Read the book: «Хаос волшебста или Холмс не придет»
Пролог
Говорят, если достаточно долго
разгадывать загадки, однажды ты
разгадаешь и самого себя. И это,
как правило, не радует.
Когда-то Лондон был столицей преступлений. Туман скрывал убийц, кэбы увозили похитителей, а дворецкие врали с такой виртуозностью, что даже Скотланд-Ярд аплодировал. И в центре этого хаоса стоял он — Шерлок Холмс. Человек, который видел всё. Человек, для которого мир был открытой книгой, напечатанной крупным шрифтом и с подробными сносками.
Но книги имеют свойство заканчиваться.
Теперь Лондон был столицей предсказуемости. Преступления шли по расписанию: ревнивый муж — понедельник, жадный наследник — среда, скандал в высшем обществе — пятница. К воскресенью Холмс уже знал, что произойдёт в понедельник. Не потому, что был гением. Просто всё это уже было.
Мориарти, его вечный противник, ушёл на пенсию. Прислал открытку: «Дорогой Холмс, я устал. Преступность стала скучной. Даже злодеи теперь читают инструкции. Ваш, Джеймс (бывший Наполеон преступного мира, ныне — садовод)».
Ватсон всё ещё приходил. Но его блокнот был девственно чист. Однажды он написал: «Сегодня Холмс разгадал преступление до того, как оно произошло. Преступник, узнав об этом, решил не совершать преступления. Дело закрыто, не начавшись». И закрыл блокнот. Надолго.
Холмс больше не играл на скрипке. Музыка стала формулой. Он сидел в кресле на Бейкер-стрит, 221б, и смотрел в потолок, на котором не было ни одной трещины. Потолок был идеален. Как и всё остальное. И от этой идеальности хотелось выть.
Миссис Хадсон пыталась помочь, приносила травяные отвары собственного изобретения — «Для гениальных интровертов», как значилось на бутылочке. Вкус был странный, но хоть какой-то. Единственное, что ещё имело вкус.
Однажды, разбирая старые бумаги, Ватсон наткнулся на заметку в «Таймс». Трёхмесячной давности. О «феномене из Москвы»: актриса, чей голос вызывал необъяснимые резонансы. Газета поместила это в раздел курьёзов. Но Ватсон, старый военный врач, умел читать между строк. Он написал письмо. В Москву. На деревню дедушке.
Прошло три месяца. И однажды утром на Бейкер-стрит, 221б, раздался стук. Не в дверь. В стену. Изнутри.
Холмс открыл глаза. Впервые за долгое время — с интересом.
— Ватсон, — сказал он, не повышая голоса. — Кажется, у нас гости. И кажется, они не знают, где в доме дверь.
Из каминной трубы, чихая и отплёвываясь сажей, вывалилось нечто среднее между ослом и уставшим ангелом. На спине сидела женщина в чёрном платье.
— Освальд, — прохрипела женщина, — если ты ещё раз решишь, что камин — это портал, я сдам тебя в зоопарк. В секцию «неопознанное, но очень раздражающее».
— Мяу, — ответил Освальд и начал вылизывать сажу с крыла.
Холмс смотрел. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на мысль: «Это не укладывается в схему». И это было прекрасно.
— Мадам, ваш транспорт мяукает. Это симптом.
— Мой транспорт мяукает уже полторы книги. Это не симптом. Это характер.
Она встретилась с ним взглядом. Холмс привык, что люди отводят глаза. Эта — не отвела.
— Вы Холмс?
— Допустим.
— Меня зовут Алиса. Я — голос. И, кажется, вам это нужно.
— Я не нуждаюсь в слушании, — холодно ответил Холмс. — Я нуждаюсь в задаче. Которой нет.
— Задача есть, — спокойно сказала Алиса. — Просто она не про преступление. Она про вас.
И в этот момент Холмс — Шерлок Холмс, человек, который знал всё, — не нашёл, что ответить. Потому что это была правда.
ГЛАВА 1. ДОМ, В КОТОРОМ НИЧЕГО НЕ ПРОИСХОДИТ
Из дневника доктора Ватсона:
«Сегодня Холмс встал. Съел тост.
Сказал мне, что я неправильно
держу ложку. Прогресс?»
Дом на Бейкер-стрит, 221б, пах пылью, старым деревом и немытыми скрипичными струнами. Не то чтобы миссис Хадсон плохо убиралась. Она убиралась превосходно. Просто пыль в этом доме была не бытовая, а метафизическая. Она оседала на вещах, потому что вещи давно никто не тревожил.
Алиса чихнула.
— Будьте здоровы, — автоматически сказал Ватсон и тут же осёкся: в этом доме уже несколько лет никто не чихал и не желал здоровья.
Они сидели в гостиной: Алиса на краешке кресла, Ватсон у камина, Холмс — в своём кресле, спиной ко всем. Освальда отправили на кухню. Миссис Хадсон, увидев крылатое существо, перекрестилась, а потом деловито спросила: «Он ест овёс или предпочитает что-то более изысканное?»
— Итак, — сказала Алиса, — меня вызвал доктор Ватсон. По каким-то причинам, которые он, кажется, сам до конца не сформулировал.
Ватсон кашлянул.
— Я... видите ли... — он покосился на Холмса. Тот не двигался. — Я написал вам, потому что прочитал о вашем... методе. И подумал, что, возможно...
— Вы подумали, что ваш друг нуждается в помощи, но не знает, как её попросить, — закончила Алиса. — Или не хочет.
Холмс издал звук — нечто среднее между фырканьем и смешком.
— Мадам, — произнёс он, не оборачиваясь, — я не нуждаюсь в помощи. Я нуждаюсь в загадке. В чём-то, что требует усилия. Но мир, увы, перестал предоставлять такие загадки. Мир стал предсказуем.
— То есть вы жалуетесь, что вы слишком умны для этого мира?
— Я не жалуюсь. Я констатирую факт.
Алиса встала. Подошла к его креслу. Он не повернулся.
— Можно мне чай? У вас тут холодно. Не физически. Метафизически.
Миссис Хадсон, которая всё это время стояла в дверях, делая вид, что протирает и без того чистую полку, тут же встрепенулась:
— Я принесу! У меня есть отвар. Успокаивающий. Для... — она запнулась, — ...для гениальных интровертов. С изюмом. Освальд одобрил.
— Для меня не надо, — бросил Холмс. — В прошлый раз там был ирис. И паслёновые. И что-то ещё, что я не смог идентифицировать.
— Вы не смогли идентифицировать? — переспросила Алиса. — Это же прекрасно. Значит, в мире ещё осталось что-то, что вы не знаете.
Холмс повернулся. Впервые за весь разговор. Его глаза — светлые, острые, как осколки льда — изучали её с холодным любопытством.
— Вы пытаетесь меня заинтриговать?
— Я пытаюсь вас напоить чаем. Это не одно и то же, хотя иногда даёт похожий результат.
Чай принесли. Алиса вдохнула пар. Пахло мятой, лавандой и чем-то ещё — тем, что она про себя называла «лесной нотой». Миссис Хадсон, сама того не зная, сварила почти тот же состав, что и Амелия в своём фургоне.
— Доктор Ватсон, — сказала она, — покажите мне ваш блокнот.
Ватсон покраснел.
— Это личное...
— Я понимаю. Но если я здесь, чтобы помочь, мне нужно знать, с чем мы имеем дело.
Ватсон покосился на Холмса. Тот снова отвернулся к потолку. Тогда Ватсон, вздохнув, достал из кармана потрёпанный блокнот и протянул Алисе.
Она открыла. На первой странице было: «Сегодня Холмс встал. Съел тост. Сказал мне, что я неправильно держу ложку. Прогресс?» На второй: «Вторник. Ничего не произошло. Среда. Тоже ничего. Четверг. Холмс переставил скрипку с левого угла в правый. Причина неясна. Возможно, это знак». На третьей: «Я больше не знаю, зачем пишу это».
Алиса закрыла блокнот. Посмотрела на Ватсона — на его усталые глаза, на плечи, которые привыкли быть на втором плане.
— Вы не просто летописец, — тихо сказала она. — Вы — свидетель. А свидетель — это тот, кто видит, когда все остальные отвернулись. Это важно.
Ватсон моргнул. Кажется, ему никто никогда не говорил, что он важен.
— И что вы предлагаете? — раздался голос Холмса. Он по-прежнему смотрел в потолок, но в голосе появилась новая нота. Не интерес. Пока ещё не интерес. Но что-то близкое.
— Я предлагаю провести здесь некоторое время. Понаблюдать. Поговорить. Не с вами, — добавила она, заметив, как дёрнулся уголок его губ. — С Лондоном. С домом. С людьми, которые вас окружают. А вы можете продолжать смотреть в потолок. Это ваше право.
— Потолок идеален, — сказал Холмс. — В нём нет трещин.
— Вот именно, — сказала Алиса.
И вышла.
Ватсон записал в блокноте: «Она сказала, что я важен. И что потолок слишком идеален. Не понимаю, что из этого более странно».
ГЛАВА 2. ГОСТЬЯ, КОТОРАЯ ЗАДАЁТ ВОПРОСЫ
Из дневника доктора Ватсона:
«Миссис Хадсон сегодня улыбнулась.
Впервые за полгода. Причина: Алиса
спросила рецепт отвара.
Утро на Бейкер-стрит началось с того, что Освальд застрял в дымоходе. Снова. Миссис Хадсон, вооружившись кочергой и молитвой, пыталась его вызволить, пока Алиса держала свечку — в прямом смысле этого выражения.
— Он у вас всегда такой? — спросила миссис Хадсон.
— Он не мой. Он сам по себе. Я просто пассажир. Иногда мне кажется, что это он меня перевозит из жалости.
— Жалость — не его профиль, — донёсся из камина голос Ватсона. — Он, по-моему, вообще не испытывает эмоций. Кроме голода.
— И экзистенциальной тоски, — добавила Алиса. — Не забывайте про тоску. И любовь к изюму. Это его основные характеристики.
Когда Освальда наконец извлекли (чумазый, но философски спокойный: «В дымоходе темно. Но это не самое тёмное место, в котором я бывал. И изюма там нет. Совсем»), Алиса отправилась на кухню — помочь миссис Хадсон с чаем.
Кухня была маленькой, тёплой и пахла сушёными травами. На полках стояли банки с надписями: «От мигрени», «Для бодрости», «Успокаивающий 3 (не давать Холмсу)».
— Почему «не давать Холмсу»? — спросила Алиса.
Миссис Хадсон вздохнула.
— Потому что он его выливает. Говорит, что я порчу ингредиенты. Что мои отвары — «улики низкого качества». Знаете, каково это — тридцать лет готовить для человека, а потом узнать, что ты для него — улика низкого качества?
Алиса ничего не сказала. Она взяла банку, открыла, вдохнула. Мята. Мелисса. Чуть-чуть лаванды. Никакого криминала. Только забота.
— Знаете, миссис Хадсон, — сказала она наконец, —у меня в Лесу была одна фея. Она тоже думала, что её магия никому не нужна. А потом оказалось — нужна. Просто тем, кто не кричит о своей боли. Тем, кто молчит.
Миссис Хадсон подняла глаза.
— Вы думаете, он... молчит о боли?
— Я думаю, он вообще не знает, что ему больно. Он так давно не чувствовал, что забыл, как это бывает.
В дверях возник Ватсон. Он кашлянул.
— Простите, что прерываю, но... Лестрейд пришёл. Говорит, у него дело.
— Дело? — Алиса удивлённо подняла бровь. — Мне сказали, преступлений больше нет.
— Их и нет, — сказал Ватсон, и в его голосе прозвучала сложная смесь иронии и грусти. — Это... другое. Сами увидите.
ГЛАВА 3. КРАЖА ШЛЯПЫ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО
Из дневника доктора
Ватсона:«Лестрейд принёс дело о
краже шляпы. Холмс разгадал его,
не вставая с кресла. Алиса
сказала, что это не расследование,
а «взаимное притворство». Лестрейд
заплакал. Я не знаю, что
записывать».
Инспектор Лестрейд был человеком, которого жизнь побила, но не сломала — а только помяла. Он стоял посреди гостиной, теребя в руках котелок, и выглядел так, будто его только что уволили, но он ещё надеется, что это шутка.
— Мистер Холмс, — начал он, — у меня дело. Кража. Среди бела дня. На Гайд-стрит.
Холмс не открыл глаз.
— Шляпа. Котёл. Серый. Владелец — клерк из Сити, сорок два года, левый рукав сюртука протёрт сильнее правого, на обуви — следы глины. Шляпу украли не из корысти. Из хулиганства. Или от скуки. Ищите среди подростков. Дело закрыто.
Лестрейд открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Но... откуда вы...
— Вы описали место и время. Остальное — элементарно, Лестрейд. Всё элементарно.
Алиса заметила, как у инспектора дрогнули руки. Не от восхищения. От чего-то другого.
— Инспектор, — сказала она тихо, — можно вас на пару слов? На кухню.
На кухне миссис Хадсон наливала чай. Лестрейд сел за стол — и вдруг закрыл лицо руками.
— Я не могу больше. Я прихожу к нему с делами, которых нет. Я их придумываю. Понимаете? Придумываю. Потому что если у Холмса не будет дел, он угаснет. А я не могу на это смотреть.
Алиса села рядом.
— Расскажите мне про последнее настоящее дело. Не придуманное.
Лестрейд поднял глаза — красные, усталые.
— Это было три года назад. Убийство в порту. Холмс приехал, посмотрел, сказал: «Второй грузчик, ревность, нож в спине». И уехал. Он даже не вышел из кэба. Он разгадал убийство, не выходя из кэба. И тогда я понял: всё. Конец. Если можно разгадать убийство, не выходя из кэба, — зачем нам вообще полиция?
— А зачем вам полиция? — спросила Алиса.
Лестрейд посмотрел на неё так, будто она спросила, зачем дышать.
— Чтобы... защищать. Помогать. Быть...
— Быть нужным, — закончила Алиса. — Как Холмс. Как Ватсон. Как миссис Хадсон. Вы все тут боитесь одного и того же: что вы больше не нужны. Что ваши роли кончились. А новых никто не предложил.
На пороге кухни возник Холмс. Сколько он слышал? По его лицу невозможно было понять.
— Лестрейд, — сказал он наконец. — Шляпа. Это ведь была ваша шляпа, не так ли?
Инспектор вздрогнул.
— Откуда вы...
— Вы слишком нервничали. Слишком много деталей. Так стараются, когда врут. Вы пришли сюда не с преступлением. Вы пришли с... — он запнулся. — ...с предложением. Провести время. Потому что вам одиноко.
В комнате повисла тишина. Миссис Хадсон перестала наливать чай. Ватсон замер в дверях. Освальд, спавший под столом, приоткрыл один глаз.
— Да, — тихо сказал Лестрейд. — Да, чёрт возьми. Мне одиноко. Нам всем одиноко. А вы, Холмс, сидите тут и делаете вид, что это не так. И я не знаю, что с этим делать.
Холмс молчал. Его лицо оставалось бесстрастным, но Алиса заметила, как дрогнула его рука— та, которой он обычно держал скрипку.
— Я тоже не знаю, что с этим делать, — сказал он наконец. — Я никогда не знал. Поэтому я разгадывал преступления. Это было проще.
Он повернулся и вышел из кухни.
Ватсон записал в блокноте: «Сегодня Холмс сказал: «Я не знаю». Не о преступлении. О чувствах. Я считаю это прорывом. И ещё: Лестрейд признался, что кража шляпы была подстроена. Он заплакал. Я тоже. Кажется, это теперь часть нашей жизни. Странная. Но наша».
Вечером того же дня Алиса сидела на кухне с Лестрейдом, Ватсоном и миссис Хадсон. Холмс ушёл к себе. Освальд спал под столом.
— Послушайте, — сказала Алиса. — Вы все тут играете роли. Детектив. Помощник. Полицейский. Хозяйка. Вы думаете, что если перестанете играть — исчезнете. Но это не так. Смотрите на меня. Я — актриса, которая разговаривает с драконами. Я — человек, который прилетел через камин на осле, который мяукает. Я — доказательство того, что можно жить иначе. Не по шаблону. Не по роли. А просто... быть. Сложной. Нелогичной. Настоящей.
— И как это — быть? — тихо спросил Лестрейд.
— Это страшно, — честно сказала Алиса. — Но не так страшно, как одиночество.
Миссис Хадсон налила ещё чаю. Ватсон записал что-то в блокнот. Освальд всхрапнул.
Где-то наверху, в своей комнате, Холмс взял в руки скрипку — и замер. Он не играл. Но он уже не молчал. Он слушал. Тишину дома. Голоса внизу. Своё собственное дыхание. И впервые за долгое время тишина не казалась ему пустой. Она казалась... полной. Чем-то. Он ещё не знал, чем именно. Но это было началом.
The free sample has ended.
