Read the book: «Город без Ангелов»

I

Не поднимайте расписной занавес,

который люди зовут жизнью.

Перси Биши Шелли, авторский перевод

Карминовая помада скользнула по нижней губе, затем по верхней. Губы соприкоснулись между собой, протёрлись друг о друга и после разомкнулись вновь. Чёрная крышка накрыла яркий стик.

Выразительный взгляд уставился в зеркало, и ему предстала красотка с роскошными тёмными волнами волос, местами закреплённых невидимками. Надежда сияла в глазах, умело подчёркнутых чёрными стрелками. Ослепительная улыбка способна очаровать многих.

Взгляд скользнул ниже. Пышные перья, щедро расшитый стразами сверкающий топ. Голые плечи и живот, подчёркнутая грудь. Огонёк в глазах потух вмиг.

"Как вульгарно, как открыто. Как пошло опуститься до такого..."

Над просвечивающими сквозь тонкую кожу венами мрачнел синяк, бледноватый и небольшой, но напоминающий о крепкой хватке мужских пальцев и ненароком пророненных слезах. Раздался тихий щелчок; тёмные ворсинки скользнули по светло-бежевой рассыпчатой поверхности, припудрили след.

Присущая некогда актрисе дешёвого нуарного кино, нынче же новой танцовщице грация. Выдавленная улыбка. Поддельно озорной, гордый взгляд. Так много фальши.

Рухнули идеалы, с оглушающим звоном разбились вдребезги о голод до роскоши, славы и признания. Так много пороков.

Отдалённо мурлыкнул конферансье, озвучивая новое, почти никому не знакомое имя. Яркие губы вновь растянулись в улыбке. На миг сцепились накрашенные ресницы, подмигивая очаровательному отражению, которое в ответ послало воздушный поцелуй.

Стук каблуков смахивал на гул падающих капель грязной воды в мрачном, одиноком подвале, в котором от всего мира были сокрыты честность и честь, отдаляемые каждым новым отказом от принципов, размазанные каждым покорно выслушанным упрёком. Они были оставлены лишь в памяти в виде ожогов на спине. Когда от изнурительных тренировок и бесконечных попыток доведения каждого движения до идеала лопатки чуть сжимались, следовало прикосновение горячего кончика сигареты, вставленной в чёрный мундштук. Сдержанный скулёж, проглоченные вместе с гордостью слёзы, вмиг распрямлённые плечи. Так, как того хотелось ему, не ей.

Он сделал это. Научил её совершенству.

Широкий луч света, направленный на одну неё среди мрака и тишины, пропахшей предвкушением. Испытующие, любопытные, изучающие взоры. Глубокий вдох в томительном ожидании музыки. Сердце колотится, кровь стучит в висках.

Первые ноты. Задержанное дыхание публики. Пойманные на себе два взгляда. Его – с надеждой на безупречность выступления. И его – сосредоточенный, готовый вкушать каждое движение, чтобы после выразить или восхищение, или недовольство. Третьего не дано. Отступать больше некуда.

Пальцы в белой атласной перчатке изящно обхватили микрофон, которого едва не коснулись яркие губы, открытые в ласковом, протяжном пении. Глубокий голос манил, влёк за собой; карие глаза, сверкая сиянием прожектора и глиттером, играли с публикой.

По залу пробежались приглушённые музыкой вздохи, когда большой веер, в последний раз щекотнув нежную кожу пышными светлыми перьями, был отложен на пол, обнажив стройные ноги и неприлично глубокий вырез на груди. Напряглись плечи от осознания наготы перед незнакомцами и ними. Их взгляды цепкие, пронизывающие сквозь скудную одежду и бледную кожу. До самых костей.

«Всего лишь танец, едва ли отличающийся чем-то от других. Публику интересует не столько тело, сколько... зрелищность. Ничего унизительного, порочного», – мысленно убаюкивала себя девушка, расслабляясь, отдаваясь музыке, растягивая слова песни и плавно задирая перчатку, тем самым обнажая припудренное запястье, затем и другое.

Всё внимание было приковано к её утончённым рукам, пальчикам с аккуратным маникюром, но лишь на пару мгновений. Казалось, время замерло, когда дразняще медленно она, отпустив украшенный стразами микрофон, шагала по сцене, настукивая каблуками ритм джаза, завораживающе извивалась, точно змея, сжимала и медленно уводила в сторону ткань сверкающей юбки, не доходящей до колен и с каждым новым долго тянущимся мгновением обнажающей всё новые участки кожи.

С тихим шорохом упал на пол атлас. Сияла под лучами софитов гладкая кожа, покрывшаяся едва заметными мурашками волнения. В движениях танцовщицы было столько грации, столько лёгкости и искренности; едва зрители могли подумать о том, что лицезреют её первое выступление. О том, что её сердце бешено колотится. О том, что бурлеск – чуждое для неё занятие. Уничижительное и в то же время спасительное.

Щёки танцовщицы покрылись естественным румянцем, однако та прекрасно держала себя в руках. Не сутулилась, не дрожала, не терялась в движениях, не прекращала улыбаться. Оставлены неосторожные синяки и невзрачные ожоги, пролиты слёзы, проронены всхлипы были не зря.

Музыка угасла; почти нагая девица, находившаяся на сцене лишь в ярком корсаже, повернулась к зрителям боком, склонила голову к плечу, прошептала в микрофон последние пару слов – и замерла, завершая столь неприличный и столь любимый публикой танец. Без единой секунды промедления грянули аплодисменты, в то время как вздымалась и опускалась грудь. Улыбка, больше не фальшивая, стала чуть шире.

Вновь пойманы их взгляды – и уголки губ опустились, взгляд помрачнел. В спину будто что-то врезалось. Хотелось наклониться, поднять веер, укрыться им, убежать со сцены, осознав своё положение, однако он уже протягивал руку, приглашая последовать за ним. Противиться было невозможно. Нельзя.

Не забрав даже перчатки, танцовщица покорно вложила свою ладонь в чужую, и он со всей вежливостью помог спуститься со сцены, тут же накинул свой чёрный пиджак на хрупкие плечи, скрыв грудь и бёдра от чужих взоров.

– Ханн, твоё представление было великолепно, – ласковый шёпот едва не коснулся уха, – однако оно окончено. Нечего им глазеть.

Против воли обвив пальцами чужой подставленный локоть, Ханна позволила вести себя к столику неподалёку, чувствуя, как ноги начинают дрожать от волнения.

– Примите мои поздравления с блестящим дебютом. – Вежливый поцелуй приземлился на тыльную сторону голой ладони, когда девушка покорно села меж двух мужчин, поёжившись, но не от холода. – Будьте добры, шампанского девушке.

– Мистер Клинов, я ведь на работе, – последнее слово было выдавлено едва не с отвращением.

– Я разрешаю. – Владелец клуба лишь тепло улыбнулся в ответ и кивнул официанту, ушедшему за третьим бокалом.

Полилась музыка, и Ханна приковала свой взгляд к сцене, на которой уже не было ни её веера, ни перчаток, ни размотанной юбки. Там была другая танцовщица, знакомая ей и каждому зрителю. Настоящая звезда бурлеска.

Ханна не любила бурлеск, считала его слишком вульгарным, однако плавные, гипнотизирующие движения той женщины цепляли, не могли не вызывать истинный восторг. Ханна инстинктивно поблагодарила официанта за шампанское, налитое в поставленный перед ней бокал; всё её внимание было приковано к зрелищному выступлению. Она жадно ловила каждое невесомое движение пальцев, каждое лёгкое переступание ног, желая научиться такому мастерству.

Другой официант подал тарелку ягод. Она, недоумевая, встретилась взглядом с мужчиной, совсем недавно столь заботливо накинувшим пиджак на её плечи. В его глазах сверкало не то озорство, не то холодный расчёт, пока его губы почти шептали: «Комплимент от меня».

Аппетита совсем не было; даже такая простая пища уже не лезла в горло, но Ханна продолжала сквозь неприязнь проглатывать одну ягоду за другой, стараясь делать это как можно изящнее. Николай неловко усмехнулся, наблюдая такое жалкое зрелище.

– Бросьте. Вы же не в блокадном Ленинграде.

Тонкая деревянная палочка, на которую была наколота голубика, выскользнула из трясущихся пальцев и упала обратно в тарелку; Ханна так и сидела с чуть приоткрытым ртом, застыв в таком положении, но ненадолго. Она вздрогнула, когда ощутила прикосновение к голой коже чуть выше колена, взглянула со смесью недоумения и испуга. И застыла: хотелось убрать чужую руку, оттянуть пиджак ниже, закинуть ногу на ногу, но она не могла. Не имела права.

Такая покорность, за которой скрывался читающийся в глазах страх, только воодушевила.

– Николай Александрович, не сочтёте за наглость, если украду Ханну на эту ночь? – Услышав тяжёлый глоток дорогого шампанского, он склонился к её уху, слышимо только для неё шепнул: – Не бойся, не обижу.

– Не сочту, – совершенно равнодушно ответил Николай, поставив своё флюте на столик. – Вы только не обижайте её, Виктор Андреевич. Она совсем юна.

– Уже пообещал ей. – Пальцы Виктора в предвкушении сжали кожу танцовщицы, из-за чего та едва сдержалась, чтобы не дёрнуть ногой. – Верну к дневной репетиции в целости и сохранности, не переживайте.

Остаток вечера, совсем скоро сменившегося звёздной ночью, прошёл как в тумане. Лишь тело покалывали тревога и невесомые, сдержанные прикосновения.

Малиновые лучи декабрьского солнца бликовали на стёклах, испачканных мелкими полупрозрачными пятнами. Девушка затолкала две измятые мелкие купюры в карман молочно-жёлтого сарафана в тонкую коралловую полоску, тыльной стороной ладони стёрла проступившие на лбу капли пота, плюхнулась на барный стул. Глаза слезились от усталости, а веки слипались при первой же возможности, отчего крошки дешёвой туши хаотично усыпали бледную кожу.

Пока Ханна пыталась справиться с застёжкой, защипало недавно обожжённые о горячий кофейник пальцы; раздался облегчённый вздох, когда каблук белой туфли, соскользнувшей со стройной ножки, стукнул о пол. Подушечки пальцев коснулись стёртой кожи на голеностопе, и на них отпечатался едва заметный кровавый след. После тихого цоканья пластырь накрыл покрасневшую кожу.

Звон колокольчика заставил обратно запрыгнуть в туфли, наспех вдеть недорогой материал в металлическую застёжку. Обиженно ёкнуло сердце при виде того, с какой неприязнью опустился на обшарпанный барный стул молодой человек, выглядевший совсем не под стать скромному заведению. Он снял чёрный пиджак, сложил его на своём локте, несколько раз махнул на себя утренней газетой, пытаясь хоть как-то справиться с невозможной духотой.

– Добрый...

– Здравствуйте, просто кофе, – посетитель нагло прервал девушку, даже не взглянув на неё и лишь положив на стойку купюру мелкого номинала. – Покрепче. А сдачу себе на чай оставьте.

Сначала Ханна оторопела, не поняв, кто и почему пьёт кофе вечером, но всё-таки послушно кивнула и совсем скоро поставила перед посетителем чашку, в которую налила только что заваренный кофе. Только тогда мужчина отложил газету и одарил официантку небрежным взглядом; та, заглядевшись, случайно коснулась подушечками пальцев горячей чашки, из-за чего айкнула, прошипела тихое: «Блин».

– Так вы русская?

Мужчина заговорил на русском языке. На удивление, легко и совсем без американского акцента. Но девушка, пусть и поняла вопрос, всё-таки поспешно ответила ему вновь на английском:

– Полька.

– Мигрировали из-за войны?

– Предпочитаю не вспоминать и не разговаривать об этом.

– Понял вас, прошу прощения. – Мужчина, переключившийся обратно на английский, провёл по своим коротким, аккуратно уложенным тёмным волосам и затем сплёл пальцы в замок, вжавшись локтями в стойку. – Виктор Андреевич. По отчеству вас как?

– В Польше нет отчеств.

– Знаю, но лишь документально.

Предчувствие подсказывало, что продолжать разговор не стоит, но сердце отозвалось призрачной надеждой. Раньше, чем плечи дрогнули от пробежавшегося по коже холодка, девушка представилась в ответ:

– Там немного другая форма имени, но, полагаю, с уклоном на русский манер можете говорить «Алексеевна».

– Алексий?

– Верно.

Виктор подул на горячую поверхность и, выждав несколько секунд, сделал лёгкий глоток, тут же поморщившись.

– Отвратительный кофе.

Спохватившись, Ханна плеснула напиток в чистую чашку, попробовала.

– Обычный. Только покрепче.

– Другого нет?

– Увы.

– Кошмар.

Однако Виктор не отказался от поданного кофе. Закинув ногу на ногу, выгнулся чуть вперёд, уже более сконцентрировано пробуя напиток на вкус. Его элегантность поражала, а из-за остро-красивых черт лица сложилось впечатление, что он мог бы быть моделью или актёром.

– Вас правда устраивает такой сорт?

– Очень даже. Что с ним не так?

– Аромат тусклый, вкус простой, а послевкусие как будто стягивает язык.

– Как по мне, – Ханна сосредоточенно допила скудные остатки из своей чашки, – кофе как кофе.

– Вы просто хорошего кофе не пробовали.

Ковальская возмущённо выдохнула, но ничего не ответила: это действительно было так.

– У вас весьма приятная внешность. Мне кажется, я уже где-то видел вас.

– Возможно, в кино.

Посетитель задумался на несколько секунд.

– Точно. Не помню названия.

Такие слова полоснули по сердцу, но были ожидаемы. Она сама знала, что снимается в дешёвых, почти низкосортных фильмах, но другого не оставалось. Все кастинги в хорошее кино даже на роли второго плана заканчивались лишь обнадёживающим: «Мы вам напишем». Но никаких писем не поступало. Ожидание было больнее прямого отказа.

Дело не в отсутствии таланта – он есть. А в ценности женской чести и личного достоинства, пренебрежения которыми ради карьеры так и ждут видные режиссёры.

– Ханна Алексеевна, вы же умеете танцевать?

Она едва не выронила из рук чашку и со временем помутневшую жёлтую тряпку. Перед глазами сразу же проплыли великолепные мгновения: красивый, одетый как с иголочки и, видать, статусный мужчина подаёт ей руку, приглашает на медленный фокстрот прямо здесь, в дешёвой забегаловке. И всё вокруг им благоволит: мелодичный голос, тихо струящийся по радио, алые лучи заходящего солнца, добавляющие этой атмосфере интимности, и малое количество посетителей, которых не интересует ничто, кроме политики, денег и личной жизни.

На очаровательном лице растеклась глуповатая улыбка, а в голосе звучала надежда:

– Смотря что.

Её взгляд так и говорил: «Ну же, скажите. Прямо здесь». Теперь она не могла отвести от него взгляд. Он действительно был слишком красив. Однако Виктор торопиться не собирался и воодушевления явно не разделял. Он улыбнулся в ответ, но совсем по-другому.

– Я могу порекомендовать вас моему хорошему другу. Он владеет рестораном, где нередко выступают танцовщицы. Как раз требуются новые артистки. Роскошные вечера, светское общество, богемный круг – в этом духе.

От удивления она открыла рот, не найдя слов. Сердце твердило одно, рассудок – другое. Противоречивые мысли и мечты смешались, закружили девушку, что даже пришлось опереться ладонью о стойку, чтобы выстоять на каблуках. Но Виктор ждал, и Ханна не могла позволить себе молчать вечно.

– Это... неожиданно. – От неловкости она увела взгляд в сторону окна – туда, где нетерпеливо догорал яркий закат. Взяла короткую паузу, взвешивая предложение. – Извините, мне нужно подумать.

– Я не тороплю.

Мужчина протянул чёрную визитку. Картон был приятен на ощупь и напоминал бархат. Роскошь вперемешку с минималистичным дизайном говорили сами за себя: этот человек действительно богат и имеет вес в обществе.

После этого Виктор поднялся, надел пиджак, взял газету, медленно кивнул на прощание и ушёл, оставив за собой множество вопросов. Теперь о нём напоминали только чашка так и не допитого кофе, на стенках которой отпечатались тёмно-коричневые дуги, яркий шлейф дорогого парфюма и визитка, которую рассекли каллиграфические белые английские буквы: «Виктор Соболев», а под ними – короткий номер домашнего телефона.

II

Сразу за болезненным стоном последовало холодное: «Тихо». Девушка тут же выпрямила плечи, вскинула подбородок, не то обрывисто вздохнув, не то издав тихий всхлип. Рука потянулась назад, но не успели пальцы нащупать мелкий свежий ожог между голыми лопатками, как длинный чёрный мундштук стукнул по запястью.

– Терпи.

Ханна подняла взгляд в потолок, но яркий свет не позволил сморгнуть слёзы. Напротив, на щеке сверкнула мокрая дорожка. Хотелось вытереть её, но было нельзя. Руки, на которых кожа вмиг зарозовела длинной полосой, вновь приняли необходимое прямое положение над головой, но от усталости они заметно дрожали. Казалось, что кто-то сильно сжал шею: от сигаретного дыма хотелось кашлять, но в горле застряла невыносимая тяжесть, мешавшая даже дышать. Разочарование, отчаяние и страх сковали тело и стремительно завладевали сознанием.

Но она не смотрела назад, не плакала вслух, не жаловалась на усталость и горячую боль где-то между лопатками. Лишь покорно терпела, поджав губы, зажмурившись на пару секунд и мысленно умоляя, чтобы хореограф вернулся с перерыва как можно скорее. Его боялись многие танцовщицы и делали всё возможное, лишь бы угодить ему, но Ханне внушал больший страх другой человек.

Несмотря на слепящий блеск страз, которые усыпали откровенный топ, зеркало всё равно отражало равнодушные, словно безжизненные почти чёрные глаза Виктора. Он шагнул ближе – настолько, что медленное дыхание коснулось нагого изгиба шеи. Ладонь легла на поясницу, надавила, заставив выгнуться ещё сильнее.

Холодный свет потух на миг, и из-за неожиданности такого девушка вздрогнула, но Соболев с силой прижал другую ладонь чуть ниже ключиц, из-за чего мундштук коснулся кожи и сигарета чуть не оставила новый ожог. Ханна не понимала, что он делал: доводил осанку до изящества или нарочно издевался, будто желая сломать не только психологически, но и физически.

Ей было страшно, потому что точно знала: он действительно мог бы.

– Не трясись, – его голос, тихий и монотонный, напоминал хищнический гипноз, – держи осанку. И теперь повторяй выученные элементы.

Хотелось сказать, что в таком положении было тяжело даже просто дышать. Тянуть время было опасно. Она задержала и без того скудное дыхание, вытянула носок вперёд и шагнула, цокнув каблуком. Попыталась элегантно, но вышло напряжённо.

– Грязно. Ещё раз.

На глаза предательски надавили слёзы, а на горло – паника. Девушка сглотнула, повторила движение вновь, постаравшись вложить в него всю уверенность и изящность. Казалось, такой простой элемент, но на деле полный мучений.

– Ты будто падаешь. Если зрители увидят такое на сцене, зрелищный танец превратится в убогую комедию.

Её поражало, насколько сурово звучали его слова и насколько безжалостно он заставлял пробовать ещё и ещё, словно наслаждался, видя, как чужие силы иссякают.

– Я больше не могу, – спустя казавшиеся невероятно долгими минуты мучения Ханна едва слышимо просипела, давая понять, что ей необходимо сделать несколько глотков воды.

– Мне всё равно.

Этих слов было достаточно, чтобы заставить поджать губы в безмолвном плаче и ощутить, как надоедливые слёзы оставляют следы туши на покрасневших щеках.

Она умела терпеть. Ковальская помнила застоявшийся запах железа и пороха, режущий слух звон. От постоянного голода и вечного недосыпа, совмещаемых с практически не прекращавшимся трудом на заводе, кружилась голова, глаза слипались. Она делала всё механически, и от рутинности задач окончательно расшатанная психика едва выдерживала.

Дешёвая бесформенная роба неприятно елозила по телу при каждом движении, грубые башмаки стирали пальцы на ногах в кровь. Каждый раз, как взгляд ненароком останавливался на чужой или собственной нашивке «OST», отмечавшей клеймом несчастных матерей и подростков, в горле застревал ком. Она училась терпеть, ей удавалось обуздать собственные эмоции, но иногда порох всё-таки просыпался мимо гильз.

Когда где-то на улице слышались детские крики и выстрелы, её сердце замирало, а всё тело бросало в неконтролируемую дрожь. По щекам текли слёзы, и девочка, которую ещё пару лет назад ждало яркое будущее на сцене, едва успевала вытирать их почерневшими от грязи костяшками. Война сломала всё.

С каждым новым медленным, боязливым шагом, отдающимся в незнакомых коридорах эхом и омерзительным стуком в ушах, ноги начинали трястись сильнее, а сердце –колотиться ощутимее. От смятения даже неприятно вскружилась голова; пришлось сильнее ухватиться за чужой локоть, в ответ на что прозвучал короткий смешок.

Щёлкнул дверной замок, и этот короткий звук послужил приговором. Губы Виктора голодно, жадно накрыли накрашенные, давно желанные, пальцы же ухватились за нежные щёки, удерживая. Короткий, жалобный вой был заглушён; ладони стукнули в мужскую грудь, но только один раз, и остались на ней, нервно комкая яркий пиджак. В зажмуренных глазах скапливались слёзы, кислород в груди стремительно заканчивался. От нежелания происходящего, не от поцелуя.

– Целоваться не умеешь? – Не получив почти никакой реакции в ответ, Виктор чуть отпрянул, но всё так же не отпустил щёки девушки. – Мне всегда казалось, что это необходимо для актрис, даже если и бывших.

– Умею, – голос дрогнул, из-за чего последний слог едва прозвучал.

Соболеву повторять дважды не нужно. Он уволок танцовщицу в новый поцелуй, менее настойчивый. Ладонь опустилась, крепко сжала талию, что её жар ощущался даже сквозь ткань платья. Теперь же не в туфлях на каблуках, а скромных балетках, пришлось встать на носки, для надёжности, пусть и нерешительно, обвить обеими руками шею. Огонёк сверкнул в глазах Виктора, и он позволил себе сомкнуть веки, отдаваясь происходящему.

«Боится. Но сильнее боится убежать», – убедившись в этом, доверчиво отпустил её, разомкнул поцелуй. Не шелохнулась – напротив, замерла в ожидании, подняла невинный, напуганный, так желающий верить взгляд. Несколько раз хлопнула ресницами в надежде на снисходительность – чуть вздрогнула, когда пальцы скользнули за спину, нащупали застёжку и стали медленно тянуть её вниз.

Веки чуть не сцепились в смущении, взгляд ускользнул в сторону. Кровь прихлынула к щекам, и Виктор не смог не проворковать с умилением, опуская голубую ткань с плеч:

– Такая стеснительная, – кончик его носа зарылся в тёмные корни, коснулся макушки горячим дыханием, – чего не скажешь по выступлению.

– У меня никого не было.

Соболев оторопел, а отпущенное платье тем временем с шорохом упало на пол. Смотрел тот на неё не без удивления, казалось, с нежностью. Только в глаза.

Он помнил горькие слёзы, болезненные всхлипы, но ни единой жалобы, желания отказаться от сделанного выбора. Лишь смирение и осознание, что другого выхода нет. Либо продолжать сниматься в дешёвом кино и подрабатывать в закусочной, нося на тёмном подносе напитки и фастфуд, либо получить то, о чём мечтала с детства: слава, роскошь, великолепные светские вечера и общественное признание.

Что-то внутри кольнуло. Будто вспорхнуло новое чувство, никогда не ведомое владельцу успешного дома моды. Некоторая нежность, не передаваемое словами тепло, волнение.

– Даже Николай Александрович не трогал за всё это время?

Мужская ладонь легла на тёплую щёку вновь, но не зафиксировала в данном положении. Приласкала, позволив хоть немного успокоиться и доверчиво кивнуть. Улыбка на лице Виктора стала не голодной и возбуждённой, а тёплой. Его действия были полны трепета, во что было трудно поверить.

Синяки и ожоги, упрёки и тотальный контроль – даже больше, чем со стороны Клинова. Его прошлое поведение контрастировало с нынешним. Почти нагое тело дрожало в ожидании подвоха, однако ножки всё-таки высвободились из балеток, неловко перешагнули распластавшуюся на полу лазурную ткань, поверх которой оказались и белые ажурные перчатки. Ханна переступила через нежелание.

Виктор медленно увёл локоны за спину, щекотнув ими плечи, и только после этого позволил себе опустить взгляд. Пальцы ловко подцепили застёжку меж лопаток, и девичье тело прижалось к чужому, покорно выжидая.

Белые лямки соскользнули с плеч, и Ханна расслабила руки, позволяя бюстгальтеру упасть на другую ткань, обнажив взору изящную, заметно поднимающуюся и опускающуюся в волнении грудь. Утончённые пальцы вновь коснулись пиджака, теперь же нерешительно. Ухмыльнувшись, Виктор небрежно скинул с себя этот элемент одежды и подхватил танцовщицу под бёдрами, заставив охнуть от неожиданности такого.

Он опрокинул её на пышную кровать, бесцеремонно подмял отдавшееся тело под себя и завладел раскрытыми губами в третий раз, совсем томительно и нежно.

– Ханн, – совсем скоро их взгляды, полный трепета и паникующий, пересеклись, – я же сказал, что не обижу.

– Виктор Андреевич...

– Просто не думай ни о чём. И доверяй.

Она закрыла своё лицо тыльной стороной ладони, укусила кожу на ней, зажмурилась, стараясь выкинуть происходящее из головы. Отключить мозг. Заставить себя не понимать, что происходит сейчас. Прикосновения, дыхание, шорохи одежды, речи, мысли были беспорядочными, из-за чего всякое осознание померкло.

И она доверилась ему. Позволила взять верх над собственными разумом и гордостью. В волнении и страхе скомкала простыню, когда сильные руки закинули стройные ноги на мужскую поясницу, из-за чего тела стали ещё ближе друг к другу. Взгляд Ханны скользнул по голому телу, она издала тяжёлый, глубокий вздох, отвернулась в сторону окна, надеясь пережить весь ужас как можно скорее.

Как назло, всё вокруг остановилось. Перестали тихо тикать часы. Лёгкий ветерок больше не проникал в спальню сквозь приоткрытое окно, не колыхал занавески. Не двигалась и Ханна, замерло её взволнованное дыхание.

Виктор легонько двинулся вперёд – и сразу же уловил жалобный всхлип, увидел, как веки крепко зажмурились, губы поджались. На дрожащих ресницах сверкнули капли. Пальцы сильнее вцепились в белую ткань, костяшки побелели. Пущая нежность овладела Соболевым, и он ласково провёл кончиком носа вверх по чужому, тепло дыхнул в переносицу.

– Дыши.

Она послушно вобрала как можно больше воздуха, из-за чего грудь заметно поднялась и через несколько секунд опустилась. Разомкнула слипшиеся ресницы, взглянула на него сквозь тонкую пелену слёз, которые всё никак не прекращали скапливаться в глазах.

В её взгляде было всё: боль и страх, нежелание и доверие. И это дурманило Виктора. Но он держался, и его руки – одна обхватила талию, другая вжалась в матрас – дрожали в нетерпении. Не хотел рушить её доверие. Внушить ей совсем другое, заставить думать по-другому.

Так, как будет угодно ему.

Он целовал её шею и плечи, ключицы и грудь, обжигая губами, дыханием и интимными фразами. Она вилась под ним, забывая про боль. Но невозможно было забыть, что сейчас происходит.

Он двигался медленно, растягивая удовольствие и унижение. Он умело игрался с ней и её сознанием, подчинял не указами и грубостью, а комплиментами и нежностью.

"Он прижимал сигарету к спине, только когда я не держала осанку. Оставленными на коже синяками, колкими словами разбил розовые очки, показал мне настоящий мир. Он вывел меня из этой бедности и бесславия. Доказал, что добиться успеха можно не через постель. А то, что происходит сейчас... другое. Он действительно желает мне добра..."

– Виктор Андреевич...

Горячая ладонь легла на шею, ощутила, как бешено пульсирует сонная артерия. Их дыхание слилось воедино.

– Позови меня по имени.

– Виктор, – его имя прозвучало, как настоящая мольба. Безнадёжная и искренняя, – я хочу, хочу...

– Что ты хочешь, моя мадонна? – Он, желая признания, нарочно замедлился. Виктор двигался до боли медленно, едва не доводя до отчаяния.

Ханна не ответила, лишь пальцы скользнули чуть выше, к затылку. Она приподнимается и целует. Сама. Неглубоко и ласково, но дурманяще. И Соболев поддаётся её негласной просьбе. Опрокидывает обратно, целует уже настойчиво и жадно, вдавливает в постель.

Отдалённая боль и услада стали единым целым. Познавшие друг друга тела сплетались, поддавались навстречу, прижимались, дрожали вместе, разделяли на постели лёгкий цветочный и густой амбровый ароматы. Пальцы сминали кожу, ногти оставляли обрывистые, хаотичные розовеющие полосы.

Виктор прохрипел в покрывшуюся следами страсти шейку, оставив на ней последний мокрый поцелуй. Их тела, трясущиеся в избытке чувств, были всё ещё близки и только через долгие секунды, когда оба задыхались, разлучились.

Соболев рухнул рядом, прикрыв глаза и пытаясь отдышаться. Ханна была почти бесшумна, лишь молча, едва слышимо приходя в себя, смотрела в потолок сквозь сотни точек, бегающих перед глазами. Чувство непринятия никуда не делось, лишь на время заглушилось под такими очаровывающими ласками. В горле вновь что-то сжалось, предупреждая, что вот-вот хлынут слёзы.

Она приподнялась, села, что далось тяжело, так как тело и разум до сих пор не отошли от произошедшего. Лёгкая боль и приятная слабость напомнили о себе.

– Ну куда же ты? – Виктор вытянул руку, уцепился за запястье, на котором глухо заныл синяк, некогда оставленный его крепкой хваткой. Сейчас же она была совсем невесома, а голос его елейный. – Останься на ночь.

– Мне нужно в душ.

– Мне тоже.

– Виктор, – его имя обожгло язык и осталось горьким послевкусием, – я хочу побыть одна.

Раздался непонятный смешок. Не то разочарованный, не то понимающий. Соболев поднялся с кровати, накинул на хрупкие плечи свой пиджак. Как это было вечером. Сам надел рубашку и застегнул на несколько нижних пуговиц, порылся в своём чёрном кожаном портфеле, выудил оттуда портсигар и зажигалку. В ночном мраке всколыхнулся огонёк пламени, зажёг сигарету. С распахнутой дверью на балкон в комнату ворвался освежающий ветер, и тогда тонкая нить едкого дыма едва донеслась до девичьего нюха, из-за чего пришлось невольно поморщиться.

Ханну поразил резкий холод в действиях Соболева. Она помнила лишь его бережные прикосновения, убаюкивающий шёпот. А сейчас её пробило до дрожи. Не найдя лучшего варианта, кроме как пробубнить неловкое «Спасибо», она скользнула в ближайшую дверь, которая вела в ванную комнату прямиком из спальни, и только тогда поняла, что ноги трясутся, а по щекам текут слёзы.

Больше на неё не смотрела в зеркале шикарная девушка с аккуратными локонами, умелым макияжем и прекрасной улыбкой. Лишь возжеланная, обруганная танцовщица бурлеска, продавшая свою честь за успех. С растрёпанными волосами, со стёртой помадой, потёкшей тушью, смазанными малиновыми поцелуями и пунцовыми следами.

Больше не невинна. Ничуть не лучше актрис, которых осуждала за то, каким именно способом они исполнили свою мечту.

Соблазнительная, испорченная, грязная. Так низко, так пошло.

III

Девушку окружал лишь туман. Едва ли что-то долетало до слуха. Каждое движение было выполнено инстинктивно в ответ на строгий наказ хореографа. Безо всякого раздумья пальцы защёлкивали застёжку на новом сияющем бюстгальтере для будущего выступления. Тряслись руки, держащие веер из алых перьев; едва сорвался с губ тихий скулёж, когда тонкая указка стукнула о запястье, повелевая держать планку. Грубые слова не были уловлены разбитым сознанием.

Всё было мутно. Силуэты, декорации, костюмы сливались в пятна; музыка, голоса, стук каблуков лишь порождали гудение в ушах. Так пусто было на душе, и лишь сдавленность в горле напоминала девушке о том, что она всё ещё жива. Вернее, продолжает существовать.

Даже после того, что произошло. Даже после того, как покорилась. Отдалась. Оправдала.

Её взгляд лишь на пару секунд остановился на посетившем репетицию Николае. Он подозвал к себе хореографа, обмолвился с ним несколькими словами. И было в его лице и глазах нечто зацепившее. Подтекст, который Ханна так и не смогла разгадать; она даже едва ли заметила, что после короткого разговора работник клуба стал чуть более ласков с ней и что Клинов следил за каждым её движением. Без пошлости и даже любопытства. С некоторым беспокойством. Будто он не только знал, что произошло той ночью, но и чувствовал её страх, стыд, ненависть к себе же.

И вновь взгляд прикован к зеркалу в персональной гримёрной. Лёгкий, естественный макияж. Волосы, собранные в чуть растрепавшийся пучок. Маленькие серёжки – не серебро, бижутерия. Скромное платье, ночью соскользнувшее с плеч и упавшее на пол в чужой спальне.

Лицо без прежней лучезарной улыбки. Пустота, неведомое отчаяние в глазах. Непонимание, как жить дальше, как мириться с произошедшим. Как простить себя за то, что позволила.

Хотелось дать волю эмоциям, но все слёзы были выплаканы минувшей ночью, когда горячая грудь прижалась к голым лопаткам, из-за чего холодная дрожь пробила всё тело сильнее. Когда мужские руки вытянулись вперёд, загребли в осторожные объятия, а пальцы сомкнулись вокруг трясущихся ладоней. Тёплое дыхание щекотало шею и затылок; порой доносилось едва различимое, совсем тихое сопение. А она не спала. Плакала. Бесшумно и долго. От всё никак не утихающей лёгкой боли. От пережитого ужаса. От чувства злости на себя.

Ничто не разрушало ночное молчание, лишь слёзы безостановочно текли по щекам, щипая покрасневшие глаза и нежную кожу. Безмятежный сон завладел девушкой, только когда мокрые дорожки сверкнули огоньком февральского рассвета.

Деликатный стук в дверь заставил вздрогнуть, инстинктивно зажать на пару секунд большим и указательным пальцами переносицу и шмыгнуть, прогоняя прочь давление в глазах, и только после этого удалось подняться со стула, на дрожащих ногах пройти к двери, отпереть.

– В следующий раз спрашивай, кто стучит.

Ханна, не успев ни о чём подумать, покорно отступила назад, когда Виктор настойчиво протиснулся в ярко освещённую гримёрную. Медленно прошёл от одной стены к противоположной, проводя ладонью по попадавшимся поверхностям.

– Что это за дрянь? – Пальцы коснулись палетки, раскрыли стеклянную крышку.

– Тени, – танцовщица до такой степени растерялась, что даже не закрыла дверь обратно, а голос дрогнул.

– Я знаю, что тени. – Подушечка среднего пальца оставила на тыльной стороне ладони мерцающий красный след. – Фирма дрянь.

С тихим стуком захлопнулась крышка – и сразу после этого раздался треск: палетка упала в мусорное ведро и разбилась. Только тогда девушка сделала пару шагов вперёд, просипев короткое «Виктор Андреевич», но он перегородил ей путь ко столу вытянутой рукой.

– Это низко – танцовщице в клубе самого Николая Александровича пользоваться дешёвкой. – Взгляд едва коснулся помады и туши, как и те оказались рядом с палеткой, из-за чего в горле Ханны встала пущая тяжесть. – Я не хочу открывать твой ящик и видеть там прочее барахло. Сама выкинешь.

– Но... – хотелось сказать, что когда-то на это уходили едва не последние деньги, но язык не повернулся. Больше она не позволит себе так унижаться.

– Не бубни. – Мужчина опёрся поясницей о стол. – Лучше собирайся, по магазинам прогуляемся.

– Виктор Андреевич, – было стыдно. Настолько, что слова кололи изнутри, – я не могу позволить себе это.

– Во-первых, – одна его рука неожиданно сжала стройную талию, другая обхватила плечо, из-за чего раздался шумный вздох, – просто Виктор.

Он был до неприличия близко; Ханне показалось, что его губы вот-вот накроют её. Она уже смиренно прикрыла глаза, как вдруг ощутила горячее дыхание на своём виске. Показалось, что Виктор коротко, совсем тихо усмехнулся.

– Во-вторых, если я настоял, значит, за мой счёт.

Ханна почувствовала, как к щекам прихлынуло тепло. Она боялась покраснеть прямо сейчас, в его руках. Нельзя. И без того всё это низко.

Но льнуть к нему, его тёплому телу, настойчивым прикосновениям и ласковым словам хотелось сильнее. Казалось, они затмевали скудные остатки её гордости, растворившейся с уходом в зрелищный, вульгарный бурлеск.

– Я не могу принять это, – слова были прошёптаны на блаженном выдохе, и она невольно чуть задрала голову, когда дыхание коснулось шеи. Ожидала поцелуй, но не получила, из-за чего ноги чуть дрогнули в нетерпении.

– Считай, что я пригласил тебя на свидание.

Та поперхнулась, а щёки всё-таки покрылись румянцем. Между тем руки настойчивее сжали кожу сквозь ткань светлого платья, а кончик носа блуждал по шее, собирая в единое созвездие замаскированные пудрой следы страсти, оставшиеся с минувшей ночи.

Ханне на пару мгновений показалось, что пол рухнул. Сердце затрепетало чаще, а дыхание сбилось в край. Этот мужчина был слишком непредсказуем, и контраст его действий обжигал болезненно и приятно одновременно. Рядом с ним разум растворялся. Отвращение к себе и гордость забывались мгновенно.

Она не понимала, что это было такое – голос затрепетавшего сердца или изнывание сломанного рассудка. Одно она знала точно: он умел покорять, подчинять, заставлять чувствовать. Былая пустота растворилась, смешалась со стыдом и честью, агонией и наслаждением. Такое позволяло ощущать себя наконец-то живой.

– Своеобразное свидание, знаешь ли, – её голос оборвался, когда тёплые губы оставили поцелуй на бешено пульсирующей сонной артерии.

– Не переживай, вечером будет куда интереснее. – Его губы поднялись к лицу девушки вновь, чуть не сомкнулись с чужими – и Виктор окончательно отпрянул, оставив танцовщицу без хватки и ожидаемого поцелуя. – А пока собирайся. Буду ждать на улице.

После его слов в коридоре послышался наскоро отдаляющийся стук женских каблуков. Подслушивали.

Один лишь брошенный на стенд с дорогими косметическими средствами любопытный взгляд – и сотрудница магазина, выслушивая указания Виктора, с предоброй улыбкой кивала, охотно рекомендовала разнообразные товары. Подбивала купить всё больше и больше, а Соболев с ответной улыбкой велел нести всё на кассу. Только Ханна чувствовала себя до жути неловко, с каждой минутой лишь нервнее сжимала чужой локоть, то и дело нашёптывая: «Хватит, Виктор, больше не нужно».

Совсем провалиться сквозь землю захотелось от даже не предложения, а наказа заглянуть в пару-тройку бутиков. Она складывала ладони, укрытые шёлковыми перчатками, на животе, неловко поворачивалась то одним боком, то другим, демонстрируя очередное платье; он всплёскивал руками, не без восторга восклицая:

– На сцене иначе себя вела! – Затем руки соскальзывали в карманы пиджака, он наклонял голову чуть набок, детально изучая каждый новый образ. – Где же та бесстыдная танцовщица, приковавшая к себе всё внимание с самого дебюта?

Взгляд устремился в пустоту. Краска не прилилась к щекам – напротив, лицо только побледнело, а к глотке подобрался ком. Стыд. Омерзение. Разочарование.

– Гляди, так и потухнешь совсем, только-только взойдя на звёздное небо. – Виктор бросил девушке белую горжетку, и та ахнула от неожиданности, однако ловко поймала мягкий аксессуар. – Примерь-ка.

Ханна покорно развернулась обратно к зеркалу, небрежно накинула мех на шею. Повернулась боком, из-за чего шпильки в очередной раз стукнули о пол. Посмотрела на свою талию, идеально подчёркнутую чёрным облегающим платьем с вырезом едва не до бедра. Чуть опустила пушистую накидку, забросила на одно плечо, обвила вокруг другого. Сложила на животе ладони, укрытые длинными чёрными перчатками, – и уголки её губ невольно приподнялись. Контраст оказался беспроигрышным вариантом, и Виктор, осознав свою победу, улыбнулся.

– Совсем другое дело. Хоть в Голливуде сниматься.

Знал, на что надавить, заставив поперхнуться от так и не унявшегося гадкого чувства сдавленности в горле. Внушить, что желанного исхода ни за что не могло быть. Что это было лишь отдалённой мечтой о чистой славе, взамен которой была куплена грязная за слишком дорогую цену.

– Виктор, давай начистоту, – танцовщица попыталась говорить чётко и уверенно, будто тому могли помочь скрещённые на груди руки. – Почему мы здесь? К чему эти бутики, брендовые одежды? Вечернее платье и дорогой парфюм, в конце концов?

"Показывает этим мою цену? Люксовое тряпьё и аромат – то, за что меня можно купить?"

К глазам подло подбирались слёзы, однако Ханна, уведя взгляд в сторону, проморгалась, отгоняя прочь влажную пелену.

Не церемонясь, Виктор сделал пару шагов вперёд – так, что обернувшаяся девушка попятилась бы назад, если бы за спиной не было зеркала во весь рост.

– Николай Александрович сегодня устраивает светский вечер в своей вилле. – В глазах девушки так и читалось непонимание, потому Виктор пояснил: – Не волнуйся, выступать не будешь. Пойдёшь со мной. Мы с Николаем Александровичем уже всё согласовали.

«Всё решается за меня. Без меня. Такова она – жизнь звёзд?» – чтобы не заплакать или не нагрубить, пришлось укусить нижнюю губу до боли и опустить взгляд вниз.

Лос-Анджелес, яркий, великолепный город в мечтах ещё совсем юной девочки, бежавшей прочь от войны за славой и успехом кинозвезды, медленно потухал; сейчас же он рухнул. Стал городом осколков сладостных, но несбыточных грёз. Городом притворства и боли. Местом, где голос и волю имеет только сильнейший, остальные же вынуждены подчиняться, пресмыкаться.

– Только не вздумай так же опускать взгляд на публике. Никто не переносит мрачность на лице. – Пальцы мужчины сомкнулись на тонком подбородке, подняли его, заставляя девушку посмотреть прямо в почти чёрные глаза. – Это уже не в моде. Всем по нраву улыбка.

От его слов вдоль по позвоночнику пробежался мерзкий холод. Она покорно выдавила улыбку сквозь унижение и сдержанные слёзы.

Шумно. Мало воздуха. Безысходно – настолько, что мужской локоть стал единственной верной опорой сейчас. От выдавленной улыбки становилось тошно, от амбре дорогих парфюмов кружилась голова. Никогда роскошная вилла не казалась Ханне местом, в котором становилось настолько дурно.

Лица сливались воедино, многие имена забывались тут же. Она терялась среди множества киношников и бизнесменов и, скрывая сдавленность в горле за приветливой улыбкой, всё льнула к Виктору в ответ на слова других гостей о том, что из них вышла прекрасная пара. А он оставлял невесомый поцелуй на оголённом изгибе шеи и плеча и сильнее сжимал кожу на талии девушки сквозь недавно купленное чёрное платье. По-собственнически.

Одно знакомство сменяло другое. Непрошеные прикосновения напоминали обо всех ужасах минувшей ночи. Сплетня за сплетней сливались в единый гул.

Вместо улыбок и комплиментов всюду мерещились насмешки. Ханне казалось, будто каждый гость точно знал о произошедшем. Будто Виктор рассказал всё: о слезах и мольбах, о том, до чего же она жалка и вместе с тем желанна. О том, как за одну лишь ночь святая стала обесчещенной.

Всё-таки осмелившись сказать о необходимости припудрить нос, танцовщица смогла ускользнуть из эпицентра роскошного вечера и юркнуть на улицу, перед этим ненароком услыхав очередную нелестную речь, от которой, казалось, вот-вот стошнит:

– Поговаривают, мистер Соболев держит дом моды лишь для галочки, даже не управляет им – сутенёры и без дополнительного заработка в золоте купаются! – едва рассекающий гомон громкий шёпот из уст вульгарно одетой дамы казался змеиным шипением.

– Я слышала, что он даже своими проститутками не брезговал! – воодушевлённо проверещала её подруга и, пустив короткий смешок, приложила подушечки пальцев к губам.

Лёгкая вечерняя прохлада и поздний ветерок не освежили, не развеяли осадок. Появилось странное, неконтролируемое желание закурить, пусть танцовщицу всегда воротило от едкого запаха дыма. Пообещав себе попросить сигарету у кого бы то ни было, но, как назло, никого не обнаружив на террасе, Ханна сложила руки на гипсовых перилах и облокотилась, чуть свесившись вниз и уставившись на отражение звёзд в длинном бассейне.

Минуты текли, но досада не отступала. Лишь мелкая рябь покрывала водную гладь, когда бриз пытался нашептать слова успокоения. Ощутив привкус железа, девушка мысленно ругнулась, слизала капли крови, протёрла губы друг о друга и сделала глубокий вдох, запрещая себе кусать нежную кожу вновь. Хотелось, чтобы стало хоть как-то легче.

– Необычное место, чтобы припудрить нос.

Девушка от неожиданности едва не взвизгнула и обернулась, постаралась натянуть на лицо маску невозмутимости.

– Мне казалось, мужчины из высшего общества знают, что девушка отходит не припудриться.

– Для чего же тогда?

Он играл с ней, но эта игра напоминала хождение по тонкому льду. Медленную, непринуждённую охоту, исход которой предсказуем. Скользнувшая к талии ладонь так и демонстрировала, что Ханна загнана в ловушку, единственный способ выбраться из которой – правильно подбирать слова.

– Чтобы не наделать и не наговорить глупостей.

Свободная рука мгновенно ухватилась за подбородок. Некрепко, но угрожающе. Ханна пошатнулась от такого и едва бы устояла на ногах, если бы пальцы не сжали талию и не подпихнули тело навстречу, прижимая живот к животу.

– Расскажи мне всё.

Его голос был абсолютно спокоен, но от этого стало не по себе. Его безэмоциональный тон напоминал приказ, ослушаться который невозможно. Который необходимо выполнить сквозь смущение и страх.

– Я слышала сплетни. Люди шепчутся о твоём образе жизни. – Она старалась увести взгляд в сторону, но Виктор нарочно держал верно, ловя каждый блеск испуга в глазах и каждый взволнованный стук сердца. – Я боюсь, что они видят во мне лишь способ покончить со слухами о твоих связях с... разными дамами.

– Сплетни на то и сплетни, чтобы распускать их за спинами эталонов, лишь бы хоть как-то сравнять себя с ними. Лишь бы не ударить в грязь лицом.

Пальцы вцепились в нежную кожу сильнее – настолько, что челюсть заныла и пришлось обронить короткий, жалобный скулёж, невольно ухватиться за крепкое запястье в безуспешной попытке оттащить мужскую руку. Дыхание перехватило от паники и осознания собственной беспомощности.

– Но ты ведь не глупенькая, чтобы верить каким-то слухам и бояться, что подумают о нас?

Его улыбка под приглушённым светом, пробивающимся сквозь панорамные окна, казалась безумной. Ханна проморгалась, отгоняя прочь пугающее наваждение – и увидела лишь неудачную игру теней и света. Улыбнулась – ласково, тепло, почти позабыв о том, что челюсть едва не сводило от давления. Легонько, насколько позволяла чужая хватка, мотнула головой.

– Вот и правильно. – Пальцы Виктора разомлели, и девушка отпрянула немного назад, дрожащей кистью протирая чуть покрасневшую кожу, на которой осталось несколько невзрачных следов от коротких ногтей. – Каждый думает друг о друге, что врагу не пожелаешь. Но они нам улыбаются и говорят комплименты – и это главное, запомни.

Ханне всё казалось, что за ними следят в упор, стоя прямо напротив стеклянной двери, ведущей на террасу. Почему-то мысли посетил хрупкий силуэт, окутанный дымкой от сигареты, вставленной в длинный мундштук. Новая волна короткой тревоги накрыла всё тело, заставила содрогнуться и перевести взгляд в сторону виллы, но там никого не было. Захотелось списать всё на недавнее разочарование и прохладу ветра.

Лос-Анджелес был городом фальшивых улыбок. Городом грязи, пороков и грехов, скрывающихся за яркой оболочкой роскоши, славы и восторга.

Городом, в котором царили лицемерие и ложь.

IV

Дни стали точной копией друг друга: утренние и дневные репетиции, вечерние выступления или мероприятия, ночные мгновения уединения. Страх и едва сдержанные слёзы, желание и наслаждение – такая бурная смесь дурманила, растворялась в ласковых стонах и голодных прикосновениях.

День. Одного лишь появления на роскошном вечере Клинова в обществе Соболева хватило, чтобы вызвать море смешанных эмоций у публики. Танцовщицы переглядывались и перешёптывались, когда на репетицию приходила Ханна. От неё оставался шлейф нового, теперь же дорогого парфюма. Хореограф относился к ней бережнее и уже не столь скупался на похвалу.

Ранний вечер. Припудрены бледные синяки и розоватые отметины, волосы накручены на бигуди, от яркого запаха красного лака появляется желание чихнуть. Пальцы осторожно, дабы не смазать яркий маникюр, листают очередной модный журнал; голые ноги, выглядывающие из-под короткого шёлкового пеньюара нежно-розового цвета, болтаются в воздухе в такт джазовой мелодии с излюбленной пластинки.

Раскрывается дверь – Ханна, заинтересованная новой брендовой коллекцией, даже не поднимает взгляд. Виктор не мог не усмехнуться, увидев всюду валяющиеся средства для ухода за кожей, косметику, ожерелья и бусы, не подошедшие бигуди. Поначалу такой дамский беспорядок выводил из себя, но после стал казаться лишь безобидной и вместе с тем забавной игрой.

Ей же всё равно. Её не привлекают улыбки и комплименты, аплодисменты и восторг. Её радуют одни лишь ювелирные изделия да дорогая одежда, которые совсем недавно не могла позволить. Она находит утешение в пластинках. Наконец-то полноценный сон, благодаря которому вечная тревога и постоянная усталость спадают.

Это лучше, чем минувшие месяцы изнурительных стараний за скудную плату и отсутствие какого-либо веса в обществе.

– Что-то интересное нашла?

Только тогда Ханна оторвала взгляд от глянцевой страницы и обратила внимание на Виктора. Она смотрела на него совсем пусто, равнодушно, хоть и сверкнула в её тёмных глазах искорка кокетства.

– Хочу вот это платье. – Подушечки её пальцев очертили стройную фигуру модели, скользнули по контуру белого платья с утончённым шлейфом, глубоким вырезом и подчёркнутой грудью, после же самый кончик ноготка осторожно ткнул на жемчужное украшение на шее девушки с фотографии. – И такое ожерелье.

– У тебя же есть похожие бусы и молочное платье почти такого же фасона.

В его голосе не было ни единой нотки упрёка или недовольства. Лишь игра, которой Ханна охотно поддалась. Выгнулась, присев на колени и едва не смяв шёлковую простыню, подняла руки вверх и потянулась. Спина затекла, а долго упиравшиеся в матрас локти порумянили.

– Вик, ты не понимаешь, это платье совсем другое, – тон её растянутый, кажется скучающим, – а мои ожерелья к нему не так подходят, как это.

Виктор хохотнул. Подошёл ближе к постели, чуть нагнулся, расположив тёплые ладони на талии и прижав к ней тонкую ткань пеньюара, только-только потянул к себе, завлекая девушку в интимные объятия, как Ханна стукнула мужчину побелевшими ладонями по плечам, заранее растопырив пальцы.

– Ты мне причёску и маникюр испортишь.

Он смотрел на неё с улыбкой на протяжении нескольких секунд – и всё-таки осмелился уволочь за собой, под визг и ругань поставил босыми ногами на мягкий ковёр, сразу после чего ткнулся носом в шею. Осторожно, чтобы не задеть бигуди.

– Видишь, я аккуратно. – Рука скользнула на поясницу, прижимая танцовщицу грудью к его груди. – Да даже если бы и испортил, ничего страшного не произошло бы.

– Тогда мы бы опять опоздали.

– Вот трагедия!

– Да не говори. – Ханна цокнула в ответ на полуиздевательский смешок. – Мужчин красят статус, самоуверенность и дорогой костюм, женщин – причёска, макияж и маникюр.

Виктор же совершил то, что, казалось, могло повлечь за собой необратимые последствия – пальцем коснулся одной из намотанных прядей. Ханна ахнула от такой наглости и дёрнулась назад, но её крепко удержали за талию, не позволив отстраниться. Игра продолжалась, и танцовщица не намеревалась мириться с поражением.

– Кстати, раз уж мы заговорили, что кого красит...

Взгляд девушки поменялся вмиг – стал непринуждённым, кокетливым. Пожалуй, ещё пару недель назад Ханна осудила бы себя за такое поведение, но грань между гордым и вульгарным уже стёрлась. Пальцы всё ещё аккуратно, но увереннее коснулись воротника домашней рубахи, не то заботливо поправляя его, не то нарочно сжимая.

– Что там насчёт того платья? – Несколько раз хлопнула густыми ресницами. Совсем невинно.

– Ох, Ханн. – Виктор вытянул шею, не позволив слишком туго затянуть воротник, и сразу после этого накрыл чужие губы томным, медленным поцелуем, продлившимся лишь несколько секунд. – Хочешь, в моём модном доме сошьют? Только для тебя. В разы лучше и из более дорогой ткани. И ожерелье я тебе куплю другое – роскошнее того. И жемчужные серьги, и новый парфюм. Какой акцент хочешь? Пион, жасмин? Или, может быть, гардения?

Она, довольная, захихикала и обняла мужчину за шею, встала на цыпочки, потянувшись к его губам. Только-только он сомкнул веки, затрепетав в кратком ожидании поцелуя, как девушка легко вырвалась из его рук и плюхнулась обратно на постель, подобрав глянцевый журнал. Виктор улыбнулся шире.

Поздний вечер, плавно переходящий в ночь. Лилась из глубины зала размеренная игра на фортепиано и саксофоне. Приглушённый свет перенёс позднюю мглу в виллу. Где-то тихонько ударялась вилка о тарелку; с задорным звоном стучали друг о друга флюте шампанского и бокалы дорогого вина. Порой можно было услышать короткий женский смешок в ответ на очередную сплетню.

Сладковатый дым с вишнёвыми нотками неприятно обжигал чувствительный к табаку нюх, и Ханна невольно из раза в раз оборачивалась в сторону незнакомки. Слишком вальяжно закинутая на колено нога. Слишком глубокий вырез, что из-под алого бархата выглядывали чёрные ремешки кружевного пояса. Слишком ярко сверкали бриллиантами её ожерелье и браслет.

Слишком равнодушно она выдыхала дым – и все гости с таким же равнодушием даже не смотрели на неё. Пусть и знали, что Николай Александрович не терпит курения в своей вилле – дурно становится от запаха каких попало сигарет. Только на улице, либо только те, которые он одобряет. Но эта дама, казалось, нарочно позволяла себе слишком много.

Она выглядела скучающей. Огоньками софитов переливалась клубника в её пальцах, красовавшихся аккуратным красным маникюром. Шатенка небрежно махнула рукой, и тут же подбежавший к ней парень в костюме чуть поклонился – казалось, в качестве извинений за свою медлительность, – поставил пустой бокал на стеклянный поднос и удалился.

В какой-то момент она поймала на себе неосмотрительный взгляд, и Ханна тут же уставилась в глубь зала, будто всё время смотрела только туда. Вверх по её телу скользнуло неприятное ощущение, заставившее вновь встретиться взором с незнакомкой. Она же сделала лёгкий глоток только что принесённого белого вина, хлопнула ресницами, будто подзывая к себе.

– Чтобы заинтересовать Дашеньку, нужен талант. – Клинов отставил свой снифтер коньяка на стол, отвлёкшись от беседы с Соболевым. – Дамы считают за честь даже короткую беседу с ней.

Повторять Ханне не пришлось. Она кивнула, подождала, пока Виктор уберёт ладонь с её колена, укрытого чёрным подолом, смиренно поднялась и прошла за столик напротив. Её взгляд гипнотизировал настолько, что Ковальская невольно проследила за ним: он казался направленным на Виктора. Моргнула пару раз; Дарья теперь же тепло встречала им будущую собеседницу.

Юноша галантно отодвинул стул, приглашая присесть.

– Знаешь русский?

– Вполне.

– Что будешь? – дама приветливо улыбнулась девушке, заговорив на родном языке. Ханна сразу поняла, что на то была причина. Показалось, что она хотела бы что-то скрыть от назойливых ушей, чтобы лишний раз не стать объектом сплетен.

– Доверюсь вашему вкусу.

– На ты, – не то добродушно, не то с ненавистью к такому обращению отчеканила та, после же повернулась к парню и проговорила на безупречном английском, будто от рождения жила в Америке: – Ещё один бокал принеси. И ягоды почти закончились.

Совсем скоро они остались наедине за этим столом. Ханна смяла ткань платья и тут же разжала пальцы, ощутив, что даже сквозь одежду ногти неприятно впивались в ладони. Перебрав в голове обложки всех модных журналов, главные женские роли в известнейших голливудских фильмах и всё равно не поняв, кем могла бы являться так высоко представленная Николаем Дарья, она всё-таки сдалась:

– Мы знакомы?

– Печально, печально, – запричитала Дарья и демонстративно протянула свою изящную ладонь. – Клинова Дарья. Для подружек просто Даша.

Ханна уставилась на новую знакомую с так и читающимся в глазах удивлением, но всё-таки приняла лёгкое рукопожатие. Их пальцы разомкнулись через несколько мгновений.

– Пусть и не удивительно. Меня редко можно встретить в коридорах виллы или на мероприятиях.

– Никогда бы не подумала, – чуть дрогнувшие пальцы сомкнулись вокруг шпажки, и та вонзилась в голубику с перламутровой тарелки в форме замысловатой ракушки, – что у Николая Александровича есть взрослая дочь,

– Я его супруга. – От шока Ханна едва не подавилась, пока отпивала белого вина, и Дарья не без удовольствия засмеялась, обнажая свои ровные белые зубы. – И всё-таки благодарю за комплимент. Приятно, что так молодо выгляжу.

– Я едва могу поверить, что тебе больше двадцати пяти лет.

– Мне двадцать четыре.

– Но Николаю Александровичу же...

– Он родился в Российской Империи, – Дарья нагло прервала собеседницу. Ни она, ни её супруг терпеть не могли, когда заикались о его возрасте. – Пусть он и был ещё совсем юн, когда всё рухнуло, но с детства ему прививали консервативные взгляды. На них же выросла и моя мать.

Клинова с идеально отточенной грацией пару раз стукнула указательным пальцем по чёрному длинному мундштуку, стряхивая пепел. Совсем скоро она медленно выдохнула ароматный дым. Даже курила она слишком красиво.

– Этот брак был заключён против воли? – Ханна, поморщившись от запаха табака, нервно отпила полусухого вина.

– Скажем так, я была вынуждена согласиться. – Танцовщицу поражало отсутствие эмоций в голосе собеседницы. Ни боли, ни сожаления, ни отчаяния – она словно рассказывала о незнакомке. – Этот брак – далеко не то, чего я желала, но согласилась сама. Кандидатуры, которая будет лучше Николая Александровича и вместе с тем угодна моей матери, быть не могло.

Ханна бросила короткий взгляд в сторону мужчин – те, казалось, позабыли о спутницах, пока увлечённо вели беседу.

– В нём течёт дворянская кровь, что являлось главным для моей матери. Чудом его семья смогла мигрировать после революции, увезти часть драгоценностей и заполучить здесь всё: деньги, статус, уважение... – Дарья всучила мундштук стоявшему подле неё официанту, вытерла чуть липкие от ягодного сока пальцы салфеткой, которую небрежно кинула на блюдце, достала из бархатного ридикюля длинные чёрные перчатки, натянула их выше локтей, поправила браслет, после же закурила вновь. – Он щедр на подарки, но скуп на внимание и ласку. Я никогда не была обделена брендовыми одеждами и ювелирными изделиями, но вместе с тем никогда не знала, что такое быть по-настоящему любимой.

Ханна приложила пальцы к горлу, ощутив внутри ком. Это противное чувство стало уже привычным и оттого более омерзительным.

– Потому что он любил не меня. – С явным отвращением она вдавила сигарету в пепельницу. Нити дыма всколыхнулись и устремились вверх, окутав её напряжённую кисть. – Он покупал платья, не спрашивая, нравятся ли они мне. Водил по салонам и говорил парикмахерам, в какой цвет красить волосы и какую укладку делать.

Дарья достала вторую сигарету, хотя первая так и продолжала одиноко дымиться в пепельнице, угасая. Клинова больше не смотрела на собеседницу – её взор был направлен в сторону террасы за стеклянными дверьми. Не то любовалась ясным ночным небом, не то глядела в пустоту.

– От ненавистных мной парфюмов кружилась голова. Хотелось оказаться наедине как можно скорее, чтобы стереть ярко-красную помаду. От желания курить тряслись руки, но именно от этих сигарет хотелось кашлять. – Она курила совсем без удовольствия и без единой нотки чувства облегчения, будто только табак позволял дышать. – Но я свыкалась. Я приняла, полюбила всё это, потому что так было угодно ему.

– Даш...

– Не нужно меня жалеть. Омерзительное это чувство – жалость. – Дарья поудобнее закинула ногу на колено и расположила локоть на спинке стула, развернувшись к Ханне полубоком. – Рассказать хотелось хоть кому-нибудь.

– Ты всё время держала это в себе? – Ханна больше не прикасалась к бокалу и ягодам. Ничего в горло не лезло не то от сочувствия, не то от осознания своего отчаянного положения, чем-то похожего на чужое. Безысходное.

– Консерватизму больше нет места в обществе, но положение женщин едва изменилось. Мужчинам дела нет до жён. А с кем из дам делиться – с продажными? Мы с тобой хоть чем-то похожи и можем найти общий язык. А они разболтают и высмеют. Он сломал настоящую меня и склеил новую. Такую, какая нравилась ему.

– Почему же Николай Александрович выбрал не ту, которая соответствовала его идеалу?

– Он оказался знакомым моих родителей. Было не совсем легко найти в Америке русскую девушку из семьи дворянского происхождения, не только обученную манерам, но и не отказавшуюся от своего рода. – Клинова протёрла пальцами висок, словно в голову ударила ноющая боль. Ковальской показалось, что собеседница бросила новый взгляд на Виктора, но до того короткий, будто ненарочный. – Мужчинам нравится покорность. Я помню, что до замужества любила белые платья. Этот гадкий белый цвет, этот завидный, чистый блонд меня бледнили. Это было воистину чудо, что Николай Александрович заметил меня, эту никому не нужную серую мышь, позволил взяться за его локоть и ввёл в общество.

Её губы растеклись в улыбке – не то счастливой, не то саркастической.

– Эти белые сарафаны в чёрный горошек, постоянно заколотые волосы... – Вдавленная в пепельницу вторая сигарета будто прошипела от боли. – Мерзость. Ненавижу.

Ханна не могла найти нужных слов. Она металась между сочувствием девушке, жизнь и сознание которой в столь юном возрасте были сломаны бесповоротно, и страхом оказаться на её месте.

Она и предугадать не могла, чего добивался Виктор своей щедростью и вместе с тем практически полным отсутствием снисходительности по отношению к ней. Любой способ выкарабкаться из такого кошмара сейчас казался хорошим.

– Как же ты выдержала такое, Даш?

Дарья выдохнула скудные остатки вишнёвого дыма, и, когда он развеялся, Ханна смогла разглядеть пустоту в ранее ангельских глазах собеседницы. Отчаяние – такое же, которое она видела в зеркале после роковой ночи. Вновь щёлкнула позолоченная застёжка ридикюля – и на столе с тихим стуком оказалась маленькая табакерка, на которой была изображена знаменитая «Звёздная ночь». Ханна, ужаснувшись своей догадке, ахнула; голос её, и без того дрожащий, едва не оборвался:

– Николай Александрович сам предложил?

– Единственное, чего он не знает обо мне. – Завидев испуг в девичьих глазах и побоявшись, что супруг не вовремя повернётся в сторону этого столика, Клинова убрала табакерку обратно. – В своё время Виктор Андреевич посоветовал.

Пущая тяжесть встала в горле, а перед глазами всё поплыло – от разочарования, страха, ненависти. Она не знала, как теперь верить ему. Как принимать предложенные им бокалы и флюте, как душиться подаренными им парфюмами. Как спать и просыпаться с ним в одной постели, как поддаваться его поцелуям – не осталось ли чего на губах?

Она боялась неведомой, но, быть может, уже развивающейся зависимости. Боялась, что подсядет чёрт знает на что, потеряет контроль над разумом и телом и чувство меры.

Где-то неподалёку раздался звон, из-за чего Ханна подпрыгнула на стуле, обернулась на звук. Незнакомец настолько активно жестикулировал во время рассказа, что случайно опрокинул бокал вина, и тот разбился. Мужчина подскочил – и к нему поспешил официант, пытаясь уладить ситуацию. Всего лишь ненароком разбитый бокал, но сердце заколотилось где-то в глотке.

В памяти всплыл жаркий май. Она никогда даже представить не могла, что солнце могло палить настолько ярко. Поднялся необычайно сильный морской бриз, всколыхнул пышные пальмы. Почти оправившаяся девочка высунулась в окно, подставила порумянившее, чуть загоревшее лицо тёплым лучам, зажмурилась, наслаждаясь. Подружка окликнула её, кажется, попросила подвинуться, но девочка не улавливала слов. Она наслаждалась зноем, о котором мечтала на протяжении двух последних морозных зим.

Девчушка смогла вклиниться к окну, и её русые волосы засияли золотом под ярким солнцем. Ровесницы прижались плечом к плечу и вместе упёрлись ладонями в подоконник, греясь и загорая.

Что-то зашумело в небе. Девочки нехотя разомкнули веки, прижали ладони ко лбу козырьком, сощурились – и одновременно взвизгнули, отпрянули назад. Светленькая рухнула на пол, не в силах двинуться от страха. Галя схватила её под мышками, за пару рывков чудом смогла поставить на ноги, параллельно крича о самолётах. Медсёстры засуетились, помогая раненым и больным подросткам подняться с коек и сопровождая других в укрытие. В госпитале воцарилась паника.

Послышался стремительно приближающийся свист, через пару мгновений – взрыв совсем рядом, оглушающий звон битого стекла. Пальмы, на которые Галя каждый раз смотрела с восторгом, затрещали, ломаясь. Она не знала, что это было – жуткий страх, самовнушение или правда, но ей показалось, что из ушей потекла горячая влага. Монотонное гудение застряло в голове. Девочка на бегу инстинктивно прижала указательный палец к ушной раковине – на подушечке отпечаталась алая кровь.

Последовал второй взрыв – стена рухнула, заживо похоронив под тяжёлыми обломками не успевших спастись. Но она уже не слышала ни криков, ни грохота. Хотелось остановиться на месте и надавить ладонями на уши, будто это могло прервать невыносимый звон, но кто-то ухватил её за руку – девочка не смогла разглядеть этого человека из-за слёз – и потащил за собой в укрытие.

Стало настолько дурно, что Ковальская подскочила, даже не попрощавшись; стук её каблуков был заглушён гомоном пустых бесед и музыкой, уже не казавшейся такой нежной. Как из-под воды прозвучало вслед: «Благодарю за разговор. Надеюсь, как-нибудь обсудим остальное», – и Ханна лишь вымученно улыбнулась в ответ, на дрожащих ногах ступая к террасе, в панике оглядываясь и надеясь, что её отсутствия больше никто не заметит.

Запах качественного табака окружил мужчин, медленно попивающих хороший коньяк. Николай не подал виду, что заметил мелькнувшее в толпе знакомое чёрное платье, однако то натолкнуло его на мысль:

– Когда ж жениться собираетесь, Виктор Андреевич? – Клинов с уверенностью, присущей взрослому дворянину, держал трубку из морёного дуба. – Мужчине со статусом полагается.

– Я ещё слишком молод. Да и лишние обязательства, в которые сейчас влезать не желаю. Возьму пример с вас, пожалуй.

– Я женат уже как седьмой год.

– И сколько же вам тогда было?

Сказав это, Соболев улыбнулся двулико – не то шутливо, не то лукаво; Николай в ответ горько усмехнулся.

– Ой, не начинайте. – И сделал долгую затяжку, выдохнул дым через нос.

Лос-Анджелес отравлял. Он тушил надежду, оставляя от неё лишь пепел вечного страха и зависимостей, заглушающих горечь. Он давил, заставляя задыхаться.

V

Нетерпеливый звон аплодисментов умолял как можно скорее развести занавес; восхищённый гул, полный предвкушения, приветствовал новую любимицу публики. Тёмные волосы сверкали глиттером и любопытным узором невидимок с жемчужинками. Небрежный пучок верно держала заколка в виде крупной молочной ракушки, и лишь две прядки, завитые в волны, обрамляли сияющее чистотой и умелым макияжем личико.

Струилась лёгкая мелодия – именно так покачивали тёплые волны. Пальцы с блестящим маникюром сильнее обхватили ближний край стеклянной декорации, а нагие пятки упёрлись в противоположный, что позволило выгнуться и запрокинуть голову назад. Движения были плавны, хоть пальцы и побелели от напряжения, но не выдали ни единого признака дрожи. Невероятная выдержка.

Правая вытянутая ступня окунулась в лазурную воду, всколыхнула кучки пены. Взгляд устремился в зал – посетители замерли в упоении. Пару раз волнообразно качнулись бёдра вверх-вниз – и после колени вжались в дно декоративного бокала. Девушка демонстративно выгнулась, словно кошка, собиралась плеснуть немного воды потянувшимся к ней зрителям, но неожиданная вспышка со столика неподалёку заставила слегка сощуриться. Она устремила свой лукавый взгляд чуть вправо, увидала юношу. Знакомое лицо. Кажется, поклонник, старающийся посещать если не каждое, то многие её выступления.

Заранее продуманный танец вылился в импровизацию. Ханна облокотилась локтями о бортик, прижалась к нему, расположив подбородок на тыльных сторонах ладоней и согнув колени так, что нагие пятки сверкали влагой. Лёжа в бокале, она послала фотографу воздушный поцелуй – и он поймал замечательный миг, запечатлев его на снимок. Но на этом её игривый настрой не был удовлетворён. Пальцы подцепили кончик фатиновой перчатки, стали резкими ритмичными движениями сдёргивать ткань с запястья; кто-то одобрительно засвистел. Но перчатка не упала на пол сцены, а оказалась элегантно подброшена в зал – и её с самодовольной улыбкой подхватил фотограф, удостоившийся уже второй дорогой награды от своего кумира.

Сердце стукнуло один раз, второй, но не в приятном волнении. Она устремила свой взор на уже давно знакомый столик, который всегда занимали только эти двое мужчин. Лицо Виктора не выражало никаких эмоций, однако его взгляд будто давил. Ханна зачерпнула немного воды, демонстративно прижала указательный и средний пальцы к губам, из-за чего капли устремились вниз по шее и груди. Это помогло отогнать неприятный морок: Соболев смотрел заинтригованно. Она очаровательно улыбнулась ему в ответ и подмигнула, решив не обделять вниманием и его – и совсем скоро в его руке оказалась вторая чуть влажная перчатка. Его губы расплылись в улыбке, а Николай сдержанно усмехнулся.

Веселье растворилось в ароматном воздухе, когда владелец клуба заметил, насколько крепко напряжённые пальцы сжимают снифтер, на самом дне которого дрогнули скудные остатки янтарного алкоголя. Николай элегантным жестом подозвал к себе официанта и повелел налить гостю новую порцию коньяка, которая вскоре оказалась выпита едва не залпом. После этого Виктор молча достал портсигар и нервно закурил.

Но того Ханна уже не заметила. На ладони оказалась кучка пены, которую она легко дунула в сторону зрителей, и сразу после этого танцовщица откинулась назад, уже обеими ногами изящно расплескав воду. Завершая короткий, но зрелищный танец, она подняла руки вверх, скользнула влажными костяшками по запястью, очертив контуры лазурных вен, и сомкнула кисти так, чтобы жемчужные браслеты вновь сверкнули светом софитов. Едва музыка угасла, последовали бурные аплодисменты и клики восхищения.

Настойчивый, грубый стук, который Ханна узнает из тысячи. Даже не застегнув ремешки пояса на чулках, она бросилась отпирать дверь нетерпеливому Виктору, уже предвкушая его пылкий, глубокий поцелуй. Он же наскоро протиснулся в гримёрную – и девушка хихикнула, закрывая дверь, вальяжно пошла за ним, поднявшись на носки: пол казался прохладным для ходьбы почти босиком. Обвила руки вокруг мужской груди, прижалась щекой к лопаткам сквозь чёрную ткань. Он остановился, и Ханна улыбнулась его игре. Вынуждает или действовать самой, или просить.

Она целует его в шею, уловив чувствительными губами, как запульсировала сонная артерия. Но внешне Виктор оставался непоколебим, скорее даже равнодушен. Ему всё мало. Требует искренности.

И она поддаётся его провокации. Правая рука скользнула под пиджак, провела вдоль по ключице через рубашку. Он тихо вздохнул – девушка победно улыбнулась. Хотела продолжить свою игру, только-только коснулась верхней пуговицы, как он вцепился в её запястье. Крепко, голодно. У неё ноги дрогнули в мучительном ожидании. Ковальская прикрыла глаза, прижавшись к спине возлюбленного сильнее.

Но помешал новый стук в дверь. Оба растерялись настолько, что хватка Соболева разомлела, а танцовщица поддалась на пару шагов назад. Она немедля кинулась к ширме, содрала с неё небрежно брошенный молочный пеньюар, накинула его на почти голое тело, наспех завязала пояс.

– Ханн, не открывай.

Она объяснила его командный тон нахлынувшим возбуждением. И захотела поиздеваться в ответ, подбежала к двери. То ли ей показалось, то ли действительно Виктор грубо схватился за шёлк пеньюара, но она не придала этому совсем никакого значения, ведь ткань мгновенно выскользнула из напряжённых пальцев. Его громкий выдох сквозь ноздри потонул в звенящем повороте дверного замка.

Ханна замерла, узнав фотографа. Волна дрожи прошибла всё тело. Девушка сильнее запахнула зону декольте, хоть и знала, что стесняться ей в таком виде нечего. Виктор не шелохнулся, ожидая, что возлюбленная тут же вернётся, но этого не последовало: она, напротив, прикрыла за собой дверь, чтобы незнакомец не увидел, что в гримёрной та была не одна.

Будто вместе с кровью по телу растеклось неприятное чувство тревоги, но Ханна легко уняла его, гордо вскинув голову. Только тогда она поняла, что мужчина не разглядывает её, не смотрит даже на чуть обнажённую шею. Его взгляд мечется в волнении и, наконец, находит её, недоумевающий.

– Мисс Ковальски, простите за такое вторжение, не успел раньше...

– Всё в порядке. – Девушка покосилась на свежий букет в его руках, и ей всё стало ясно, однако из вежливости спросила: – Вы что-то хотели?

– Не хотел отвлекать вас. – Он сразу же протянул ей белые лилии. – Примите скромный подарок.

Она, не скрывая своей улыбки, охотно приняла букет, глубоко вдохнула нежный аромат цветов, аккуратно коснулась подушечками пальцев воздушных лепестков – и тихо ойкнула, наткнувшись на уголок. Достала уже проявившуюся чёрно-белую фотографию и увидела на ней себя, посылающую воздушный поцелуй.

– Очень красиво получилось, – в голосе Ханны не было ни единой нотки спеси. Она действительно восхищалась удачной игрой контраста и идеально пойманными тенями. – Вы профессиональный фотограф?

Мужчина молча кивнул, осторожно притронулся к фотографии так, что их пальцы ненароком соприкоснулись. Пару мгновений они, словно застывшие, стояли в таком положении, пока незнакомец не перевернул плотный лист, на котором красными чернилами было написано стихотворение на родном ему языке:

 
Вспышка поймает
каждый твой взгляд,
 

 
Все до единого
жесты, новый наряд.
 

 
Справа и слева,
снизу и прямо –
 

 
Всюду пленяет
чувств разноцветная гамма.
 

 
Ты чиста и мила;
ты порочна, грязна.
 

 
Раньше святая,
после грешна.
 

 
Нынче владычица,
завтра – отчаянна.
 

 
Каждая роль точно
тебе уготована.
 

 
Поцелуй
невесомый, взгляд твой игрив.
 

 
Лёгким движением
кисть оголив,
 

 
Манишь, на грех
соблазняешь
 

 
И безмолвно навек
покоряешь.
 

 
И я опьянён,
красотой твоей сломлен,
 

 
Но ведаю я: путь
этот тёмен.
 

 
Так позволь же ты
мне, о прекрасная Мадонна,
 

 
Пред тобой на
колени упасть,
 

 
Поцелуями руки
обсыпав голодно...
 

Взгляд наткнулся на подпись в правом нижнем углу листа: «Эшворт». Её подчеркнула тонкая линия, продолжившая завиток последней буквы. Его почерк был наклонён вправо и изящен, будто отточен до идеала.

– Полагаю, Эшворт – фамилия? – В ответ девушка получила короткий кивок. – Как вас зовут?

– Дилан. Для вас просто Дилан, – говорил он благоговейно, точно действительно был готов прямо сейчас упасть перед кумиром на колени и начать расцеловывать её кисти. Его ладони были неловко заведены за спину, а волнистые золотые пряди растрепались в спешке.

– Вы очень красиво пишете, Дилан. – Меж лопаток вновь ударило мерзкое чувство и растеклось вверх и вниз по всему телу, своим давлением напомнив саспенс. – Простите, мне пора.

– Мисс Ковальски.

Девушка уже развернулась и коснулась подушечками пальцев края двери, однако покорно остановилась. Фотограф протянул ей прозрачную перчатку – чуть ли не с болью, точно отрывая от сердца кратковременный подарок. Знал, что каждый элемент одежды полагается вернуть танцовщице после окончания выступления или мероприятия.

– Благодарю.

На прощание она улыбнулась и едва не выхватила аксессуар из пальцев мужчины, будто боялась лишний раз промедлить или прикоснуться к нему, и упорхнула обратно в гримёрную, нетерпеливо захлопнув дверь чуть ли не перед носом Дилана. Через несколько томных мгновений раздались отдаляющиеся шаги.

Игривое настроение растаяло. Ханна не догадывалась, что было тому виной: короткая разлука или холод, точно резко дунувший от Соболева. Он так и стоял у кресла, на котором лежали букеты цветов и коробки конфет, держал в руках очередную любовную записку, только сейчас удосужившись оторвать от неё взгляд, но не бросил листок, не отступил назад. Напротив, потемневшие глаза так и твердили, кого сейчас выставят крайним.

– Тот самый фотограф, которому ты строила глазки?

Грубый, но в то же время казавшийся равнодушным тон вышиб из неё воздух. Пришлось сделать долгий вдох, чтобы хоть как-то прийти в чувства и не дать рассудку ускользнуть.

– Я позировала для снимка.

– Его ты сейчас держишь? Покажи.

Ханна не понимала, что это было: Виктор даже не заставлял, а она уже неосознанно протягивала подарок, ставший обнажением души. С доскональностью он изучал каждую тень и каждый блик, будто те были способны сказать больше слов, после же перевернул снимок. Его глаза не сверкнули даже тогда, и она с испугом осознала, что мужчина однозначно слышал всё, как бы ни погружался в содержание каждого письма.

И всё-таки что-то переменилось в его взгляде, когда он прочитал последние строчки, однако тяжело было сказать, что именно напугало Ханну в реакции Виктора: контролируемые эмоции или, напротив, ревность и злость, так и рвущиеся наружу.

– И тебя ничего не смутило?

– А должно было? – Девушка, лишь бы занять себя и как-то разбавить обстановку, шаталась про гримёрной в поисках вазы или хоть какой-нибудь другой подходящей для букета ёмкости.

– Ханн, не прикидывайся идиоткой. А если не прикидываешься, то мне придётся разочароваться в тебе.

Она обмерла, едва не выронила цветы, после прижала их к груди крепче – настолько, что хрупкие стебли едва не затрещали. Глаза больше не моргали, а сбивчивое дыхание напоминало обрывистое сипение.

– Вик, я правда не понимаю, что не так. – Она чувствовала, что ступает по грани, потому говорила осторожно, с каждым словом ощущая покалывание и сухость в полости рта. – Ты ревнуешь из-за одного кадра и стихотворения?

– Ты мне казалась умнее. – Мужчина небрежно тряхнул фотографией, будто то было способно отогнать отвратительное чувство неизвестности. – Ты думаешь, он случайно наткнулся на твою гримёрную? Не успел поговорить в зале, потому сделал это здесь, где вы тет-а-тет?

– Ему нужно было время, чтобы проявить снимок, – та ответила совершенно спокойно, хотя руки дрогнули, когда бережно укладывали лилии на стол. – Да и букет совсем свежий. Мне кажется, он не мог взять его с собой заранее.

– А мадонной назвал случайно? Тебя никто так не называет, кроме меня. Когда мы наедине.

– Это просто совпадение! – но её голос осёкся. Тревога стала пробираться в чуть ли не каждую клеточку похолодевшего тела.

– Люди искусства не могут мыслить одинаково, ma chérie.

Его ласковое обращение только усугубило ситуацию, загнало в тупик. Ханна не знала, что сказать. Ноги ослабли, и она рухнула на стул, зарылась в хрустнувшие от слоя лака волосы, случайно смазав стрелку, нарисованную чёрными тенями. Хотелось лишь одного – залпом выпить стакан прохладной воды, чтобы привести себя в чувства.

– Это нормально, что человек может вызывать одинаковые ассоциации у разных людей, – танцовщица успокаивала не то себя, не то возлюбленного. Казалось, тщетно, ведь колени всё равно затряслись.

– Да он же самый настоящий маньяк, Ханн! – Не то гневный, не то отчаянный стук кулаком по столу заставил подскочить. – Сегодня фотографирует из зала и посвящает стихотворение, завтра пригласит в закусочную выпить кофе, послезавтра предложит место на первой полосе «Таймс»¹, но снимок потребуется сделать в его студии – чтобы освещение было правильным, а для этого нужно соответствующее оборудование, знаешь ли. Слово за слово в тот же вечер я обтрезвоню Дмитрия и пригрожу ему открутить голову, если тебя не отыщет и не привезёт домой в течение часа, потому что на связь не выходишь и не возвращаешься. А найдём мы тебя, подняв на уши чуть ли не всех полицейских, только через несколько дней в чёрном чемодане, брошенном в кювете за городом. И хоть бы просто расчленённую, без следов изнасилования, пыток и прочих издевательств.

От его слов перед глазами девушки невольно встала пугающая картина: малознакомые, но казавшиеся такими искренними лазурные глаза налились кровью в предвкушении, голоде до жестокости. Изящная, но сильная рука хватает запястья до ноющей боли, вжимая в холодный пол и оставляя тёмные синяки. Лезвие надавливает на шею, рассекая нежную кожу. Отчаянный вопль, сорвавшийся на хрип, тонет в омерзительном звуке, напомнившем хлюпанье, когда нож погружается глубже, а его прохлада мешается с жаром хлынувшей крови.

Она была всюду: на изрезанных в попытке защититься ладонях и плечах, на ранее очаровательном, теперь же изуродованном лице. Растекалась липкой лужицей на полу, ощущалась металлическим вкусом во рту. Сверкала хаотичными брызгами на лице убийцы, которое с каждым мгновением всё сильнее заволакивала пелена слёз и пугающей, но вместе с тем дарящей облегчение темноты.

Виктор не то взволнованно, не то грубо встряхнул танцовщицу за плечи, вырвав из забытья. Она смотрела на него так напуганно, так невинно и доверчиво, будто ребёнок, и этот блеск – чистоты или слёз? – в её глазах заставил мужчину тяжело сглотнуть. Но он подавил искру сочувствия, решив, что дело нужно довести до конца. Здесь и сейчас. Пока не поздно.

–Вот и думай теперь, от кого принимать комплименты и подарки, а от кого – нож в спину.

– Прошу тебя, хватит! – Тошнота всё подкатывала к горлу, а Ханну накрывало волной истерики. – Мужчину ревность не красит, а только опускает!

Хлопок по лицу отдался жжением в щеке и гулом в ушах. От переживаний, если они и вспыхнули на миг, не осталось и следа – только злость, ранее сдерживаемая и наконец-то выплеснутая. Девушка пошатнулась от неожиданного удара и его силы, прижала дрогнувшую ладонь к покрасневшей коже.

Виктор не позволил ей не то чтобы осознать происходящее, а даже перевести дыхание: дёрнул за запястье, заставив оторвать кисть от потеплевшей щеки, потянул на себя, из-за чего Ханна на подкосившихся ногах чуть не рухнула на Соболева, вцепился в её лицо, да так, что челюсть заныла, а из губ вылетел звук, похожий на рваный скулёж.

– Не стоит путать ревность и волнение, милая моя. – Ханна испугалась не на шутку, разглядев нервную улыбку на лице возлюбленного. Ей казалось, что в его голосе звучит угроза. – Ревность – удел неуверенных в себе мужчин, которые не знают, как удержать даму.

Она дёрнула головой, но Виктор, напротив, только крепче сжал пальцы, из-за чего, казалось, челюсть вот-вот сведёт. Осталось только смотреть в его тёмные глаза, как он того и требовал.

– Но я знаю, что мне не к чему ревновать. Ты ведь, кажется, не дурочка и понимаешь, что я дал и могу дать тебе куда больше, чем какой-то фотограф, о котором ты тем более не слышала прежде.

Ханна застыла, но ногти инстинктивно впились в кожу на чужих руках – Виктор даже не поморщился. Пусть порой он казался темпераментным, сейчас же мастерски сохранял самообладание. Его взгляд остыл, голос не дрожал от с трудом сдерживаемых эмоций.

– Я тебе предлагаю вот что: ты выпьешь успокоительное, придёшь в себя, и мы забудем о случившемся. Сделаем вид, что ничего не было, и просто будем жить дальше. Устраивает?

Поняв, что иного выхода не остаётся, она аккуратно, едва заметно кивнула – и Виктор ослабил хватку, даже бережно провёл пальцами по нежным щекам, будто убаюкивая. После осторожно, но настойчиво усадил обратно на стул, достал из барсетки тёмный пузырёк. Несколько прозрачных капель разбились о поверхность воды в стакане, и Ханна без лишних раздумий выпила.

Дальше они молчали. Просто в абсолютной тишине, воцарившейся так неожиданно, Ханна смывала яркий макияж и одевалась, а Виктор вызывал шофёра, чтобы тот отнёс все подарки в автомобиль.

По дороге у девушки закружилась голова, хотя раньше её никогда не укачивало. Однако она отнеслась к этому совершенно спокойно и списала всё на недавние переживания и пугающую игру воображения, просто прикрыла глаза и положила голову на плечо возлюбленного, даже не пожаловавшись на непонятную смесь чувств: то необычную и неизвестную, то приятную.

Она удивилась тому, что впала в дрёму: поездка прошла будто по щелчку пальцев, а сейчас её несли. По теплу рук и по их осторожным прикосновениям, даже не разомкнув веки, Ковальская поняла, кто именно её несёт, а потому позволила себе прижаться ещё недавно ударенной щекой к излюбленной груди.

Она чувствовала, как её усаживали на пышную кровать, как чужие пальцы медленно тянули застёжку платья вниз, опускали мрачно-оранжевые рукава-фонарики, помогая высвободить из них размякшие руки. Она понимала, что это не несёт никакого интимного подтекста – Виктор лишь помогает раздеться после тяжёлого вечера, – однако кожа распалялась от каждого его даже случайного прикосновения. Девушка практически вслепую прижалась к нему, обняла за шею, задышала в неё тяжелее, прошептала что-то невнятное, напомнившее: «Я хочу».

Ханна не слышала его совсем тихий, но довольный смешок. А после всё смешалось в удовольствие. Поцелуи сыпались абсолютно хаотично, обжигая и заставляя дрожать в нетерпении. Пальцы вырисовывали странные узоры на коже, покрывшейся мурашками.

Она была послушна. Выгибалась навстречу, охотно отвечала на каждый поцелуй, не торопила – трясущиеся пальцы не осмелились коснуться пуговиц на мужской рубашке. Лишь просила, но вместе с тем покорялась каждому его действию.

Она желала его так сильно и так страстно сейчас, что, пожалуй, не могла даже представить, что так хотеть вообще возможно.

Когда её губы находили его, Ханна ликовала. Поцелуи, прикосновения и высшая степень близости были для неё необходимы, будто воздух. Странное чувство, но до того приятное, что голова отключилась. От девушки осталась только оболочка, так жаждущая чего-то непозволительного.

Блаженный стон растворился в глубоком мраке, перешёл на сбивчивое дыхание, совсем скоро утихомирившееся: изнурённая, девушка вновь погрузилась в лёгкий сон. Виктор улыбнулся, оставил долгий, ласковый поцелуй на её вспотевшем лбе, накинул чёрный халат, небрежно завязал длинный пояс и закурил, оперевшись об извилистые перила балкона и впустив в спальню ночную прохладу.

Потребовалось несколько потоков горького дыма, чтобы заставить девушку нехотя разлепить веки. Эйфория притуплялась, а к горлу подступали сухость и лёгкая тошнота. Приятное головокружение сменилось гудящей болью. Ханна поморщилась, приложила ладонь ко лбу, медленно приняла сидячее положение, левой кистью вжавшись в матрас. Голодно выпила полный стакан воды, заботливо оставленный Виктором на прикроватной тумбе. Сквозь туман перед глазами различила его силуэт на балконе, но не пожелала подойти к нему и обнять со спины. Напротив, опрокинулась обратно на подушки, прикрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь переварить случившееся. И только тогда осознала, что предложенная таблетка вряд ли была простым успокоительным.

Казалось, боль должна была заставить плакать, но она, наоборот, отрезвила: Ханна вытерла хоть как-то привыкшие к темноте намокшие глаза и разжала кулаки. Ногти оставили на ладонях следы цвета бледного индиго и царапины едва не до крови.

VI

– Ты сегодня более задумчива, чем обычно.

Ханна поддалась вперёд, отстранившись от спинки светлого лежака, и непонимающе взглянула на Дарью. Та вытерлась полотенцем, скинула его в светлую плетёную корзину и легла рядом, откинувшись на спинку своего лежака.

– А вода замечательна. Не то что в море. – Клинова положила солнцезащитные очки на столик и чуть опустила шляпу, большими соломенными полями закрыв от солнца лицо. – Вода освежает не только тело, но и голову.

– Не совсем люблю бассейны. – Девушка отпила немного коктейля, поигралась трубочкой с подтаявшими кубиками льда.

– А жаль, – дама ответила не то досадливо, не то равнодушно, и сделала глубокий вдох и долгий выдох влажной, чуть загорелой грудью. – Тогда можешь поделиться, если есть желание. Думаю, мы с тобой доверяем друг другу, скорее даже дружим.

Ханна обернулась в сторону виллы, в тревоге рассмотрела каждое окно, выискивая силуэт Николая. Вновь на плечи стал давить тёплый воздух, внушая чувство тревоги, что их подслушивали. Сделав ещё один глоток алкогольного напитка, она чуть опустила чёрные очки, будто то могло скрыть её от лишних взоров и волнения.

– Не волнуйся ты так. Николай Александрович занят, да и прислуге тоже вряд ли до нас.

Ханна сама понимала, что Дарья действительно внушает ей доверие: она не могла не полагаться на неё после неожиданной исповеди. Такие секреты и речи умная дама не может разбрасывать направо и налево.

– У тебя нет никакого странного ощущения?

– А должно быть? – Клинова приподняла шляпу, заинтересованно взглянула на собеседницу из-под шуршащих полей.

– Я всё думаю, – девушка взяла короткую паузу, чтобы обдумать свои мысли, – что мы сейчас в купальниках из новейших коллекций загораем на вилле Николая Александровича, пьём прохладный френч и сплетничаем, а ведь вокруг нас назревает масштабный конфликт².

– И что с того?

Дарья зачерпнула горсточку малины и непринуждённо опрокинула несколько ягод в рот. Ханна подивилась такому лёгкому отношению к жизни, приподнялась на локте, одарила собеседницу недоумевающим взглядом.

– Не возненавидят ли нас, Виктора, Николая Александровича, да и других русских? Просто за то, что мы здесь.

– А за что? – вопрос получился риторическим, однако Дарья всё равно пояснила: – Мы мигрировали давно, влились в капитализм, нашли поклонников. Публика любит нас, – она игриво улыбнулась, подмигнула, чем едва не вогнала гостью в краску, – тебя особенно.

– Это как-то... странно, что жизнь идёт своим чередом. Будто ничего серьёзного не происходит.

– Я более чем уверена, – Клинова сделала глоток освежающего коктейля, любопытно понаблюдала за игрой пузырьков в бокале, – что это будет простой гонкой за первенство, но вытягивать это дело в вооружённый конфликт невыгодно для обеих сторон, и все это прекрасно понимают.

Такие слова невольно отозвались болезненными воспоминаниями о голоде и страхе, боли и отчаянии, которые, казалось, давно миновали, но до сих пор снились в кошмарах – настолько реальных, что грань между сном и явью едва не стиралась. Вкус грязного снега во рту, непрекращающееся нытьё пустого желудка, настолько лютый мороз, что закоченевшие конечности жгло. Столько слёз, пророненных за два года, что, пожалуй, едва можно выплакать такое количество за всю долгую горькую жизнь.

– Мы с родителями тоже думали, что война обойдёт нас стороной.

Дарья поняла, к чему клонится разговор, однако не посмела перебивать собеседницу, лишь молча закурила, и в помрачневших глазах сверкнул огонёк благодарности. Хотелось выговориться, но было некому. Не доверяла. Не было человека, готового выслушать без осуждения.

– А потом объявили войну и начали скорую мобилизацию. Папа на моих глазах уехал в неизвестность.

Карие глаза заблестели, но не из-за знойной игры солнца: в них скапливались слёзы. Если бы кто-то прошёл мимо и взглянул на Дарью, посчитал бы, что ей всё равно, но это было не так: она мастерски подавляла сочувствие сейчас, чтобы накопить его и дать ему волю, когда то потребуется. Ей действительно не хватало душевных, искренних разговоров, а не клишированных и надоедливых, бессмысленных бесед о погоде и светских сплетнях, принятых в высшем обществе.

– Мне не было семнадцати лет, когда вместо долгожданного треугольника от папы пришла похоронка.

Дарья протянула подруге мундштук, и та, тихо поблагодарив, приняла его, неуверенно покрутила в пальцах, разглядывая гладкую чёрную поверхность и танцующие на лёгком апрельском ветерке нити дыма, всё-таки закурила. Получилось это совсем неумело и глупо, и Ханна тут же закашляла, прижав кулак к губам.

– Ты не куришь? – Клинова, получившая в ответ лишь отрицательное мотание головой сквозь попытку отдышаться, действительно была удивлена. Не представляла, как в таких обстоятельствах можно справляться без вредных привычек. – Тогда лучше не втягиваться. Потом не выберешься.

Ханна покорно протянула даме мундштук. Она из уважения вдавила сигарету в пепельницу. И всё-таки обе прекрасно понимали, что их окружает мутный, липкий туман гораздо хуже тяги к никотину.

– Твоя мама наверняка гордится тем, чего ты добилась.

– Она умерла в отвратительном госпитале с ободранными стенами и тремя десятками человек в одной палате.

Вновь повисло тошнотворное молчание. Ханна повернулась вбок, приподняла тёмные очки, уголком салфетки промокнула намокшие ресницы.

– Извини.

Это было единственное, что Дарья смогла выдавить. Такая болезненная ошибка выбила из головы всё, что хотелось сказать раньше. Даже после тихого угуканья чувство вины не угасло, потому её голос дрогнул:

– Как ты выдержала это совсем одна и без... всякого?

– Когда в одиночку уезжаешь на другой край света в поисках лучшей жизни, моешь посуду в холодной воде в порту, чтобы накопить хоть что-то и уехать, а после получаешь возможность хвататься за все подряд низкосортные кинопроекты и подрабатывать в закусочной, сил и времени на горе не хватает. – Ханна вынула из бокала оранжевую трубочку, положила её на салфетку и допила коктейль чуть ли не залпом, поморщившись от контраста холода и чуть жгучего алкоголя. – Не вспоминаешь ни своего дома и близких, ни минувших радостей и обид. Практически всегда думаешь только об одном – как бы выжить.

– Умно, – губы Дарьи ненадолго сомкнулись вокруг алой клубники, – но жутко. Ты заставляешь меня восхищаться всё сильнее.

– Мама возненавидела бы меня за то, что я приняла предложение Виктора.

– Почему? – Искра удивления мелькнула в глазах морского цвета. – Ты же не дама полусвета, никому не врёшь, не злоупотребляешь алкоголем, не принимаешь наркотики, – она даже не заметила того, как Ханна стиснула зубы от последних слов, – в конце концов, ты ни разу во время выступления не снимала корсет или топ. Ты заинтересовала публику не телом, а мастерством. Тобой восхищаются и тебя любят – не за красоту, доступность и желание угодить, а за то, какая ты есть. Яркая, с характером, но в то же время такая искренняя и настоящая.

– Ты приходишь на каждое моё выступление?

– Я не просто так сказала, что тобой восхищаются.

Наконец глаза высохли, и Ханна позволила себе сдержанно улыбнуться. Даша взмахнула рукой – и этого движения хватило, чтобы через пару минут девушкам принесли по новой порции френча. Танцовщице не давало покоя, почему она почти никогда не видела на клубных вечерах Николая в паре со своей супругой, но всё-таки побоялась задеть подругу, когда их диалог только-только начал уходить от мрачного.

Бокалы задорно прозвенели, легонько ударившись друг о друга; пузырьки разбавленного джином шампанского щекотнули кончик языка. И всё-таки нутро сжалось от так и не заданного вопроса, который действительно интересовал Ханну.

Стукнула входная дверь. Взгляд тут же наткнулся на выпуск «Таймс», но не задержался на нём надолго: женская пытливость не была побалована даже самым крупным названием главной статьи. Пальцы сомкнулись вокруг края желтоватой газеты, и Ханна устало побрела в гостиную, шаркая балетками на низком каблуке. На звук прибежала горничная, ласково спросила о пожеланиях, кивнула в ответ на просьбу сделать молочный кофе и упорхнула на кухню.

Девушка плюхнулась на диван, зажгла лишь торшер – пламени в камине неподалёку хватало сполна, да и оно создавало атмосферу уюта, – подмяла под себя ноги. Совсем скоро вернулась женщина в чёрном сарафане с белым фартучком, бережно поставила на столик блюдце с чашкой. Ханна поблагодарила работницу, и та оставила её наедине.

Порой потрескивали брёвна в камине и шуршал лёгкий бриз. Кофе не взбодрил, напротив, убаюкал. Веки стали слипаться, но любопытство всё-таки пересилило слабость. Она потянулась к стеклянному журнальному столику, отставила на него наполовину выпитый кофе и взяла газету. Прежде всего глянула на дату: апрельский выпуск 1943 года. Всегда приносили только свежие выпуски по утрам. Показалось, что такое мог сделать только Виктор, и догадка сильнее разожгла интерес.

Стоило посмотреть на фотографию в центре страницы, Ханна оцепенела, неосознанно вжалась в спинку дивана. Тревога растеклась по телу, когда в голове пронёсся заголовок, вытянувшийся вдоль всей страницы: «Хладнокровно убивший собственного командира ожидает приговор».

Она боялась обознаться, но страх ещё хоть раз взглянуть на фотографию, холодное выражение глаз на которой пронизывало до самого сердца, был сильнее. Трясущаяся ладонь закрыла мужской портрет, но паника только возросла, когда в статье ниже мелькнуло знакомое имя. Дилан Эшворт.

Ханна не могла поверить тексту, однако воспоминание о нём назойливой, мерзкой многоножкой пробежалось вверх по позвоночнику. Набрав в лёгкие побольше приятного аромата кофе, убрала руку и постаралась найти хоть какое-нибудь отличие этого мужчины, выглядевшего жестоким, от чуткого, вдохновлённого поклонника.

Глаза казались чёрными, а не голубыми. Короткая, едва запечатлённая камерой щетина. Необыкновенно нежные черты лица, которые вряд ли можно спутать с чьими-то. Губы, изогнувшиеся в неестественной, циничной ухмылке.

Отброшенная газета прошуршала в воздухе и шлёпнулась на пол у стены. Будто почувствовав неладное, прибежала горничная – другая, совсем молодая и добрая. Она застала Ханну, когда та пыталась привести беспокойные дыхание и сердцебиение в норму и прижимала чуть вспотевшую ладонь к дрожащим губам.

– Мисс Ковальски, – Берта была местной, потому ей не всегда удавалось правильно выговаривать иностранные фамилии, но голос её был настолько приятный, что то ничуть не раздражало, – что с вами?

– Сделай зелёный чай, – девушка едва не проглотила последний слог, тут же надавила на своё горло. Дыхание спёрло почти полностью. – И потом приготовь тёплую, нет, горячую ванну.

– Конечно, – девчушка с русыми, заколотыми в аккуратный пучок волосами послушно склонила голову и уже чуть не поспешила прочь из гостиной, однако вовремя опомнилась. – Мисс Ковальски, письмо передавали. Просили лично вам в руки, когда мистера Соболева не будет.

Она едва не подавилась от плохого предчувствия, тяжело сглотнула, стараясь унять смесь гадких ощущений.

– Не помнишь, кто и когда передавал?

– Какой-то юноша, не знаю его. Высокий блондин, кажется, немного младше мистера Соболева. Приходил ближе к полудню, через несколько минут после того, как вы с мистером Соболевым уехали.

В голове всплыли обеспокоенные фразы Виктора. Тогда девушка была напугана дотошностью, ревностью и гневом, сейчас же начала понимать, что его интуиция – или простая логика? – как бы жутко ни было признавать, не обманывала.

– Ты ничего не говорила Виктору?

– Что вы! – Удивление горничной было искренним. – Да и он даже не возвращался.

– Давай я прочитаю.

Последние слова дались Ханне с невообразимой тяжестью: ей казалось, что голос вот-вот осипнет от страха. Берта совсем не могла понять, что происходит, потому без лишних раздумий взволнованно подбежала к ней и вручила светло-коричневый конверт.

– Я сейчас чай принесу. Может, что-то из лекарств?

– Не надо ни лекарств, ни чая. Просто горячую ванну с пеной.

Она кивнула вновь, и уже через считаные секунды отдалённо были слышны скорые шаги вверх по лестнице. Ханна протёрла висок и поморщилась, будто от головной боли. Хотелось разорвать конверт и его содержимое в клочья, но всё-таки дамское любопытство порой способно стать губительной вещью. Мгновения, когда шелестел, едва не рвался в нетерпении конверт, казались невыносимо долгими.

Пальцы едва не выронили аккуратно сложенный лист, который рассекали алые буквы. Воздух застрял где-то в горле. Одинокая, умиротворённая гостиная больше не казалась уютным местом: она стала мрачной, холодной клеткой без возможности спокойно дышать.

"Позвольте признаться Вам, Мисс Ковальски, я заметил, как Вы стали избегать меня. Не знаю, что виной тому: моя наглость или Ваша неприязнь? Что бы ни было причиной, я приму с пониманием, только, молю, объясните мне её. Я не хочу терзать ни Вас своей назойливостью, если то Вам немило, ни себя пустыми догадками. Я отстану, как только Вы об этом попросите или потребуете. Не буду оказывать знаки внимания, перестану ходить в клуб мистера Клинова. Но я не могу обещать, что забуду Вас. Вы словно искра на беззвёздном небе, накрывшем этот отвратительный город. Однако я постараюсь.

Навеки покорный и восхищённый Вами,

Эшворт"

Как только взгляд коснулся подписи, рука сжалась – и бумага болезненно зашуршала, скомкалась, скрыв приведшее в ужас послание. Возник соблазн откупорить бутылку красного полусухого и хлебнуть прямо из горла, однако Ханна сдержалась, посчитав это надругательством над великолепным, дорогим алкоголем.

Она накинула на плечи тонкий льняной плед. Её шаги были неуверенны и медленны, точно Ханна старалась прошмыгнуть мимо хищника. Тепло камина манило сейчас, как никогда прежде, будто оно могло успокоить нервы.

Томные секунды девушка наблюдала за тем, как как языки пламени голодно пожирают протянутые им конверт и послание, борются между собой за каждый сантиметр бумаги, которая отчаянно сгорала. Ханна не знала, что сподвигло её к такому действию: ненависть к поклоннику или страх стать его жертвой, верность Виктору или боязнь даже представить, что будет, если он узнает об этом письме. Но чувствовала, что поступает верно.

Она понадёжнее укуталась в мягкий плед, повернулась в сторону панорамного окна, из которого открывался вид на роскошный сад. И устремила свой взор на чёрное небо. Небо без звёзд.

VII

Вечернее небо заволокла мгла, и именно тогда Лос-Анджелес оживал. Светлые улочки, наполненные рутинной беготнёй, загорались яркими вывесками и фонарями, становились свидетелями множества любовных и светских интриг. Этот город питался сплетнями и богатым спектром противоречивых эмоций.

Глубокий зал наполняли вспышки фотоаппаратов, сияние стразов и органзы, завистливый шёпот, критика и восторг. Парфюмы, красивейшие модели и роскошь модного показа смешались в дурманящее амбре. Цоканья каблуков заглушались ритмичной музыкой, в такт которой стучали взволнованные сердца.

Белые лучи прожекторов преследовали девушку, обращая всё внимание исключительно на неё. Она сияла молодостью и красотой, её платье – золотом сатина. Её уверенная, чёткая походка была безупречна. Действительно достойна модного дома Соболева.

Каплевидные золотые серьги с сапфирами сверкнули, когда руки элегантным взмахом откинули назад локоны и тут же улеглись на талии. Ханна, не прекращая широко улыбаться, приложила пальцы к нижней губе и увела взгляд в сторону, позволив фотографам поймать великолепный кадр. Позирование длилось недолго, но его было предостаточно, чтобы вызвать ажиотаж.

Взгляд зацепился за давно знакомого гостя, занявшего место в лучшей секции – Николая Александровича. Осознание своей славы и обожания порой ударяло в голову так, что будто земля из-под ног уходила, потому Ковальская не смогла удержаться от порыва подмигнуть Клинову. Человеку, благодаря которому она заполучила то, о чём мечтала.

Какой ценой – уже не столь важно. Ведь ей восхищаются.

Соболев хлопает два раза – и следующая модель уже спешит на свой выход, когда Ханна только-только возвращается. Теперь он не следит за грациозной походкой блондинки на подиуме: та его ничуть не интересовала. Рука Виктора цепляется за запястье, на котором слегка болталась тонкая золотая цепочка; он тянет девушку на себя и соприкасается своими губами с её, даже не придав никакого значения моделям неподалёку. Ханна отпрянула чуть назад и наигранно возмущённо ахнула:

– Помаду размажешь.

– Разве это единственное, – его руки плавно оказываются на талии, чуть смяв блестящую ткань, – что тебя сейчас волнует?

– А что меня должно волновать?

Она игриво, якобы непонимающе хлопает ресницами. В карих глазах обоих заиграли блики озорства. Виктор не отвечает, лишь тянется вниз, почти смыкает их губы вновь, однако танцовщица совсем легко, вовремя поворачивает голову, из-за чего поцелуй оказывается на тёплой щеке, оставив на ней совсем бледный, обрывистый след от помады. Прежде чем мужчина успел среагировать, Ханна ловко выскользнула из его рук; поймав игривый, неудовлетворённый взгляд, она лишь послала воздушный поцелуй и ускользнула в гримёрную, чтобы стереть нечёткий след от чужих губ.

Ханна повернулась к зеркалу одним боком, затем другим. Сложила ладони на животе, задрала ногу и изящно согнула в колене так, что позолоченная шпилька чуть не коснулась бедра. Непроизвольно раздался довольный смешок.

Казалось, простое белое платье с глубоким разрезом на левой ноге и оголённой спиной, однако оно идеально сидело на её фигуре. Слегка небрежный, но очаровательный пучок, из которого выбивались совсем мелкие чёрные пряди, обнажил её точно лебединую шейку. Пунцовая помада оказалась выигрышным вариантом.

Это платье – мечта молоденьких кокеток, которые заглядываются на глянцевые страницы, и зависть возрастных дам в изысканных ресторанах – было только её. Сшитое на заказ, под определённые параметры, из идеально подходящей для такого фасона ткани. Мимолётное удовольствие, испытываемое при получении нескончаемых щедрых подарков, сейчас было совсем другим. Больше походило на злорадство.

Знакомый силуэт мелькнул в глубоком отражении пустой мастерской. Ханна не стала оборачиваться, через зеркало следя за тем, как заворожённо Виктор приближается. Когда удалось разглядеть его глаза, стало ясно: он доволен. И своей работой, и красотой девушки.

– Действительно твоё платье.

Мужчина приблизился так, что его грудь соприкоснулась с обнажёнными лопатками; его ладони нашли женскую талию. Взгляд скользил снизу вверх, наслаждаясь каждым изгибом тела и тем, как фасон идеально подчеркнул все достоинства фигуры. После Виктор посмотрел на возлюбленную через зеркало, теперь только на её лицо. Молодое, свежее, удовлетворённое таким долгожданным подарком.

Ханна тянется к нему за поцелуем, но он придерживает её подбородок; та смотрит с недопониманием, и он обратно поворачивает её голову к зеркалу.

– У меня есть ещё один подарок. Как дополнение.

Пальцы совсем ненадолго покинули её кожу. Жемчуг трёхъярусного ожерелья обвил шею, улёгся на острых ключицах. Как только Виктор застегнул новое изделие, Ханна коснулась украшения, глядя на него с восторгом. И вновь порыв нежности и благодарности нахлынул на неё. Она уложила пальцы на его щёку.

– Спасибо.

И после этого короткого шёпота поцеловала. Сама. Он сходил с ума от её поцелуев и даже сейчас, когда их ждали гости для продолжения великолепного светского вечера, не думал ни о чём другом, позволил себе забыться в желанной, высшей награде. Требовательно прижал к себе за талию, но покорился: позволил ей смять его нижнюю губу, целовать так, как хочется ей.

– Я уже забыл, насколько прекрасно ты умеешь благодарить.

– Тебе так важно простое «спасибо»?

– Нет. – Теперь же улыбнулся он. С нарочно оставленными яркими отпечатками женских губ, с счастливым, пусть и мелким блеском в глазах, Виктор был совсем другим. Таким живым. – Это всего лишь звук. А действия говорят намного больше и правдивее слов.

Ханна поняла его намёк. Если раньше она мечтала о признании, то сейчас уважение и роскошь, ювелирные изделия и постоянно обновляющийся гардероб стали рутиной – настолько скучной, что стали восприниматься как должное. Почти всегда она забывала, кто именно обеспечил ей это. Кто зарекомендовал Николаю Александровичу – казалось бы, совсем спонтанно, когда Виктор мог выбрать любую более узнаваемую девушку, – кто был бесконечно щедр на дорогие подарки, немалая часть которых совсем скоро превращалась в позабытый хлам, стоило моде вытеснить какой-то фасон, материал или цвет.

Омерзительное чувство гордыни внушило самоосуждение и отозвалось коротким головокружением, но даже его оказалось достаточно, чтобы колени подогнулись. Ноги едва держали. Верной опорой стало тело Соболева; Виктор крепко, почти властно сжал женскую талию.

– Ну что ты? – Его сухие губы коснулись виска и опалили ухо размеренным дыханием, вызвав короткую и вместе с тем неприятную дрожь. – Пойдём. Гости уже заждались.

Пальцы разжались. Виктор отпустил Ханну и сразу же предложил свой правый локоть. Она глубоко вдохнула и постаралась забыть про самобичевание. Вместе с ним ускользнуло и осознание окружения.

Казалось, будто кадры происходящего обрывались и сменяли друг друга. Мысли были заняты мечтами, которые раньше казались прекрасными и достижимыми, но теперь стали нереальными. В этом мире не было места грёзам. Есть только холодный расчёт, который не подвластен каждому.

Блеск платьев и шорохи дорогих тканей напоминали о дешёвой, грубой униформе безвольной горничной. Кругом – сплошной немецкий, который вызывал отвращение. Ханна возненавидела его с начала войны и даже пожалела о том, что когда-то с удовольствием учила.

Работа на вилле врага была физически проще, чем в пыльном, душном цеху, но психологически гораздо тяжелее. Постоянно выдавленная улыбка, которую сменяли неконтролируемые слёзы, стоило оказаться наедине. Маска глупенькой, покорной девочки, знавшей только родной язык.

Её желание свободы было слишком велико. Пожалуй, никто даже подумать не мог, что так рваться на волю, будучи готовой рискнуть собственной жизнью, вообще возможно для одинокой девочки, оказавшейся взаперти за тысячи километров от дома.

Молоденькая красавица никому не внушала чувства опасности, ей доверяли, просто потому что знали, что она априори ни на что не способна. Даже когда юный курьер столкнулся с ней в коридоре, выронив папку так, что та ненароком раскрылась, а листы бумаги разлетелись, он не обратил внимания на звон медного подноса, ударившегося о пол: он смотрел только на девочку, тут же опустившуюся на колени.

Он не видел, как она сгребала разбросанный материал, складывая листы в ровные стопки. Он видел её растерянность; пусть она смотрела только в пол и молчала, на её лице так и читались извинения.

Юноша, очарованный её непорочной красотой и ухоженностью, что было поразительной редкостью в те годы, тоже опустился на пол и принялся помогать, без разбору складывая документы в папку и судорожно извиняясь на немецком.

Пока курьер был занят, девчушка наскоро сунула пару первых попавшихся листов под поднос, валявшийся неподалёку, и после протянула незнакомцу свою стопку. Он, поражённый нежностью, сиявшей в её карих глазах, под ярким светом роскошной люстры казавшихся янтарными, тяжело сглотнул и медленно принял листы, будто ненароком коснувшись её пальцев, но руку отнял быстро. Её кожа, когда-то нежная, огрубела от постоянной работы.

Осознав, что позволил себе слишком многое, юноша подскочил, взглянул на папку. Чудом не повредилась. Даже сейчас он не столько думал об огромной ответственности и о том, что в случае чего отвечать головой именно ему. Он заворожённо смотрел вслед девочке, убегавшей куда-то наверх и прижимавшей чуть поцарапанный поднос к своей груди.

Неожиданной гостьей на мероприятии оказалась Дарья. Нередко Ханна пыталась распутать интригу с её отсутствием на практически всех светских мероприятиях – по крайней мере, на большинстве из тех, которые посещала Ковальская, – но все догадки оказывались тщетны: не было ни улик, ни доказательств, ни готовности спросить об этом у Клиновой.

Задумчивый взгляд застрял на Дарье. Поражала её сегодняшняя скромность: броские украшения, пышные горжетки, яркие открытые одежды заменены элегантным чёрным платьем в пол, небольшими серебряными серьгами-кольцами и изящной бриллиантовой подвеской. Такой сдержанностью она, напротив, произвела фурор, но более мирный, полный уважения и принятия её как супруги уважаемого человека, а не как светской красотки. Такого количества взглядов и обсуждений, как прежде, ей никто не уделял.

И всё-таки любопытство настолько замучило Ханну, что она, приподнявшись на цыпочки, потянулась к уху Соболева:

– Я тебя ненадолго покину.

Равнодушие Виктора поразило: он тут же молча высвободил свой локоть и затерялся в толпе, с улыбкой принимал поздравления с очередным успешным модным показом и охотно сменял одну непринуждённую беседу на другую с несметным множеством личностей, которых Ханна едва знала.

Проглотив унижение, она быстро направилась к супружеской паре, однако почти сразу же была вынуждена остановиться.

– Мисс Ковальски.

Это был мужчина средних лет, обиду на которого хотелось забыть сразу же. Тот, кто преградил путь к осуществлению детской мечты и погрузил жизнь в мрак. Разговаривать с ним совершенно не хотелось, но в свете этикет был превыше всего.

– Моё почтение, – как бы она ни старалась говорить легко и приветливо, в голосе сквозила неприязнь, – мистер Блэквуд.

– Разрешите украсть вас. Обещаю, ненадолго.

Мужчина предложил свой локоть, однако Ханна его не приняла, а скрестила ладони на груди, показывая, что предстоящая беседа ей удовольствия не доставит. Он постарался скрыть возмущение: рядом оказался официант с подносом, потому Блэквуд непринуждённо подхватил с него флюте шампанского и сделал два небольших глотка.

– Поздравляю вас. Вы были прекрасны на этом показе. Великолепный дебют на подиуме, – мужчина равнодушно склонил голову к правому плечу, оглядев белое платье снизу вверх, – как и ваше новое платье. Подарок мистера Соболева?

– Давайте сразу к делу. Честно сказать, я была занята.

Мужчина раздражённо хмыкнул и опрокинул в себя шампанское, коротко шмыгнул. Ханна приложила пальцы к губам, скрывая улыбку: такое глупое, абсурдное поведение в высшем обществе рассмешило.

– Я предлагаю вам главную роль.

– Откажусь.

– Вы даже не послушали про сюжет.

– У меня всё равно нет времени. – Ханна скучающе увела взгляд в сторону, поправив мешавшуюся прядку. – Репетиции, выступления, показы. Сами понимаете.

– Понимаю, Мисс Ковальски. Я не тороплю. Этот проект только на начальной стадии разработки, он почти долгосрочен. Обдумайте моё предложение.

– Проекты, в которых я участвую, тоже долгосрочны.

Триумф накрыл танцовщицу. Она помнила до сих пор, как с горящей в живых глазах надеждой пришла на пробы второстепенной роли в фильме Блэквуда. Помнила неожиданное непрошенное прикосновение к колену, когда те сидели друг напротив друга и беседовали. В ответ дёрнула ногой, накрыла колено ладонью – но это ему ничуть не помешало продолжить начатое. Подскочила со стула, напрямую отказала получать роль желаемым образом, настойчиво напомнила о своём сценическом таланте – и получила лишь самую грязную брань, смешанную с угрозами.

Бездарность.

Никогда не получишь даже последнюю роль в низкосортном кино.

Не достойна сцены.

А сейчас он сам пришёл к ней, сам стал просить. Злорадство стало завладевать девушкой. Она гордо подняла подбородок. Даже на каблуках Ханна была ниже режиссёра, однако оба ощущали, что смотрит на него свысока.

– Совсем никак не получится уделить время съёмкам? Гибкий график возможен.

– Увы. Это всё, что вы хотели обсудить?

Наблюдая его глубокое отчаяние, она позволила себе улыбнуться уголками губ. Выждав несколько секунд ради приличий, вежливо – не без наслаждения своеобразной местью – попрощалась, развернулась, сделала несколько шагов в сторону своей подруги, как вдруг сзади донеслось:

– Глупые вы, женщины! Сами же потом подавитесь своей гордостью.

Изначально Ковальская не желала превращать неприятную беседу в публичный конфликт, но сейчас захотелось закончить это дело ярко, по-бунтарски, что бы это ни значило дальше. Окружающие ахнули: даже не обернувшись к мужчине, она подняла руку вверх – нарочно, чтобы все видели – и вслед за этим кольцо сверкнуло на среднем пальце, показанном Блэквуду. Тотальное безмолвие воцарилось в зале, но лишь на считаные мгновения: униженный, режиссёр выругался себе под нос, разбил пустое флюте о пол и покинул мероприятие. В ароматном воздухе повисло осуждение, но не в сторону Ханны. Бросить даме такую колкость на виду у всех, ещё и после этого покинуть мероприятие в кругу уважаемых лиц – какой скандал!

Но ей было всё равно. Уже не сдерживая самодовольную улыбку, она подобрала крупную клубнику с фруктовой тарелки. Стараясь сделать это как можно непринуждённее, она огляделась по сторонам, но уже нигде не было Дарьи. Злость на Блэквуда заставила сжать правую ладонь в кулак настолько, что кожу зажгло от давления ногтей.

Скучающий взгляд ненароком остановился на Викторе, который только что закончил очередной короткий диалог. Тогда Даша забыла обо всём: казалось, даже о том, что находилась в присутствии мужа. Её рука соскользнула с локтя Николая, и она побежала бы в центр зала, если бы Клинов не ухватил её за запястье. Всё произошло настолько быстро, что он ненароком сдавил кожу супруги так, что на ней наверняка в скором будущем появится небольшой синяк.

– Дашенька, ты куда?

Она быстро перевела отчаянный взгляд на мужчину, однако Николай уже успел за ним проследить. Возмущение было мастерски подавлено.

– Душно, Николай Александрович.

Клинов кивнул, но не отпустил: напротив, сам взял её за локоть. Грубо, что дама на миг забыла, как дышать, а в глазах блеснул истинный страх.

– Позволь, я проведу.

Однако оба прекрасно знали: это была не просьба или предложение, а указ. Даше захотелось дёрнуть рукой, чтобы высвободить её из крепкой хватки; Николай, будто прочитав её мысли, разжал пальцы и как ни в чём не бывало подставил свой локоть. Дарья покорно, но неохотно взялась за него. Как бы ни хотелось, она не смогла удержаться от соблазна обернуться, взглядом отыскав Виктора в толпе вновь.

VIII

Неоновый свет сиял на гладкой коже танцовщиц, сверкал в пьяных глазах гостей, переливался клубами сигаретного дыма, который устремлялся вверх к потолку и, не успев достичь его, растворялся в медлительном джазе. Мужчина пустил глупую шутку и сам же посмеялся с неё, вжал папиросу в стеклянную пепельницу; Ханна заставила себя коротко хихикнуть из вежливости. Почему-то сейчас смущение особо давило на тело. Нетрезвый взгляд из раза в раз возвращался к зоне декольте, и девушке хотелось закрыть грудь обеими руками; вместо этого она сжимала кожу на внутренней стороне бедра, почти не замечая боли. Терпкий запах табака неприятно щекотал нос. Общество этого мужчины явно было неприятным, но он заказывал один тумблер виски за другим, потому Ханна покорно терпела.

Чем больше клиент закажет, тем больший бонус получите.

Она давно не гналась за щедрыми гонорарами: незачем. Они не удовлетворяли нескончаемые пожелания, а Виктор делал это запросто и охотно. Давал даже больше, чем ей хотелось.

Она путалась среди парфюмов, уже не понимала, когда какой аромат будет уместен, а потому всегда спрашивала у Виктора. Нескончаемые оттенки помад даже даме казались одинаковыми. Платьев, перчаток, платков было настолько много, что не все из них хоть раз были увидены обществом. Долгие минуты Ханна не могла определиться, какие туфли обуть на этот раз. Каждый образ стал маской, и Ханна затерялась в их множестве.

Всякие подарки перестали доставлять ту мнимую радость, которую она когда-то выплёскивала объятиями, поцелуями и благодарностями за такую щедрость. Музыка на каждой пластинке уже не позволяла отвлечься и насладиться мечтательным листанием новейших глянцевых журналов. Реплику любого даже смутно знакомого человека легко можно было предугадать.

Всё становилось таким скучным, что едва удавалось вспомнить, что именно произошло сегодня или вчера. Каждый день идентичен. Ничем не отличается от минувших.

С каждым новым глотком алкоголя мужчина выглядел всё дурнее, и от этого зрелища, несуразных разговоров и долгих взглядов стало мерзко. Последней каплей оказалось неожиданное прикосновение к ляжке. Большие, неприятно мокрые пальцы едва успели забраться на чулок; Ханна возмущённо подскочила со стула.

– Вам пора.

Она старалась говорить спокойно и убедительно, но голос дрожал от отвращения и злости. Посетитель промямлил что-то неясное в ответ, и на Ханну нахлынула волна омерзения и отчаяния. Она совсем не понимала, что предпринять, но кто-то осторожно взял её под локоть.

– Вы сильно пьяны. Расплачивайтесь и уходите, иначе у вас будут неприятности.

Ноги едва не подкосились. Хотелось верить, что голос просто похож, но профиль этого человека невозможно было не узнать. Он внушал ужас тревожными мыслями, заставлял просыпаться в поту.

– При всём уважении, – в ответ на невнятную угрозу Дилан изо всех сил сжал правую руку в кулак, сдерживая подступивший гнев, – вы не имеете права домогаться до сотрудниц ресторана. Мне позвать охрану или владельца?

Незнакомец затих на несколько секунд; казалось, тумблер вот-вот расколется в его побелевших пальцах. Через мучительные мгновения он всё-таки грязно выругался себе под нос, бросил на стол несколько купюр, даже не подозвав к себе официанта и не попросив счёт, встал и уплёлся прочь. Ханна постаралась высвободить руку из осторожной хватки, и Дилан покорно отпустил её, однако тут же предложил свой локоть. Галантно, но в то же время настойчиво.

Страх прилип к телу, покрывшемуся мурашками, и скрутил живот изнутри. Хотелось убежать прочь. Она смотрела на юношу снизу вверх, с приоткрытым ртом, даже не замечая, насколько тяжело становится дышать. Всё вокруг будто перестало существовать: больше не было слышно гула бессмысленных разговоров и подлых сплетен, не сновали вокруг официанты с подносами напитков и изысканных блюд, не убаюкивал нежный джаз.

Ковальская случайно посмотрела прямо в его глаза – и то оказалось ошибкой: в их глубине сияла тусклая надежда, пробравшая насквозь и внушившая жалость. Дрожащие пальцы всё-таки протиснулись вперёд и сомкнулись вокруг неожиданно крепкого локтя; Эшворт улыбнулся в ответ. Совсем легко и сдержанно – настолько, что танцовщица, как бы ни пыталась, не нашла в этом намёка на угрозу.

"Что я творю? – сердце гоняло кровь настолько бешено, что едва не тошнило от страха. – Почему Виктор работает именно тогда, когда он так нужен?"

Тело становилось ватным; Ханна оступилась и едва не подвернула ногу, пока её вели к столу. Размеренный голос ничуть не успокоил; вежливость, с которой Дилан приглашал присесть и отодвигал стул, казалась лживой, но всё-таки убаюкивало осознание своей безопасности хотя бы здесь, в ресторане Николая, на публике.

– Мисс Ковальски, выпьете со мной?

– Я на работе.

Кажется, Дилан понял не нежелание, а скорее обоснованный страх делить с ним бутылку красного вина, потому настаивать не стал.

– Мне необходимо объясниться перед вами. – Эшворт отпил немного алкоголя, настраиваясь на долгожданную беседу. – Полагаю, своей навязчивостью я смутил вас, и я не спорю, что виноват. Вы имеете право не отчитываться передо мной, а я не могу осудить вас, даже если вы разорвали или сожгли моё письмо.

Ханна едва не поперхнулась. Недавно она не могла поднять свой взгляд на лицо собеседника, не то с опаской, не то заворожённо разглядывала его руки – крупные и сильные, вместе с тем красивые и ухоженные. Но сейчас она не удержалась и посмотрела прямо в его глаза вновь, вспоминая его пустой, но в то же время леденящий душу взгляд с фотографии на первой полосе. Глаза были такого же цвета тёмной лазури, но что-то изменилось в том, как мужчина смотрел на девушку. Лояльно, с пониманием, даже благоговейно.

– Дилан, мне известно о вашем прошлом.

В голове пронеслась целая сотня мыслей, и из-за такого потока Дилан только поджал пухловатые губы, не придумав, как бы ответить потактичнее, на долгие мгновения увёл взгляд в сторону пустующей сцены. В том, как побледнели его напряжённые костяшки, угадывались потерянность и безнадёжность.

– Не посчитаете невежливым, если спрошу, откуда?

– Пресса помнит всё.

– Вот как. – Фотограф откинулся на спинку своего стула, задумчиво и ненадолго укусив нижнюю губу. Он не мог позволить себе взглянуть на своего кумира после такого. Стыдно. – Как бы желта пресса нынче ни была, она сказала правду. Мне бы хотелось оправдаться перед вами, но я понимаю, что не имею права ни на ваше внимание, ни на сочувствие, ни тем более на прощение.

Неожиданно нагрянуло молчание, несуразное и некомфортное. Хотелось ляпнуть хоть какую-нибудь глупость, лишь бы не находиться в тишине между ними.

– Надеюсь, мои, вернее, ваши лилии долго радовали ваш глаз. – Дилан улыбнулся с заметной горечью и чувством лёгкого стыда за такую спонтанную и нелепую речь.

– Мне никогда не дарили их, – ранее бледные от страха щёки слегка порумянили, стоило вспомнить о понравившемся букете, – но вы угадали. Это мои любимые цветы.

– Они очень похожи на вас. Такие же изящные и нежные. Знаете, что символизируют белые лилии?

Девушка отрицательно покачала головой.

– Невинность. Вы само воплощение чистоты. Будто ангел, спустившийся в этот город. «Город Ангелов» без ангелов – не считая одного, конечно – звучит...

– Льстиво.

– Поэтично и в то же время правдиво.

– Ну что вы. – Ханна накрутила небольшую прядку смоляных волос на указательный палец и почти сразу отпустила. В этом чуть смущённом действии скользило лёгкое кокетство.

– Поймите, я не смею льстить или лгать вам.

Дилан накрыл своей тёплой ладонью хрупкую женскую, будто то могло убедить её в правдивости мужских слов. Та медленно, будто нехотя высвободила свою кисть и, не найдя, куда лучше её деть, положила на почти голое колено. Мужчина понимающе сцепил свои пальцы в хрупкий замок.

– Слышал, что вы недавно стали новой моделью в модном доме Виктора Андреевича.

Интрига сверкнула в глазах девушки. Нередко её любопытство становилось неугомонным до тех пор, пока не будет удовлетворено.

– Позвольте побыть наглым. – Дилан протянул девушке картонную визитку молочного цвета. На ней алели фамилия и номер домашнего телефона. – Если вдруг понадобятся услуги фотографа.

Ханна охотно приняла визитку. Пальцы коротко дрогнули, и это мелкое, незначительное действие она списала на переживания из-за недавнего конфликта. Добро улыбнулась в ответ, сунула картонку в лиф корсажа, этим действием чуть не засмущав собеседника.

– Наверняка понадобятся. Думаю, скоро обращусь.

Показалось, будто кто-то наблюдает за ними уже долгое время. Ханна устремила в глубь зала свой взор, зацепившийся за мужчину в чёрном костюме и шляпе. Они будто встретились лицом к лицу; до того неприятное ощущение, точно всё тело окатили холодной водой. Незнакомец на прощание приподнял и опустил обратно поля шляпы и тут же растворился в толпе.

– Прошу прощения, – с этими словами Ковальская наскоро встала из-за стола. Появилось неконтролируемое желание догнать загадочного человека, пусть она и не знала, что именно хочет спросить у него. Но это было невозможным: он уже скрылся из виду.

– Мисс Ковальски, – Дилан виновато окликнул девушку, будучи уверенным в том, что она не обернётся. Но она это сделала. По животу горячим потоком растеклась надежда. – Мы бы могли поужинать или хотя бы просто выпить кофе?

– Дилан, у меня есть любимый человек.

– Я знаю. – Выражение его лица оставалось невозмутимым. – Это не свидание.

– А что же тогда? – Заинтригованная, Ханна едва сдержалась, чтобы не сесть обратно.

– Мне бы хотелось пообщаться с вами, возможно, обсудить будущую фотосессию.

И всё-таки оба прекрасно понимали, что речь идёт о самом настоящем свидании, пусть даже если коротком и скромном. Но они пытались скрыть это друг от друга: Дилан – за абсолютным спокойствием, Ханна – за проникновенной улыбкой.

– Может быть, я позвоню вам.

– Я буду ждать.

Дилан не то вежливо кивнул, не то склонил голову в знак покорности; Ханна одарила его совсем тихим смешком на выдохе и побежала на высоких каблуках туда, откуда совсем недавно её потревожил чей-то силуэт. Но загадочного мужчины там уже давно не было; не удалось отыскать его, даже выскочив на пусть и ночную, но живую, сияющую огнями и весельем улицу.

Тело накрыла жуткая усталость, но сон никак не шёл. Дело не в утреннем майском солнце, едва пробивавшемся сквозь плотные бордовые шторы: виной тому были мысли. Назойливые, противоречивые: пугающие, постыдные и вместе с тем сладостные. Они внушали неясное чувство, ранее неизведанное девицей, казалось бы, уже достаточно взрослой для такого.

Сейчас в постели казалось невыносимо одиноко, как никогда прежде, хотя Ханна нередко предпочитала уединение. Несовместимость того, что своими поступками и словами вызывал Виктор, нередко заставляла сторониться, навевала недоверие. А сейчас хотелось льнуть. Ощущать прикосновения и поцелуи, слышать искренние комплименты и жаркие слова.

Но не его. Мысли занимал другой человек. Тот, который тревожил и вместе с тем интриговал, оказывал знаки внимания. Стоило сомкнуть веки, как мгла развеивалась тут же: перед глазами мелькало знакомое лицо, которое теперь привлекало. Глаза казались загадочными, неповторимые черты – манящими. Сознание воссоздавало его голос точь-в-точь – и он был подобен ангельскому.

Ханна пыталась отогнать неправильные мысли прочь, приняв уже вторую дозу снотворного, однако они становились только навязчивее. Тогда было решено сдаться и наконец-то позволить жаждущему разуму продолжить приятную пытку.

Пальцы медленно провели вниз по бархатной подушке, будто по крепкой мужской груди, после к ней прижалась щека. Указательный палец вырисовал на мягкой поверхности нечто похожее на символ бесконечности. В памяти всплыл запах лёгкого, приятного девичьему нюху мужского парфюма. До того подходящего Дилану, что Ханна была готова поклясться: этот запах исключительно его. Никому он не может подходить так, как подходит ему.

Она перевернулась на спину и уставилась в потолок. В голове проносились все его речи, комплименты, стихотворные строки, принадлежащие одной лишь ей. И улыбка озарила распаренное после горячего душа лицо.

Возник соблазн позвонить ему, и противиться тому было невозможно. Подскочив с кровати, девушка распахнула дверцы объёмного гардероба, накинула первый попавшийся пеньюар, прогремела вешалками, извлекла из-под ткани с золотыми стразами заветную визитку. Взгляд зацепился за аккуратный почерк; его изящная размашистость поражала, завлекала. От того, как стук кнопок домашнего телефона эхом проносился по просторному залу, в волнении подрагивали ноги. Гудки, вопреки ожиданиям, были совсем коротки. Не дав мужчине ответить, Ханна протараторила:

– Доброе утро, Дилан.

Послышался счастливый смешок, напомнивший замешательство. Такое, которое возникает, когда призрачная, уже потухшая надежда воплощается в явь. Было слышно, как юноша крепче вцепился в трубку обеими руками, прижимая её к лицу и будто не веря своим ушам.

– Мисс Ковальски...

– Энни.

Имя сорвалось с её губ неожиданно, и то заставило неловко улыбнуться. Будто она позволила фотографу нечто сокровенное, что никому никогда прежде не разрешала.

– Энни, – имя, ещё и в ласковой форме, прозвучало совсем по-новому. Мягким шёпотом, взбудоражившим необычные чувства. – Признаться, я даже мечтать не мог, что вы позвоните так скоро.

– Не смущайте меня ещё сильнее.

– Неужели такие простые слова способны смутить вас?

Танцовщица опёрлась локтем о журнальный столик, склонившись над телефоном. Из-за такой позы пряди упали на лицо; Ханна коротко подула, но то никак не помогло. Тогда она заправила непослушные волосы за ухо. Кокетливо, будто общалась с Эшвортом тет-а-тет и этот жест значил многое.

– Не каждое раннее утро я звоню поклоннику, знаете ли.

Ханна не видела, но чувствовала, как Дилан улыбается. Повисло резкое, оттого до жути неловкое молчание. Оба уже не раз представляли этот разговор по телефону, точно заучили, что будут говорить, но сейчас весь сценарий вылетел из головы. Странное чувство, когда всё идёт не по плану, но в животе, напротив, только застревает тепло. Девушка, поймав себя на этом, перехватила трубку сильнее, но всё так же молчала.

Дилан уловил лёгкий конфуз почти сразу, потому попытался разбавить безмолвие:

– Моё предложение всё ещё в силе?

– Не знаю, Дилан, не знаю. – Предугадав мысленный вопрос мужчины, Ханна пояснила сразу: – Всё это так странно.

– Не смею торопить или заставлять, Мадонна.

Такое простое слово, одно лишь обращение, вернее, его холод и властность каждый раз заставляли чуть ли не вздрагивать. Но сейчас оно звучало так восхищённо, так чисто и высоко, что его можно было посчитать лучшим комплиментом. Ханна пустила короткий смешок, который был чем-то похож на совсем тихий, жаркий выдох.

– Как вы представляете наше свидание?

– Вряд ли это свидание. Мистер Соболев ведь...

– Тем не менее, ваше предложение действительно больше смахивает на свидание. Нет-нет, не извиняйтесь. Я спрашиваю лишь из женского любопытства.

Дилан замолчал на несколько секунд. Похоже, закрыл глаза, сделал долгий, глубокий вдох, пытаясь вообразить сладостную картину до мелочей.

– В роскошном ресторане. На столе тёмно-изумрудная скатерть, бронзовый канделябр с тонкими свечами. Любое блюдо, которое вам будет угодно, на большой тарелке молочного цвета, а к нему – бокал красного или белого вина. Где-то неподалёку играют на чёрном рояле, а музыканту тягуче подпевает блондинка в фиолетовом платье, пайетки на котором сверкают под софитами.

– У вас великолепное воображение. Не боитесь встретить кого-нибудь из света в подобном месте?

– Вы правы, это действительно необдуманно с моей стороны.

– Я знаю одну закусочную. Там великолепные хот-доги и волшебные милкшейки, но скверноватый кофе и ободранные диваны.

– Звучит ностальгически и в то же время отвратительно.

– И в этом есть свой шарм.

Смешок одновременно слетел с уст обоих; вместе с ним раздался и неясный шум на улице. Девушка дёрнула штору и увидела капот автомобиля, ловко заезжавшего в гараж. Виктор вернулся. Адреналин пробежался по всему телу, уколол кончики пальцев и подогнул колени.

– Я перезвоню когда-нибудь.

Как бы ни хотелось услышать ответ, танцовщица моментально, но тихо положила трубку, оправила штору и на цыпочках побежала на второй этаж, затем – в спальню, накрылась одеялом чуть ли не с головой, кулаками потёрла глаза, стараясь придать им заспанный вид. Мужские шаги вверх по лестнице озарили ранее тихую, почти безжизненную виллу. Сердце бешено билось о грудь.

IX

– И всё-таки какой же это фарс, а не жизнь. – Дарья ненароком неприлично громко стукнула ложкой о чашку, пока раздражённо размешивала два кубика сахара в чае.

Ханна лишь молча отхлебнула свой американо, однако её взгляд так и выражал безоговорочное согласие. Жизнь в софитах, поддельные улыбки, тщательно обдуманные реплики, бесконечная погоня за личной выгодой – всё это давно опротивело. Новые коллекции на глянцевых обложках повторяли друг друга, дорогие парфюмы больше не придавали уверенности и не казались изюминкой в образе, изысканные блюда застревали в горле.

Лос-Анджелес ярок, но своим блеском он ослепляет, выжигает шрамы, уродует всех без разбора, тушит веру.

– Даш, раз уж ты сказала о фарсе...

Ханна поставила свою чашку, тихонько звякнув ей о блюдце, задумчиво поправила укладку. Вопреки приличиям, она поставила локоть на стол, подпёрла подбородок ладонью. Долго смотрела на то, как Дарья продолжает отстранённо размешивать уже давно растворившийся сахар, но опомнилась, когда дама отвлекла от размышлений:

– Так что?

Последние дни её мучили воспоминания о тёплом юношеском голосе, бесконечные комплименты. Богатое воображение уже давно вырисовывало нежные моменты непозволительной близости: свидание в ресторане, медленный танец под размеренный джаз, приличный и красивый флирт. Его руки аккуратно, но надёжно держат женскую талию, а девушка поправляет серо-бежевый галстук. Их взгляды – небесный и медовый – сомкнуты, и этот долгий, тесный зрительный контакт кажется едва не интимнее долгого поцелуя.

И каждая такая мысль отзывалась болью в сердце и упрёками совести. Было стыдно думать о таком. У неё есть другой мужчина, в то время как мечты занимает фотограф, поначалу смутивший своей наглостью и напугавший назойливым поведением.

Первое впечатление оказалось обманчивым. Дилан предстал перед Ханной не типичным богемой, а человеком, способным вдохновляться, искренне любить – как девушку, так и своё дело.

Она боялась доверять свой секрет не только другим людям, но и даже себе. Поначалу пыталась скрыть от себя зарождающиеся чувства, прибегая к самообману, затем попыталась затмить их ненавистью: вспомнила слова Виктора о подозрительной навязчивости, за которой может скрываться жажда крови. Но Дилан был ангелоподобен. Тогда постаралась внушить себе, что с фотографом не может быть устойчивого совместного будущего. Однако роскошь порой настолько душила, что казалось, будто счастье действительно можно найти даже в старой заплесневелой комнатушке, если рядом будет любимый человек.

А потом всё-таки мысленно призналась, что соблазн узнать этого человека слишком велик. Приняв это, она поймала себя на мысли, что готова открыться Дарье, к советам которой прислушивалась всегда. То ли потому что действительно считала её хорошей подругой, то ли из-за их похожего положения – Ханна не знала.

– Только никому.

– Ты же знаешь, всё всегда остаётся между нами.

– Мне кажется, что меня интригует один человек.

Искры сверкнули в глазах Дарьи, и она наконец-то положила чайную ложечку на блюдце, заинтересованно поддалась вперёд.

– А теперь поподробнее.

Ханна смущённо улыбнулась, на несколько секунд увела взгляд в сторону окна, за которым жил своей спокойной рутиной полуденный Лос-Анджелес.

– Он фотограф.

– Да ладно, – Даша не смогла сдержать заговорщицкую улыбку, – неужели Джонс?

– Нет. Признаться, не настолько известный.

– Романтик?

– Стихи посвящает. Надо отдать должное, он очень красиво пишет.

– Как-то миссис Морган рассказывала мне, что её муж подарил на годовщину сборник собственных стихов, которые посвятил ей.

– Да ну нет же, – Ханна пустила короткий смешок. – Эшворт.

– Не слышала о нём, – Дарья замешкалась на несколько секунд, будто и правда вспоминала, где бы могла слышать о нём.

– Я тоже раньше не знала его.

Её мысли путались, она хотела рассказать всё сразу, но не знала, с чего начать. Однако мечтательный, влюблённый взгляд говорил сам за себя.

– Ты хоть сходила с ним на свидание?

– Он приглашал, но я сомневаюсь, что стоит. Ведь Виктор...

– У тебя есть его номер?

– Да, мы уже созванивались на днях.

– Больше не говорили?

– Нет.

– Ну так чего уж медлить? – обычно спокойная и сдержанная, сейчас Даша была активной. И Ханне была приятна её заинтересованность, в которой даже сквозило желание помочь подруге. – Звони и соглашайся, когда Виктор будет на работе. Я в случае чего прикрою, скажу, что у меня гостишь.

– Я не знаю, нужно ли. Наверняка рано или поздно всё вскроется.

– Лучше сделать и в будущем пожалеть, чем не сделать и пожалеть о несделанном. – Шуточный настрой улетучился сразу. Её тон был действительно серьёзен, что сразу стало ясно: Дарья прекрасно знала, о чём именно говорит. – Так ты будешь счастлива хотя бы в те минуты забвения, когда будешь вспоминать о минувшем. А иллюзия мечтаний обманчива: их не было и уже никогда не будет.

– Очень красиво сказано. – Ханна задумчиво постучала подушечками пальцев о стол. – Даже боюсь спросить, сама ли познала такое?

Что-то переменилось во взгляде Дарьи. Она обернулась, взглядом выискивая официанта; тот подошёл через несколько секунд.

– Мне, пожалуйста, брауни.

Ханна поразилась такой любви к сладкому, однако сразу после этого смекнула: было задето больное место подруги. Она тихо извинилась и в знак понимания вновь отвернулась к окну. Еле слышимо тикали настенные часы неподалёку, медленно отбивая секунды, едва сложившиеся в минуту.

– Ещё давно я очень любила одного человека, – Клинова заговорила неожиданно, словно гром грянул среди ясного неба. – Вернее, люблю до сих пор, но тогда я позволила себе побыть счастливой хотя бы недолго. Николай Александрович застукал нас. С тех пор у меня нет ни доверия мужа, ни возможности поговорить с любимым. Только воспоминания, сбережённые письма с признаниями и равнодушие со стороны обоих мужчин.

Ханна молчала долгие секунды, переосмысливая сказанное.

– Почему Николай Александрович не бросил тебя?

– Он был так воспитан: измена жены происходит, если муж не может удержать. Для него было бы унижением принять происходящее и поступить так, как поступают все, поэтому, когда пошли сплетни, Николай Александрович просто пустил слух о том, что через меня смог договориться с тем человеком об очень выгодных условиях сотрудничества. Великолепные дамы, как правило, усыпляют бдительность мужчин, а потому все безоговорочно поверили в исключительно деловую почву наших отношений.

По мере рассказа руки дрожали всё сильнее, поэтому Дарья закурила, выдохнула дым в сторону.

– Скандал казался неизбежным, но после нового правдоподобного слуха мгновенно утих, и тема сошла на нет. Никого не интересуют былые интриги. Все гонятся за свежими. Это как мода: когда появляется что-то новое, все сразу переключаются со старого, и так до бесконечности.

– Если бы ты знала, что всё вскроется, поступила бы иначе?

– Нет, – Даша ответила твёрдо и без секунды заминки, – потому что тогда я действительно была счастлива. Кажется, впервые за всю свою жизнь.

Она смотрела на чёрную пепельницу так отстранённо, что создавалось впечатление, будто она рассказывала чужую историю, до которой ей не было дела.

Ханна каждый раз поражалась стойкости этой дамы, даже оправдала множество зависимостей. Ей казалось невозможным не прибегать к вредным привычкам с такой жизнью; Ковальская даже призналась себе, что на её месте предпочла бы выпить смертельную дозу снотворного, но не проживать каждый день во мраке, утешая себя тёплыми воспоминаниями о мимолётном минувшем.

Задумавшись, Даша застыла в элегантной позе, только мундштук заметно дрожал в её руке, и дым из-за этого вырисовывал в воздухе мелкие хаотичные завитки. Ханне хотелось вырвать её из этого пугающего состояния, однако она не знала, как стоит это сделать, а потому лишь молчала, усугубляя чувство вины за начатый разговор.

Однако Клинова, сама опомнившись, резко дёрнулась, мигом затушила едва выкуренную сигарету и, так и оставив чёрный мундштук на столе, поднялась из-за стола, случайно прогремев ножками кресла о пол.

– Извини, я вернусь через пару минут.

И прихватила сумочку, оставив за собой шлейф вишнёвого парфюма, боли и множества вопросов. Ханна тяжело вздохнула, откинулась на мягкую спинку, прижала ладонь ко лбу. Сочувствие к Дарье и вина за затронутую щепетильную тему прогнали по всему телу дрожь. Через долгие секунды она заметила, что пятка стучит о пол в таком же темпе, в котором бьётся неугомонное сердце.

Как ожидалось, Клинова немного задержалась; позабытый остаток чая в чашке уже успел остыть. Когда она села, костяшкой указательного пальца протёрла чуть покрасневший нос, тихо шмыгнула. Руки перестали дрожать, а взгляд стал чуть более мутным, хоть тоска так и не сошла с лица. Ханна без единого слова поняла, зачем именно дама отходила.

– Прости.

– За что? – Не сдержавшись, Дарья приложила подушечки пальцев к кончику носа, шмыгнула ещё раз и обрывисто выдохнула через рот.

– За напоминание об этом.

– Во-первых, ты не знала, – Дарья поправила короткую чёрную перчатку на правой руке, – во-вторых, если бы я не хотела, не рассказывала бы. Сейчас тяжело, но выскажусь – и станет легче. А ты считай это как совет-предупреждение.

– Я не могу просто взять и бросить Виктора. Бросив его, я брошу всё, о чём мечтала долгие годы.

– Можешь, если захочешь.

– Тогда почему ты не развелась с Николаем Александровичем?

– Тут всё сложнее.

Дарья потянулась за сумкой, вновь выудила оттуда пачку, на которой красовалась дама с сигаретой. Без лишних раздумий Ханна накрыла своей ладонью женскую, прося не злоупотреблять вредными привычками. Дарья покорно убрала сигареты и одним глотком допила прохладный сладкий чай.

– Если рвать, то только росток. Мы связаны не только гражданским браком. – Клинова три раза глухо стукнула ногтями по столу, глядя в свою пустую чашку. – Мы повенчаны.

– Как же вы смогли, если...

– Так мы венчались здесь. Мои родители переехали сюда после революции, однако традиции остались российскими. Не зацикливайся на этом. Просто беги из высшего света. Положение женщины в нём ужасно, даже если у тебя есть слава. Здесь всё решается за тебя.

Ненависть и отчаяние трещали в голосе Дарьи, лёгкий тремор пальцев постепенно возвращался. Всё это было невыносимо, а курение и употребление наркотика настолько приелись, что едва успокаивали в минуты тревоги.

– Я очень хотела ребёнка и хочу до сих пор, потому что так я могла бы посвятить себя хотя бы ему. Но у молодой супруги другое предназначение – быть украшением, предметом гордости своего мужа. Только когда появляются первые морщины и уголки губ начинают опускаться, жена уходит на иной план, а её роль меняется: она становится обязана родить наследника. И так по кругу: поколения меняются, а взгляды и традиции – нет.

– Это не может продолжаться вечно.

– Не отрицаю, что мы с Николаем Александровичем застряли в обычаях Российской Империи. Но это не значит, что такого не существует сейчас. В высшем обществе – а оно везде одинаково – такое осталось и останется надолго, если не навсегда. Чем больше власти у человека над другими, тем меньше он властен над собой: верх берут приличия и нормы. Но я не могу винить Николая Александровича за это – он так воспитан с малых лет. Для него это естественно, будто для доброго человека – понимание, что надо помочь потерявшемуся ребёнку.

И вновь девушек настигло молчание, которое ненадолго потревожил лишь официант, принёсший Дарье десерт. Без аппетита она отковыряла чайной ложкой небольшой кусочек брауни.

У Ханны было множество причин верить Клиновой. Разум подсказывал, что она говорит правду, однако сердце надеялось: кто-то же всё равно остаётся счастлив и независим.

Так не может продолжаться вечно: страх смерти и невыносимый голод были давно забыты. Однако призраки прошлого следовали по пятам.

Как бы Ковальская ни была готова открыться Дарье, окончательно она принимала решения лишь после воспоминаний о родителях. Мысленно спрашивала себя, как бы они, добрые и когда-то по-настоящему счастливые люди, поступили бы. Если бы война не разлучила их. Маленький, но ценный серебряный крест хоть и лежал где-то на дне ювелирной шкатулки, но был надёжно спрятан. Пусть и не охранял, однако подсказывал, и Ханна действительно верила. В трудные минуты целовала его, шепча мольбы помочь и направить.

Чем глубже Ковальская осмысливала несчастье собеседницы, тем чаще её мысли посещал назойливый вопрос, уже давно не дававший покоя. Когда Дарья равнодушно подобрала ложкой кусочек десерта, Ханна не выдержала.

– Даш, не будет ли уже слишком, если я задам тебе ещё один вопрос?

– Не будет. – Приготовившись отвечать, она отложила столовый прибор на большую плоскую тарелку.

– Если дама «украшает своего супруга», то почему тебя почти не видно в свете?

– Потому что моим любовником был Виктор.

Чашка кофе едва не выскользнула из дрогнувших пальцев. Пустой взгляд застыл на лице Клиновой – настолько несчастном, что аж злость подобралась к горлу.

– Как ты можешь так невозмутимо говорить об этом, при этом жаловаться?

– Я понимаю твои эмоции. Но всё не так однозначно.

– Что мне ещё слушать, Даш? – Ковальская едва держалась, чтобы не выйти за рамки этикета прямо на глазах посетителей и сотрудников кафе. – Банальные оправдания, что всё это было случайно? Или если это было до меня, значит, не за что винить?

– Мне ничего не нужно от Виктора. Я не надеюсь на его чувства и не стремлюсь их вернуть. Я просто хотела поговорить с ним и попрощаться по-человечески.

– Именно поэтому ты открылась мне тогда, на вилле Николая Александровича? Чтобы заполучить доверие и, воспользовавшись этим, подобраться ближе к Виктору?

– Не буду врать, поначалу это было так. – Дарья смиренно сложила свои ладони на животе. – Однако потом я действительно увидела в тебе подругу, и у меня больше не было в мыслях сделать что-то через тебя. Иначе я бы не рассказывала тебе об этом.

Этого признания хватило, чтобы окончательно вывести танцовщицу из себя. Она подскочила с кресла, попутно роясь в сумочке.

– Спасибо за правду. – Купюры оказались практически на центре стола. – Считай, что я угостила.

Демонстративно подкинув локоны, она развернулась и ушла прочь, даже не попрощавшись. Дарья тяжело вздохнула; она смотрела вслед подруге даже тогда, когда за ней закрылась входная дверь.