Read the book: «Клеопатра и белая кобра»

Глава 1. Тридцать девятый разлив Нила

«Если женщина выучила девять языков, чтобы говорить всё хорошо, — богам следует быть настороже».

Из записок придворного врача

Ночью дворец притворялся, что спит. Стража притворялась, что стоит, писцы — что дописали, Нил — что неурожай не его вина. Одна Клеопатра не притворялась вовсе: она лежала с открытыми глазами и честно считала лягушек.

Лягушек в дворцовом пруду было три. Одна фальшивила.

— Я тоже, — сказала она потолку.

Потолок молчал. Он молчал уже тридцать девять лет, и этим был надёжнее всех советников.

Она встала. Тридцать семь шагов от ложа до двери, двенадцать до ниши со светильником, сто четыре — вниз, в архив. Эти числа она знала лучше, чем лица иных родственников. Родственники, впрочем, при ближайшем рассмотрении оказывались либо врагами, либо долгами. Иногда — тем и другим сразу.

Она выросла среди интриг, как другие растут среди садов: к десяти годам отличала искренний комплимент от политического по запаху.

В архиве пахло пылью и мёдом: свитки промазывали мёдом, чтобы мыши не съели мудрость. Мудрость оставалась цела. Мыши, видимо, тоже были должны.

Клеопатра развернула отчёт о зернохранилищах. Цифры стояли сухие, как русло в тот год: «Зерна — мало. Крыс — много. Надежды — см. выше».

Она фыркнула. Это была её собственная приписка трёхмесячной давности. С тех пор не изменилось ничего, кроме того, что крысы научились открывать кувшины. Талантливое поколение растёт без присмотра.

Она села на пол между стеллажами и положила корону на свиток. Корона была тяжёлой — ровно на два маленьких предательства. Она давно заметила: золото весит ровно столько, сколько врёт.

На крыше было лучше. Звёзды стояли по местам, как прилежные писцы: астрономию ей в детстве преподавали не для красоты, а для выносливости — звёзды единственные не требуют ничего.

Внизу дышала Александрия — хлебом, солью, чужой бессонницей. Клеопатра любила этот город, как любят трудного ребёнка: без надежды, но навсегда. За портом уже выстраивались очереди за водой: Нил в тот год скупился, и она велела открыть зернохранилища на три месяца раньше, чем советовали жрецы. Жрецы обиделись. Люди были сыты. Арифметика, по её мнению, сходится.

Она читала Аристотеля в подлиннике и держала в уме три возражения на каждый его тезис; четвёртое возражение — собственное — она берегла для Рима.

С моря тянуло холодом. Она плотнее закуталась в шаль и перечислила завтра по памяти: посол, жрецы, пир в честь дня, в который её родили. День, когда ей будут улыбаться все, а она — в ответ, и никто — никто! — не спросит, как она.

Потому что, если спросят, она ответит. А своего ответа она боялась давно.

Она ругалась по-латыни, считала по-гречески, молилась по-египетски, а улыбалась на том языке, на котором с ней говорили. Иногда поздно ночью она пыталась вспомнить, на каком языке думала в детстве. Получался язык девочки, которая однажды боялась плакать в архиве: чтобы не потревожить свитки.