Read the book: «До последней строки»

Глава 1

14 августа, 1349 год

Колёса выбивают дробь – раз, два, три… пауза. Раз, два… будто сбившийся пульс, а где-то под днищем что-то дребезжит — будто карета жалуется на дорогу. Она подбрасывает нас на ухабах – вверх, вниз, вверх, вниз – монотонно и безжалостно, и перо, в очередной раз, небрежно царапает страницу этого дневника. Ума не приложу, что писать и зачем это нужно — но он писал, а значит, должен и я. Кто знает, не станут ли эти строки уликой, когда придёт время отвечать?

В дороге мы уже десятый день, и неизвестно, сколько ещё предстоит ехать. В этой карете слишком мало воздуха. И слишком много взглядов. На последней остановке я случайно услышал, как возчик шептал другому: «В Лондоне уже тысячи лежат. На улицах, говорят, трупы неделями не убирают». Картина сама начала вырисовываться в моём сознании – тела вдоль дороги, как дорожные указатели, отмечающие путь в ад. Часть пейзажа. Мы едем туда. Выбора нет.

Недавно мы проезжали мимо деревни. На многих воротах домов — красные кресты, знак чумы. Поля пустые, будто кто-то стёр с земли всё живое. И мне кажется, что следующим сотрут меня. Трава рассыпается в пыль от малейшего ветра. Деревья согнулись, их ветви свисают, касаясь сухой земли, царапая её, будто сами отчаялись. В воздухе висит тяжесть. Ни птиц, ни мух, ни запаха цветов – только тишина, которая пугает сильнее крика. Небо опустилось так низко, что, кажется, вот-вот коснётся крыши кареты — то ли тучи, то ли смрад, не разобрать – тяжёлое, свинцовое, безнадёжное. В ноздри проникает едкий запах — запах дыма, горелого и удушливого. Не костра, а чего-то другого: горелого, удушливого. И крик – короткий, пронзительный, полный первобытного ужаса. Он разорвал тишину, как зверь.

Меня пронзает холод, хотя воздух душен и неподвижен. Зажмуриваюсь, пытаюсь сосчитать до десяти. В ушах всё равно стоит этот крик.

Под маской совсем не видно глаз, но я чувствую скользящий по мне взгляд моего попутчика — мистера Освальда. Всё утро он с восторгом рассказывал о своём визите во Францию и сокрушался о том, что творится сейчас. Он говорит о балах и винах, а я думаю о том, сколько людей умерло за время нашего пути. Киваю ему в ответ, делаю вид, что слушаю, а про себя молюсь: «Замолчи хоть на минуту!»

Наконец он умолкает — и я снова берусь за перо. Черкаю строку – пусть чернила сохранят то, что память норовит стереть.

Я — Пьер, француз, доктор, прибывший сюда, чтобы помогать людям. Прибыл на корабле из порта Кан в Портсмут, оттуда прямиком в Лондон — помогать людям. Звучит благородно. Но правда куда сложнее.

Может ли Освальд что-то подозревать? Его взгляд порой слишком внимателен, словно он пытается меня разгадать. Десять дней в пути с этим болтуном — испытание не из лёгких. И сбежать некуда.

Англия, моя Англия разорвана на части, а Лондон — моё спасение. Большой город – лабиринт улиц, где можно исчезнуть, стать тенью среди теней. Костюм сидит слишком идеально. Это тревожит. И всё же я часто ловлю себя на мысли: это не моё. Порой мне кажется, будто я забыл что-то важное. Или, может, намеренно стёр из памяти? Но стоит задать себе прямой вопрос, как мысли путаются, разбегаются, как крысы при виде света. Освальд, напротив, кажется мне слишком собранным. Его собранность пугает. В нём столько уверенности – а во мне её нет ни капли. Как только подвернётся удачный случай – я сбегу дальше. Я буду придерживаться плана.

Взгляд Освальда задерживается на мне. Дольше, чем нужно. Маска скрывает моё лицо, но я чувствую, как он изучает линии моего силуэта, запоминает движения, будто ищет несоответствия. Будто знает о моих планах.

15 августа, 1349 год

В этих краях темнеет быстро, хоть и лето на дворе. Сумерки наваливаются внезапно, будто кто-то задул свечу. Мы остановились на ночлег в какой-то придорожной гостинице — если это заведение вообще можно так назвать. Стены покрыты пятнами, похожими на высохшую кровь, воздух густой от запаха прелости, плесени и чего-то кислого. Спал урывками, то и дело просыпаясь от собственных мыслей, скрипа кровати, чьих-то тяжёлых шагов за стеной.

Утром Освальд, как ни в чём не бывало, принялся рассказывать о каком-то парижском театре. Мне оставалось лишь кивать и поддакивать. Его голос звучит слишком бодро для этих мест, для этого времени. Кто знает, быть может он привык вечно кочевать с места на место и ничто не беспокоит его сон.

Мы снова уселись в карету, слышу хлыст возчика и ржание лошади — снова в путь. Освальд сидит напротив меня. Длинный чёрный плащ, маска, кожаные перчатки — ухоженные, но с едва заметными пятнами от зелий. Руки человека, который видел смерть, но старается её не замечать.

По дороге встретили похоронную повозку. Четыре тела, небрежно накиданные друг на друга, прикрыты мешковиной, но из-под неё торчат голые ноги — одна в старом башмаке, другая босая. Возчик перекрестился и прибавил ходу. Освальд на мгновение замер, его маска чуть повернулась в сторону повозки, но он тут же отвёл взгляд и продолжил прерванную фразу о французских винах. Его голос слегка дрогнул, будто скрывая скорбь, а я не мог оторвать взгляда. Сколько их уже так провезли по этим дорогам? Тысячи? Десятки тысяч? Я уже видел, как смерть наступает на пятки. Она не разбирает, кто перед ней. И теперь она снова рядом, только в другом обличье.