Read the book: «Хроники Пустоши. Книга 1. Ключ от реальности»
Глава 1. Крушение
Мир подгружался рывками. Не плавно, как в Столице, где каждый кадр сглаживался до идеального, а с задержкой, с пропуском целых секунд, когда реальность не успевает отрисоваться. Сначала послышался звук, похожий на сухой, аритмичный треск статического электричества. Потом— гул низкочастотной вибрации разгерметизации, которая, казалось, шла не извне, а изнутри.
Макс почувствовал, как его тело обретает вес. Тяжесть была настоящей, а не регулируемой в меню «Комфорт», как привыкли в Столице. Системный журнал, ещё теплившийся в осколке левого окуляра, выдал отчёт:
ГРАВИТАЦИОННАЯ НАГРУЗКА: 1.2g. ВЫХОД ЗА ПРЕДЕЛЫ ПРОТОКОЛА БЕЗОПАСНОСТЬ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННАЯ РЕГЕНЕРАЦИЯ ОБОЛОЧКИ
Но рекомендация была насмешкой. Регенерация отключена. Он больше не аристократ, он — материя.
Макс открыл глаза. Левый окуляр нейроинтерфейса разбит. Трещина в линзе дробила мир на острые, не сходящиеся сегменты. Правый заливал сетчатку агрессивным пурпуром. Каждое аварийное сообщение отдавалось в виске тупой, пульсирующей болью, словно кто-то забивал гвоздь прямо в череп.
КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА: СИНХРОНИЗАЦИЯ ПОТЕРЯНА. СТАТУС ОБЪЕКТА: НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАН В РЕЕСТРЕ ЖИВЫХ. ЛОКАЦИЯ: СЕКТОР NULL / ТЕХНИЧЕСКИЙ ШЛАМ
Система зафиксировала его отсутствие в реестре, но даже не подумала замолчать. Её протоколы не предусматривали команды «прекратить отправку» для того, кого уже нет.
Он попытался вдохнуть. Лёгкие обожгло. Воздух пах жжёным пластиком и старой копотью. К этому примешивался запах ржавчины, и тянуло откуда-то холодом.
«Я — не шлам», — подумал Макс, но мысль была вялой, лишённой привычной протокольной чёткости. Интерфейс не подтвердил её и не опроверг, просто проигнорировал. Впервые в жизни его самоидентификация не имела системного отклика, он был предоставлен сам себе.
Макс перевернулся на бок. Мир поплыл, распадаясь на отдельные пиксели. Он смотрел сквозь треснувшую линзу, и его собственное зрение дробило реальность на острые, несовместимые грани.
Макс лежал в эпицентре катастрофы. Вокруг догорали останки «Аристократа» — флагманского глайдера, чьи изящные обводы теперь напоминали вскрытую грудную клетку гигантского доисторического насекомого. Белоснежная обшивка плавилась, обнажая ржавые, грубо сработанные каркасы. В Столице все верили, что вещи состоят из света и воли Создателей. Здесь, в момент распада, Макс видел правду: под тонким слоем эстетики был дешёвый композит и бесконечные пучки кабелей, уходящие в никуда. Каждая деталь была не живой, а застывшей.
Из разорванного багажного отсека вывалились артефакты. Золотая статуэтка герцога Олди, символ тщеславия, его дар Императору, уткнулась лицом в чёрную пыль. Идеальный блеск тускнел на глазах, окружающая среда высасывала из неё насыщенность, как вампир высасывает кровь.
Макс смотрел, как драгоценный металл покрывается серой патиной. Время для неживых материалов здесь текло с неравномерной скоростью, словно реальность пыталась ускорить их распад, пожирая остаточную связь с кодами Столицы. Но живые ткани, ещё хранившие слабый отблеск системной оболочки, подчинялись иным законам, время для них пока оставалось привычным. Рядом рассыпались фарфоровые чашки, семейный сервиз, но теперь просто мусор, хрупкий и бессмысленный.
Макс пошевелил рукой. Боль оказалась не сигналом, а отдельным персонажем, массивная, угловатая, не поддающаяся архивированию. Никакая ментальная техника, которой его обучали в Академии Протоколистов, не могла убрать её в фоновый процесс.
— Система, — прохрипел он. Голос звучал чужим, неочищенным от шумов, словно пропущенным через старый, забытый фильтр. — Запрос на регенерацию. Приоритет: Аристократ.
Правый глаз мигнул сухим текстовым блоком:
ОТКАЗАНО. ОБЪЕКТ: «МАКС» — ССЫЛКА БИТА. ВЫ НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАНЫ В ЭТОЙ ВЕРСИИ ПОТОКА.
Удалён. Не просто изгнан, а стёрт из логики существования. Макс попытался вызвать меню diagnostics, но вместо привычного голографического дисплея перед ним возникла лишь рябь помех. Его интерфейс агонизировал, библиотеки подпрограмм, которыми он пользовался ежедневно с детства, былинедоступны. Ощущение сродни ампутации конечности, с фантомной болью в тех участках мозга, где раньше жили его способности.
Он попытался подняться, но ноги не слушались. Тогда он пополз.
Макс вывалился из обломков на чёрный песок, оказавшийся мелкой крошкой графита, лишённой трения. Каждая песчинка была клонированной копией предыдущей. Он сжал её в кулаке. Она не слипалась, а вытекала, словно сухая вода. От прикосновения кожа немела, как от слабого электрического разряда.
Он поднял голову и замер.
Над ним не было неба. То, что он принимал за предрассветные сумерки, оказалось бесконечной серой заливкой с низким разрешением. Без глубины, без облаков, без звёзд. На стыке неба и земли виднелись артефакты сжатия: дрожащие пиксельные полосы, где реальность не успевала отрисовываться. Макс долго смотрел на эту дрожь, пытаясь зафиксировать её взглядом, но она ускользала, вызывая морскую болезнь. Мир вокруг «лагал».
Прямо перед ним начиналась Пустошь. Из земли торчали ржавые штыри, остовы древних механизмов, забытых здесь ещё до Системы. На ближайшем штыре висело нечто, напоминавшее птицу. Грубая 3D-модель с угловатыми крыльями застыла в вечном стоп-кадре. Она не пела, она издавала короткие цикличные щелчки, похожие на звук неисправного жёсткого диска. Макс понял: это зацикленный фрагмент аудиофайла, который некому остановить. Птица была аудиодорожкой, забытой в оперативной памяти.
Пустошь. Нижний предел. Сюда сбрасывали неудобные мысли, устаревшие протоколы и людей, чьё присутствие в Столице создавало избыточный шум в системе гармонии.
Макс встал, пошатываясь. Его дорогой костюм из «умной» ткани, способной менять цвет под настроение владельца, окончательно сдался. Он застыл в цвете «пепельное отчаяние» и покрылся цифровым шумом. Макс провёл по рукаву ладонью, и ткань отозвалась слабой, затухающей рябью, словно умирающая голограмма.
— Значит, шлам, — прошептал он, глядя на дрожащие руки.
Он вспомнил тот вечер. Один из последних, что остался по ту сторону жизни, до того, как реальность схлопнулась и его упаковали в холодное ожидание, чтобы позже выбросить в эту Пустошь. Вкус синтетического вина, пахнущего фиалками. Шёпот принцессы, когда она склонилась к нему за столиком на званом ужине: «Ты зашёл слишком далеко в своих расчётах, Макс. Система не любит тех, кто видит швы на декорациях». Её глаза казались двумя тёплыми огоньками в холодном цифровом мире.
Тогда он лишь улыбнулся, поправляя манжету. Он верил, что знание протоколов делает его неуязвимым. В Министерстве Порядка он прослыл лучшим: находил дыры в бюджете, ловил казнокрадов, писал отчёты, приводившие в ярость высших чиновников. Он думал, что талант — это иммунитет.
Его наставник, Прокуратор Северин, однажды сказал ему с усталой усмешкой: «Талант — это не иммунитет, Максимилиан. Это приговор, если не умеешь вовремя остановиться». Тогда Макс лишь пожал плечами: он был молод, самоуверен и свято верил в силу протоколов.
Теперь правила закончились, началась физика.
Макс сделал первый шаг прочь от тлеющего «Аристократа». Каждый шаг давался с трудом, плотность атмосферы здесь была такой, словно он шёл сквозь густой гель. Сопротивление воздуха неестественное, будто сама среда не хотела пропускать его дальше.
В наползавшем тумане послышался скрежет. Звук металла, трущегося о металл без смазки, долгий, изматывающий визг, от которого начинали ныть зубы.
Макс инстинктивно присел, пытаясь уменьшить свою видимость, хотя туман был слишком густ, чтобы кто-то мог его разглядеть.
ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНА УГРОЗА НИЗКОГО УРОВНЯ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ИГНОРИРОВАТЬ. ВЫ ВСЁ РАВНО МЕРТВЫ.
— Спасибо за совет, — огрызнулся он, сжимая кулаки.
Он увидел это между ржавых остовов гигантских механизмов, чьи кабели уходили прямо в серое небо, словно пытаясь запитать пустоту. Громоздкая, дёрганая тень, перемещалась рывками, пропуская фазы движения. Существо, собранное из обрывков старого кода и мусора. Оно искало что-то в песке.
Макс напряг зрение и увидел структуру тени — это был не зверь и не человек, а пучок битых ссылок, обрывков анимаций и устаревших моделей, скреплённых чьей-то злой волей. Искажённый. Результат фатальной ошибки, когда Система пыталась удалить человека, но не смогла полностью. Полуудалённый код, бродящий по Пустоши и питающийся энергией всего живого.
Макс замер, пытаясь вызвать меню скрытности, но интерфейс лишь издевательски мигнул:
ФУНКЦИЯ «НЕВИДИМОСТЬ» ДОСТУПНА ТОЛЬКО ДЛЯ ГРАЖДАН ПЕРВОГО РАНГА.
Он больше не гражданин, он — материя. А материя подчиняется только закону силы.
Макс огляделся, ища хоть что-то, что можно использовать как оружие. Среди обломков глайдера блеснул острый, зазубренный кусок обшивки, с сохранившейся гравировкой герба: скрещённые перья на фоне весов. Он подошёл к нему, чувствуя, как холод Пустоши проникает под кожу. Пальцы сомкнулись на металле. Тяжесть настоящая. Холод настоящий.
Он поднял обломок. В Столице всё было удобным. Не было острых углов, не было боли, не было необходимости бороться за вдох. Здесь всё направлено на то, чтобы стереть его, перемолоть в пыль.
Макс посмотрел на горизонт, где серая заливка неба смыкалась с чёрным песком. Там, где-то за пределами видимости, находилась Столица, стерильный рай, который он когда-то называл домом. Теперь — это просто картинка на обратной стороне его век. Он представил, как там празднуют его исчезновение, как кабинет опечатывают, а имя вымарывают из всех реестров.
Макс сжал обломок обшивки так сильно, что острый край прорезал ладонь. Красная, густая жидкость медленно потекла по пальцам. Она выглядела слишком яркой на фоне этого серого мира. Макс смотрел, как капли падают на чёрный песок и мгновенно впитываются, словно земля пила его. Сердце забилось быстрее, адреналин ударил в голову, и мир вокруг внезапно стал резче. Он больше не часть отлаженного механизма. Он — сбой. Ошибка.
Впереди, в тумане, скрежет металла стал громче. Тень, которую он заметил ранее, отделялась от ржавых конструкций и медленно, дёргано направлялась к нему. Каждый её шаг сопровождался скрежетом и выбросом белого шума. Макс видел, как в воздухе вокруг неё мерцают битые пиксели. Она не шла, она пересобиралась в каждой точке пространства, и этот процесс причинял ей невыносимую, вечную боль.
Он мог бы побежать и спрятаться среди обломков, дождаться темноты, попытаться найти других выживших. Но инстинкт Протоколиста подсказывал: этот мир не прощает слабости. Бегство не спасение, а приглашение на убой.
И ещё кое-что, почти забытое, вложенное глубоко, много лет назад его отцом: ощущение ритма. Ритма сердца, последнего бастиона воли. «Они могут отнять у тебя интерфейс. Могут удалить твой статус. Но пока твоё сердце бьётся в такт, ты — хозяин своей реальности».
Макс выпрямился. Вытер кровь о разорванный рукав. Он не бросится на тень вслепую, не сейчас, когда сил почти нет, а враг не изучен, но и прятаться, дрожа в обломках, не станет.
Он выбрал третье: уйти, оставаясь хозяином. Спокойно. Без паники и без бега.
Он осознал, чтобы выжить там, где тебя официально нет, нужно стать чем-то большим, чем просто запись в реестре. Нужно стать ошибкой, которую Система не сможет проигнорировать.
Глава 2. Пустошь
Мир впереди расслаивался. Туман в Пустоши не был природным явлением; это была взвесь не отрендеренных данных, которая забивала сенсоры и лишала зрение перспективы. Макс шёл, прижимая к бедру кусок обшивки «Аристократа». Холодный и зазубренный металл казался сейчас единственной стабильной точкой в этой зыбкой реальности. Каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой болью.
Он услышал их раньше, чем увидел. Голоса. Но это не были крики о помощи, это был нестройный хор претензий, жалобный и высокий, как звук ломающегося тонкого стекла.
— Мой интерфейс не отвечает. Это возмутительно. — Где сервисные боты? Почему задержка в подаче регенератора превышает пять минут? — Моё платье… оно теряет насыщенность цвета. Кто-нибудь, обновите палитру!
Макс остановился и прикрыл на мгновение глаза. В Столице такие речи были нормой, там любое неудобство считалось системным сбоем и немедленно исправлялось. Здесь же они звучали как бред сумасшедших. Он открыл глаза и пошёл дальше, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение — эмоция, которую он не испытывал уже много лет.
Он вышел на поляну, заставленную остовами гигантских турбин, которые вращались слишком медленно, с трудом преодолевая сопротивление густого воздуха. Лопасти были покрыты ржавчиной и какой-то чёрной слизью, стекавшей вниз длинными, маслянистыми каплями. Каждая капля, падая на песок, издавала короткий шипящий звук и оставляла после себя маленький кратер с оплавленными краями.
Там, среди обломков, сидели пятеро. Пять фигур в разорванных шелках, которые выглядели в этом индустриальном аду как экзотические птицы, попавшие в нефтяное пятно.
Это была элита Верхнего Города. Лорд Каспиан, чьи золотые нити в волосах теперь свисали тусклыми проволоками, сидел на обломке бетонной плиты, обхватив голову руками. Его дорогой плащ, ещё недавно переливавшийся всеми оттенками пурпура, превратился в грязную серую тряпку. Леди Мирабель, чья кожа всегда была идеально гладкой благодаря нано-фильтрам, теперь покрылась мелкими пятнами цифрового шума, словно рябь на испорченном экране, которая то появлялась, то исчезала, заставляя её лицо постоянно «дрожать».
Чуть в стороне от основной группы Макс заметил Принцессу Элизу. Она сидела на старом перевёрнутом ящике, и её поза была единственной, в которой читалось не отчаяние, а холодная, застывшая ярость. Её платье из шёлка было разорвано от подола до бедра, а на ткани чернели пятна мазута и ещё какой-то тёмной жидкости. Руки безвольно лежали на коленях, пальцы сжимали край разорванного платья. Она не плакала и не жаловалась. Она просто сидела и смотрела в одну точку где-то за горизонтом.
Рядом с ней, опираясь спиной на ржавую опору, стоял лорд Олди. Его массивная фигура казалась высеченной из того же серого камня, что и вся Пустошь. Мундир, некогда расшитый серебряными нитями, был разорван на плече, обнажая старую татуировку, символ древнего полка. В отличие от Каспиана, Олди не дрожал. Он просто смотрел на Макса с выражением холодного, почти животного расчёта.
И ещё один. Юлиан, молодой аристократ, едва за двадцать, с ещё не успевшими потускнеть глазами. Он сидел на корточках, нервно теребя разорванный камзол, и его взгляд метался между обломками, словно он искал выход, которого не существовало. Макс отметил его про себя: этот мальчик был самым уязвимым, он ещё не научился скрывать страх.
Их присутствие здесь было ошибкой в расчётах. Лишними переменными.
Макс остановился в трёх шагах от них. Структурная уязвимость группы проступила перед ним простым человеческим дисбалансом: они не стояли на земле, они балансировали на ней, отказываясь принимать новую физику. Вокруг каждого из них мерцал слабый, почти угасший ореол, остатки системной оболочки, которая всё ещё пыталась защитить своих носителей, но с каждой минутой теряла мощность.
— Транспорта не будет, Каспиан, — голос Макса прозвучал как удар молота по наковальне. — Мы в секторе NULL, нас удалили из реестра живых.
Лорд Каспиан поднял голову, его губы дрожали.
— Нас собрали в одном ангаре, — произнёс он. — Всех. Чистильщики даже не потрудились разделить. Сказали: «Партия семь-четыре». Как будто мы… как будто мы мусор, который удобнее вывезти за один рейс.
Макс кивнул, это было логично. Система всегда оптимизировала ресурсы. Изгнание не было исключением — даже в жестокости она оставалась алгоритмом.
Олди, стоявший чуть поодаль, хмыкнул.
— Партия, — повторил он. — Хорошо. Но почему глайдер? Чистильщики, что пришли за мной, прошли сквозь стены. Могли бы так же отправить нас, по отдельности, зачем везти, как скот?
Макс покачал головой, он и сам думал об этом, лёжа среди обломков, перебирая версии.
— Чистильщики не люди, они код, обёрнутый в статику. А мы — материя. Живую плоть прямая транслокация разрушила бы ещё до прибытия. Системе нужен был ресурс — целые, работающие тела. Вот почему нас загрузили в глайдер, запрограммировав автопилот на одноразовый рейс. Одна партия, одна утилизация.
Макс обвёл взглядом обломки «Аристократа».
— Но мы не долетели, крушение сломало Системе её аккуратный план. Мало того, мы отключены, интерфейсы молчат, связь оборвана. Система нас не видит, не слышит, не может даже опознать. Теперь мы не ресурс, мы просто битый файл, который нельзя открыть, нельзя переработать, нельзя использовать. И это единственная причина, почему мы ещё дышим. Потому что для Системы мы перестали существовать.
Элиза, не проронившая ни слова с момента крушения, тихо добавила:
— Это был глайдер моего отца. «Аристократ». Система даже в изгнании не упустила случая напомнить, чем мы были… и чем стали.
По кругу выживших пробежала судорога. Слово «удаление» в Столице было синонимом небытия, абсолютным табу. Леди Мирабель издала тихий, захлёбывающийся звук, похожий на сбой в аудиодрайвере.
— Не говори глупостей, — прошипела она, комкая в руках обрывки кружева. — Мы — Аристократы. Система не может… она просто не имеет права…
— Системе плевать на твои права, когда ты больше не являешься частью её оптимизации, — отрезал Макс.
Он сделал паузу и обвёл взглядом группу. В их глазах он видел тот самый, знакомый ему самому страх — страх существования, которое впервые в жизни осталось без интерфейса. Без подсказок, без голоса, который всегда говорил, что делать.
— Сейчас я скажу то, что вы не хотите слышать, — продолжил он. — Ваши интерфейсные навыки здесь, в Пустоши, не работают. Системного кода нет, значит, нечем питать запросы. Если вы всё же попытаетесь вызвать привычную команду, Система вас опознает. Даже здесь, в Пустоши, она зафиксирует вспышку активности как сигнал к действию, и тогда она просто завершит то, для чего мы сюда летели. Вы станете не изгнанником, вы станете материалом.
Олди хмыкнул.
— Он не врёт, — сказал герцог, не отрывая взгляда от Макса. — Я чувствую это, здесь нет того кода.— Он оттолкнулся от опоры и сделал шаг вперёд. Его ботинки, тяжёлые, армейские, утонули в чёрном песке на пару сантиметров. — Вопрос в том, Протоколист, что ты предлагаешь? Сидеть и ждать, пока нас утилизируют?
— Я предлагаю выживать, — ответил Макс.
Принцесса подняла голову. Их взгляды встретились.
— Ты уже был здесь до нас? — спросила она.
— Я здесь не был, — ответил Макс. — Но я понимаю, как это работает.
— Тогда объясни нам, — она поднялась, одёргивая разорванный подол. Её голос звучал твёрже, чем у всех остальных, вместе взятых. — И главное, объясни, как нам выбраться.
Макс выдержал её взгляд. В Столице она всегда казалась ему фигурой из сна, недосягаемой, идеально отполированной, лишённой недостатков. Здесь, в сером мареве Пустоши, её лицо было перепачкано сажей, волосы растрёпаны, а в глазах горел тот самый опасный огонь, который он узнавал в себе.
— Я объясню, — сказал он. — Но сначала мы должны пережить ближайший час.
Скрежет вернулся, он шёл из-за груды ржавых труб, которые извивались по земле, как парализованные змеи. Трубы сочились вязким конденсатом, пахнущим аммиаком и озоном. Каждая из них была покрыта грубыми, наспех вырезанными знаками, напоминающими предупреждения на древних языках. Скрежет усиливался, становясь рваным, аритмичным.
— Всем встать, — скомандовал он, и на этот раз никто не возразил.
— Оружие есть?
Каспиан иронично приподнял бровь, хотя его подбородок дрожал.
— Оружие? Макс, мы не в симуляции охоты.
— У тебя есть что-то физическое? Нож, дубина, острый камень?
— У меня… у меня есть вот это, — леди Мирабель, дрожа, вытащила длинную шпильку для волос, украшенную крупным сапфиром.
Макс мельком глянул на шпильку.
— Бесполезно, — сказал он. — Это не оружие.
Мирабель растерянно моргнула, она и понятия не имела, что шпилька не годится для боя.
— Но… может, хоть как-то…
— Не поможет.
Мирабель сунула шпильку обратно в складки платья, и её пальцы заметно дрожали.
— У кого есть что-то настоящее? — Макс обвёл группу взглядом.
Олди не произнёс ни слова, а просто нагнулся и поднял с земли тяжёлый кусок арматуры, грубый, зазубренный обломок ржавого металла, длиной с его предплечье. Взвесил его в руке, и улыбнулся уголком рта.
— Я готов, — сказал он.
Из тумана вышло Оно. Точнее, это когда-то было человеком, но теперь существо напоминало результат неудачной склейки нескольких кадров. Его движения были лишены плавности, оно перемещалось рывками, мгновенно меняя положение в пространстве на несколько сантиметров, словно в реальности не хватало вычислительной мощности, чтобы отрисовать его путь.
Искажённый. Лицо существа «плыло». Глаз на долю секунды оказывался ниже рта, а затем возвращался на место, оставляя за собой шлейф из размытых пикселей. Рот открывался и закрывался беззвучно, но из горла вырывались короткие, скрежещущие звуки. Это была не речь, а фрагменты удалённых аудиофайлов, воспроизводимых в случайном порядке. Кожа существа была ржаво-серой, и на ней проступали строки код.
— Что это… — выдохнула Мирабель, пятясь назад и спотыкаясь о ржавую арматуру.
— Ошибка кода, — тихо сказал Макс, крепче сжимая обломок металла. — Полуудалённый файл, который продолжает существовать.
Искажённый замер, его голова дёрнулась под углом в девяносто градусов, зафиксировалась на мгновение и провернулась дальше, на сто восемьдесят, затем на двести семьдесят, противоестественно, ломая все законы анатомии. Макс услышал, как Мирабель всхлипнула за его спиной. Существо, казалось, сканировало пространство, его пустые глазницы мерцали, как два сломанных монитора.
Его внимание было сосредоточено на группе, для него они были свежим, небитым кодом. Ресурсом.
— Я разберусь, — вперёд выступил Юлиан.
Макс открыл рот, чтобы крикнуть, чтобы остановить его, но было поздно, пальцы молодого аристократа начали дрожать, а вокруг них заплясали слабые голубые искры. Последние крохи системных привилегий, хранящиеся в его личном облаке.
— Приоритет: Жизнеобеспечение! — выкрикнул он, и его голос сорвался на визг. — Запрос: «Питьевой набор: Элитный». Подтверждение полномочий: Сектор А-1!
Макс успел подумать: «Питьевой набор? Ему угрожает тварь, а он вызывает воду»? Но тут же понял. Юлиан никогда не сражался, его учили, что любая проблема решается запросом. В Столице при боли он вызвал бы регенерацию, при страхе — успокоительное. Но настоящей опасности он никогда не видел, только симуляции. И теперь, даже здесь, его пальцы сами набрали команду, которая всегда означала «спасение» от любого дискомфорта: питьевой набор. Он не пытался убить Искажённого, он пытался проснуться от кошмара.
Макс увидел, как интерфейс Юлиана вспыхнул ярко-красным. Это не было запросом. Система в Пустоши работала иначе — она не выдавала ресурсы, она потребляла их, и она только что получила добровольную жертву.
Над ладонями аристократа начал формироваться контур хрустального графина, но он не был прозрачным. Он был серым, собранным из пыли и помех. Вместо того чтобы брать энергию из кода Столицы, кода, которого здесь попросту не существовало, Система начала брать её из самого Юлиана.
Макс увидел это с пугающей чёткостью. Золотые нити жизни, тянущиеся из вен Юлиана, всасывались в призрачный графин, не метафорически, а совершенно буквально. Это были не просто светящиеся линии; это была сама сущность человека, его опыт, его память, его эмоции. Система выкачивала его, как насос выкачивает воду из колодца.
Кожа молодого человека начала сереть, покрываясь сетью мелких морщин. Его глаза ввалились, сначала слегка, а затем глубоко, превращаясь в тёмные провалы на стремительно стареющем лице. Роскошные каштановые волосы осыпались прахом, который тут же подхватывал ветер и уносил в сторону ржавых турбин.
— Отмени! — крикнул Макс, бросаясь вперёд, но было уже слишком поздно. — Юлиан, прерви соединение!
Тот не слышал. Его лицо застыло в гримасе фанатичной надежды, широко раскрытые глаза смотрели на формирующийся графин с обожанием, как смотрит голодный на подносимую пищу. Он верил, что Система вознаградит его за верность, он верил, что его статус защитит его.
Вера была его единственным оставшимся ресурсом, и Система поглощала его с той же жадностью, что и всё остальное.
Раздался сухой, неприятный хлопок. Призрачный графин, так и не успев обрести форму, рассыпался облаком серой пыли. На ладони Юлиана упала лишь горсть сухого, холодного пепла — жалкий остаток того, что должно было стать предметом роскоши. Это было всё, на что хватило его жизненного ресурса в этом секторе.
Юлиан покачнулся, в нём больше не было цвета, он стал монохромным, как и всё в этом проклятом месте. Его тело потеряло плотность, став похожим на помятую бумагу. Его одежда, дорогой камзол с вышивкой, болталась на нём, как на пугале. Он открыл рот, но не издал ни звука, только струйка серого дыма поднялась из его горла и растворилась в тумане.
— Ресурс принят, — произнёс лишённый эмоций голос, донесшийся, казалось, из самого песка. — Запуск протокола: «Экстренный ремонт инфраструктуры».
Земля под ногами Юлиана разверзлась. Макс видел, как в песке открывается идеально ровная трещина, края которой светились тем же ядовито-красным, что и сообщения об ошибках в его интерфейсе. Из разлома высунулись тонкие, ржавые щупальца кабелей — десятки, сотни, они извивались, как щупальца голодного спрута. Каждое было покрыто слизью и искрило от перегрузки.
Они обвили обмякшее тело Юлиана с хирургической точностью, ни одного лишнего движения, ни одной потерянной секунды. Макс видел, как кабели проникают под кожу, как они тянутся к костям, и его тошнило от этой картины. Юлиан даже не вскрикнул.
Его биомасса начала стремительно трансформироваться. Макс с ужасом наблюдал, как кости вытягиваются и утолщаются, превращаясь в жёсткие каркасы; как кожа грубеет, принимая текстуру окалины; как кровь сворачивается в густую чёрную смолу, которая тут же застывает, превращаясь в герметик. На глазах у оцепеневшей группы человек был переработан в строительный материал.
Леди Мирабель закричала высоким, срывающимся на ультразвук криком. Каспиан отшатнулся, споткнулся и упал на спину, продолжая отползать, не в силах отвести глаз от происходящего.
Олди стоял, широко расставив ноги, его лицо было непроницаемым. Он не отводил взгляда и смотрел на трансформацию с холодным, изучающим интересом.
Макс смотрел, но не потому, что хотел, а потому, что не мог отвернуться. Его взгляд фиксировал каждую деталь, каждую стадию трансформации, и эта информация впечатывалась в память, как раскалённое железо.
Щупальца потащили то, что секунду назад было Юлианом, к ближайшей гигантской трубе, уходящей вертикально вверх. Труба была огромной, метра три в диаметре, и покрытой многолетними наслоениями ржавчины, грязи и ещё чего-то, что выглядело как засохшая слизь. В ней зияла рваная трещина, из которой сочилась тёмная, маслянистая жидкость.
Переработанная масса Юлиана, смесь плоти, металла и застывшего отчаяния, была впечатана в эту трещину. Сначала одна часть, потом другая. Макс слышал, как чавкает «живая» заплатка, как она твердеет, принимая форму изгиба трубы.
На мгновение Максу показалось, что по краям заплатки, быстро затвердевая, проступила тонкая серебристая слизь, такая же, как та, что сочилась из труб повсюду в Пустоши. Она стекала длинными, маслянистыми каплями, застывавшими на изгибах почти правильным геометрическим узором, прежде чем осыпаться серебристой пылью.
Стык затянулся. Секунда, две, три — и от трещины не осталось и следа. Только гладкая, чуть более светлая полоса металла, которая всё ещё пульсировала слабым, затухающим светом, словно сердцебиение умирающего. Скрежет наверху утих, Система «починила» себя за счёт того, кто в ней больше не нуждался.
Олди молчал. Потом сплюнул на песок и произнёс — без обычной насмешки, глухо, почти задумчиво:
— Как? Как код делает такое с плотью?
Макс не ответил сразу. Он всё ещё пытался проанализировать увиденное, но не находил в системных архивах ничего, что объяснило бы превращение человека в заплатку для трубы. Ни одного протокола, ни одной ссылки.
— Не знаю, — сказал он, наконец. — Но это не магия, магия не чавкает. У этого есть механика, я просто пока её не вижу.
Олди долго смотрел на светящийся шов, потом отвернулся.
— Он… он теперь часть трубы? — голос Мирабель превратился в ультразвуковой дребезг. Её лицо было искажено не только ужасом, но и глубоким, фундаментальным непониманием. Это было лицо человека, который только что увидел, как рушится всё его мировоззрение.
Искажённый, наблюдавший за процессом трансформации, издал звук, похожий на скрежет пилы по кости. Его фигура снова дёрнулась, на этот раз ближе, почти на два метра, сократив дистанцию до группы, но он не атаковал, он ждал. Макс заметил, что Искажённый больше не был один. Из тумана начали проступать другие тени — такие же ломаные, такие же голодные до чистого, не переработанного кода. Три существа. Пять. Семь. Они выстраивались полукругом, молчаливые и неподвижные, как строка кода, ожидающая выполнения.
— Система не спасает, — сказал Макс, становясь перед выжившими и поднимая свой обломок. Его голос звучал глухо, но твёрдо. — Система утилизирует, и если вы попытаетесь её позвать снова, вы умрёте так же, как он.
Группа в ужасе сжалась, никто не произнёс ни слова. Даже Олди, который всегда находил что сказать, теперь молчал. Они смотрели на ржавый металл, который теперь мягко светился теплом поглощённой жизни, и понимали: здесь, в Пустоши, они не гости. Они — запчасти, расходный материал для бесконечного, бессмысленного ремонта этого проклятого места.
Принцесса вышла вперёд и встала рядом с Максом.
— Что будем делать? — спросила она тихо.
Макс посмотрел на Искажённых, пытающихся окружить поляну. На трубу, которая всё ещё пульсировала слабым, затухающим светом. На испуганных, сломленных людей, которые смотрели на него с надеждой, отчаянием и страхом.
— Выживать, — ответил он. — Без запросов. Без Системы.
Над ними, в серой заливке неба, на мгновение проступила надпись, видимая только тем, кто потерял всё:
ОПТИМИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА. СЛЕДУЮЩИЙ ЦИКЛ: ЧЕРЕЗ 00:00:01
Искажённый открыл рот, внутри которого не было зубов, только бесконечный каскад падающих нулей и единиц. И когда поток цифр хлынул наружу, словно вода из прорванной плотины, Макс понял: это только начало.
