Read the book: «Договор пустоты. Книга первая. Голос, который ушёл»

ПРОЛОГ

Холод он помнил. Как мёрзли ступни на каменном полу. Тепло ушло давно, и сейчас он уже не понимал, замёрз ли насмерть или просто перестал отличать.

Вместо рук – дым. Попытался сжать правую в кулак. Пальцы прошли сквозь ладонь.

Трон стоял перед ним, огромный, из чего-то серого, похожего на кость, но тёплого на вид. Внутри шевелились лица – десятка два, не больше. Они смотрели без интереса. Одно лицо, крайнее, скосило глаза. Не на него – просто дёрнулось.

Он столько лет здесь просидел. Держал. Поток чужого – смех, детство, последний выдох. Всё шло через него. Сперва тошнило, потом привык.

А потом пришёл детский смех. Откуда-то с севера, чистый, звонкий. И он вдруг вспомнил, что такое радость. Не свою – чужую. Внутри треснуло.

Он встал. Пошатнулся, попытался опереться о стену – рука прошла насквозь. Забыл.

Пошёл к Трону. Лица ожили, повернулись к нему. Одно, почти стёртое, подняло руку. Он знал его. Не помнил имени, но знал. Тень улыбнулась – так, как улыбается собака, которую долго не кормили, а теперь позвали.

Он сделал последний шаг. Трон раскрылся, там было чёрное. Лица поплыли к нему, толкаясь. И среди них – лицо. Не сына. Его собственное. Молодое. То, которое он забыл.

Он закричал – беззвучно, потому что голоса уже не было. Его рвало изнутри, выплёвывало самого себя. Трон перемалывал – мокро, хрустко. Не кость. Что-то другое.

В какой-то момент он перестал быть. Просто кончился. Трон выплюнул на пол туфельку – детскую, стоптанную, в слизи. И всё стихло.

Эдвард открыл глаза оттого, что в груди засвербело. Не больно – скорее, как будто туда залез холодный палец и пошевелил.

Он сел на кровати. Спустил ноги. Пол ледяной. За окном серый рассвет. Море молчало. Чайки ещё не орали.

Встал. Надел сапог. Второй сапог порвался – пришлось заматывать тряпкой. Пока мотал, уронил нож. Выругался. Поднял.

ГЛАВА 1. ХОЛОД

ГЛАВА 1. ХОЛОД

Он проснулся оттого, что Дэвин дышал ему в плечо.

Тёплое, частое дыхание. Ребёнок во сне всегда дышал слишком быстро. Боялся не успеть. Эдвард лежал на спине, смотрел в потолок. Трещина от прошлогоднего шторма всё ещё змеилась от печи к окну. За окном темно, но море уже серело. Чайки молчали.

Он не шевелился. Дэвин спал, поджав колени к груди. Пальцы сжимали край одеяла. Так, будто держал что-то важное. Эдвард знал – это всего лишь одеяло. Всё равно смотрел на эти пальцы.

Когда он вырастет, будет сжимать так же. Только уже не одеяло.

Он не знал тогда, что будет сжимать ракушку.

Они вышли на берег, когда солнце ещё не поднялось. Дэвин нёс удочку – слишком длинную, она волочилась по песку. Эдвард шёл сзади. Вёдра, наживка. Море спокойное, серое, без ряби. Дэвин остановился у кромки воды, посмотрел на горизонт.

– А там есть что-нибудь? – спросил он, не оборачиваясь. – За морем?

– Острова, – сказал Эдвард. – И города. Но туда не ходят.

– Почему?

– Там пусто.

Дэвин подумал.

– А мы поплывём когда-нибудь?

Эдвард не ответил сразу. Смотрел на воду. На чайку, которая кружила над головой. На следы от сапог на мокром песке. Знание: ответ должен быть правильным. Ребёнку нужна надежда. Сказать «нет» – Дэвин перестанет ждать. Сказать «да» – будет ждать. Оба варианта вели к одному.

– Поплывём, – сказал он. – Когда я заработаю лодку.

Дэвин кивнул. Как будто это само собой разумеющееся. Пошёл дальше по берегу. Эдвард смотрел ему в спину. Рыжая макушка. Лопнувший рукав куртки, который он обещал зашить уже вторую неделю.

Я не знаю, как заработать лодку. Я не знаю, как вообще что-то заработать, кроме этого дня, который я проживу с тобой.

Они сидели на камнях. Дэвин рисовал на обрывке бумаги: человечек с палкой, солнце, лодку. Солнце он нарисовал круглым, жёлтым, с ровными лучами. Эдвард смотрел, как он выводит линии. Внутри что-то сжималось. Не больно – так, будто кто-то взял его сердце в кулак и не сжимал, а просто держал.

– Пап, – сказал Дэвин, не отрываясь от рисунка, – а что такое Трон?

Эдвард замер. Чайка перестала кружить. Море затихло.

– Кто тебе сказал про Трон?

– Старый рыбак. Ульф. Он говорил с Хенриком, а я слышал. Он сказал, что если заплатить Трону, можно всё получить.

Эдвард смотрел на сына. Пальцы, испачканные углём. Рисунок: человечек стоит у лодки, держит палку. Море серое, спокойное.

– Трон, – сказал он медленно, – это камень. Большой камень. Никто его не видел. Просто говорят, что он есть.

– И он даёт всё?

– Он ничего не даёт, – сказал Эдвард. – Он только берёт.

Дэвин поднял глаза. Серые, как у него самого.

– А что берёт?

Эдвард не знал, как объяснить. Сам не до конца понимал. Знал только: Ульф однажды приходил с берега с пустыми глазами и перестал смеяться. Хенрик каждый вечер смотрит на свою жену, которая молчит, и не спрашивает почему. Столб на холме иногда светился по ночам.

– Всё, – сказал он. – Он берёт всё, что у тебя есть. Даже то, чего ты не знаешь.

Дэвин посмотрел на свой рисунок. На человечка, который держал палку.

– А если у меня ничего нет? – спросил он.

Эдвард взял его за руку. Ладонь маленькая, холодная, с угольной полоской на пальце.

– Тогда он не придёт.

Он соврал. Знал: Трон приходит и к тем, у кого ничего нет. Именно таких он и любит. Им нечего терять – значит, заплатят даже то, чего не знают.

Дэвин не спросил больше. Дорисовал солнце, лодку, человечка. Эдвард смотрел на рисунок. Я никогда не покажу ему Трон. Никогда не расскажу, что он рядом. Буду врать всю жизнь, если надо.

Он врал.

Через год Дэвина забрали. Через два года Эдвард пошёл к столбу и впервые приложил ладонь к тёплому камню. Он не знал тогда, что отдаёт. Знал только: нужно идти.

Но то утро, на берегу, когда Дэвин ещё дышал ему в плечо, когда чайки молчали, а море было серым, – это утро он запомнил. Не рисунком. Не разговором. А тем, как Дэвин сжал его руку и не отпускал, пока не взошло солнце.

Эдвард не знал, что это будет последнее утро, когда он чувствовал тепло.