он говорит, что из тех, кто обладает только чувством, совершеннее те, кто сверх ощущения способен и помнить то, что они ощущают; их он назвал и более разумными, и более способными к обучению, чем тех, кто не может помнить, — употребив слово «более разумные» в более общем смысле. В собственном же смысле рассудительность касается того, что подлежит обсуждению, и состоит в обсуждении, и называется совещательной способностью. В ином смысле рассудительностью называется сама разумная способность. Помимо этих значений, рассудительностью называют также точность и расчленённость представлений, природную ловкость в практических делах, которая есть у тех, кто способен помнить.

Память же есть состояние обладания представлением как образом: ибо это не просто представление, но нужно, чтобы возникающее относительно него возникало как относительно образа, то есть как относительно чего-то, происшедшего от иного, как показано в сочинениях «О памяти». А почему он сказал «более разумные», он пояснил, добавив «более способные к обучению»: ибо назвал их более способными к обучению потому, что благодаря запоминанию некоторые из них выучивают и некие звуки или подражают им, как многие из птиц; или же совершают некоторые действия, как собаки, слоны и некоторые другие. Ясно, что «более способные к обучению» сказано и в смысле «более способные к познанию»: ведь помнящие из животных более способны к познанию, и то, что они видели или ощутили, они помнят, и могут различать знакомое и противоположное. Вместе с тем он показывает этим, что каждая из способностей, возникающих на основе чувства и памяти, способствует у обладающих ею живых существ избытку познания, беря начало от чувства: ведь и само восприятие через чувство есть некоторое научение, а более способны к обучению те, кто может сохранять движение, исходящее от чувственных вещей, даже когда их уже нет в наличии. При этом воображение и ощущение, по-видимому, не противопоставляются друг другу: ибо там, где нет одного из них, есть другое, как он сказал в сочинении «О душе».