Read the book: «Деревенские каникулы»

«Деревенские каникулы»

Валентина Гамоля

2026г. Астрахань

Часть 1. Горячий хлеб и котята

Сегодня я купила дочерям две буханки серого, горячего хлеба с Трусовского хлебозавода. Он стоит неподалёку от нашего дома, и это самый большой и популярный хлебозавод в Астрахани. Не всегда удаётся поймать тот самый момент, когда хлеб только-только из печи: нужно выбирать время, следить, когда привозят свежую партию, ловить этот запах ещё на улице. Но сегодня время сошлось.

Мы стояли у прилавка, и девочки нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Старшая, шестнадцатилетняя, изо всех сил старалась казаться взрослой и равнодушной, но я замечала, как у неё чуть подрагивают пальцы, когда она тянулась к краю буханки. Десятилетняя и вовсе не скрывала восторга.

— Мам, ну давай скорее! Я хочу прямо тут откусить! — выпалила она, подпрыгивая на месте.

Я улыбнулась и покачала головой:

— Дома. Сначала домой.

Мы сели в мой «Солярис», и запах горячего хлеба тут же заполнил салон. Он был такой густой, тёплый, хлебный, что даже воздух будто стал плотнее. Дочери вдыхали его с удовольствием, а я ловила себя на том, что улыбаюсь просто от этого запаха. В нём было что-то из детства — не просто аромат выпечки, а ощущение, что сейчас всё будет хорошо.

Пока мы ехали, я смотрела на дорогу и думала, что они, мои девочки, не поймут одной простой вещи: в моём детстве хлеб был вкуснее. Не потому, что зерно было лучше или рецепт другой, а потому, что он был частью большого, медленного дня, где каждая мелочь имела значение. Но как объяснить это, когда им хочется просто съесть кусок и побежать дальше по своим делам?

Когда мы приехали, дочери сразу бросились на кухню.

— Можно, я сама отрежу? — спросила младшая, уже хватаясь за нож.

Я мягко остановила её:

— Сначала руки. Обязательно руки.

Они обиженно вздохнули, но пошли мыть. А я осталась на пороге кухни, чувствуя, как этот запах снова тянет меня назад — в то лето, когда мне было семь.

Я ждала их на кухне, и вдруг поняла, что хочу сделать одну вещь — ту самую, которую делала моя бабушка. Раньше я никогда не повторяла этого при детях, потому что это казалось слишком странным, слишком «деревенским». Но сегодня рука сама потянулась к буханке. Хлеб уже немного остыл по дороге, его можно было держать, не обжигаясь. Я взяла его и… разорвала руками. Прямо посередине. Из разрыва тут же пошёл лёгкий пар, и этот момент — когда горячий воздух вырывается из хлеба — был как маленький фокус.

Дочери замерли. Они смотрели на меня с недоумением — будто я сделала что‑то запретное. Я улыбнулась и протянула каждой по куску хлеба.

— Ешьте так, как в моём детстве, — сказала я, и в собственном голосе услышала лёгкую ностальгию.

Младшая дочь откусила кусок тёплого хлеба и сказала:

— Как вкусно! И никакого масла не нужно, когда хлеб такой свежий, тёплый…

Про котят… Младшая дочь снова попросила рассказать историю из моего детства в деревне — например, про то, как я стирала котят. Хоть девочки и слышали эту историю уже не один раз, им всё равно нравилось её слушать. Им очень нравились все истории про мои деревенские каникулы — про бабушку, про самовар, про дуб и качели под ним. Каждый раз они ловили каждое слово, будто слышали всё впервые, и в их глазах загорался тот самый детский восторг, который я так хорошо помнила.

— Ты правда их на верёвке сушила? — снова спросила младшая, будто проверяя, не придумала ли я эту деталь в прошлый раз.

— Правда, — кивнула я, улыбаясь.

И вот тут я начала вспоминать всё заново, будто это было вчера.

В то утро бабушка ушла на наш участок пропалывать картошку. А мне она оставила дрожжевое тесто и домашний творог со сметаной — чтобы я испекла ватрушки. Мне было семь, и я очень хотела всё сделать правильно. Я раскатывала тесто, лепила ватрушки, складывала их в алюминиевый таз, заливала сметаной, пока они были горячие, и накрывала сверху вафельным полотенцем, как учила бабушка. Получилось много, и когда я закончила, мне вдруг стало нечем заняться.

А у кошки Маруси было шесть слепых котят. Они ютились в деревянном ящике, который бабушка обустроила под старым, огромным дубом. Этому дубу было уже лет восемьдесят, если не больше. Под ним всегда собирались все: там стояли лежачие качели, там было прохладно даже в самый жаркий день.

Маруся не очень охотно пускала меня к котятам, но выбора у неё не было: я всё равно подходила, гладила их, пыталась считать лапки. И в какой-то момент я заметила, что по ним ползают блохи. Это был непорядок. Совсем непорядок.

У нас в то время не было никаких специальных средств. Но дядька, который работал в пожарной части, приносил бабушке мыльное средство в пластиковых бутылках — его использовали для стирки белья. Я знала, где оно стоит. И я решила: котят нужно помыть.

Я взяла большой алюминиевый таз из бани, пошла к колонке и набрала полтаза воды. Хоть и было лето, вода из колонки была очень холодной. Я поставила таз на лавку, чтобы вода хоть немного согрелась на солнце. А сама пошла пить чай с ватрушками.

Самый вкусный чай в нашем доме всегда был из самовара. В его середину нужно было закладывать нарубленные топором пни или спиленные ветки. Особенно хорошо горели ветки вишни — они давали лёгкий сладковатый запах, который смешивался с ароматом чая. Я знала: скоро вернётся бабушка, усталая после картошки, и её нужно будет накормить и напоить.

Рядом лежали ветки, которые мы недавно пилили. Я быстро набрала их, кое-что сломала руками, чтобы влезло в топку, налила воду в самовар, закрыла крышкой. Потом подожгла щепки, засунув туда скомканный лист из бабушкиного журнала «Колхозница». Огонь разгорелся, и я подумала: «Пусть горит. Бабушка скоро придёт, а у меня ещё столько дел».

Вода в тазу на лавке уже немного согрелась. Я развела в ней мыльное средство — два колпачка от крышки бутылки, как делала бабушка. Всё тщательно перемешала рукой, и вода покрылась густой пеной. Пора было купать котят.

Одного за другим я брала слепых, ещё не открывших глазки котят и опускала в мыльный раствор. Они пищали, но я говорила себе, что делаю доброе дело. Потом, чтобы они быстрее высохли, я подвесила их за хвостики на бельевую верёвку, натянутую между деревьями, и закрепила прищепками. Маруся ходила под ними и громко мяукала.

— Марусенька, ну что ты такая беспокойная? — говорила я ей.

— Котята хоть и кричат, но ты представь: высохнут — и какие чистые станут!

Но тут я увидела, что к калитке уже подходит бабушка. В руке у неё была тяпка, лицо усталое, но спокойное. Только когда она увидела котят, висящих на верёвке, она бросила тяпку и побежала к ним.

Забор у нас был деревянный, с большими промежутками. Бабушке он был примерно до груди, а мне, семилетней, нужно было встать на носочки, чтобы выглянуть наружу. Я смотрела, как она снимает котят, укладывает их обратно в коробку под дубом, гладит Марусю, шепчет что-то успокаивающее.

А я стояла и возмущалась:

— Они ещё не высохли!

— Им ещё висеть!

— А Маруся могла бы и не мяукать, а подождать!

Бабушка долго меня ругала. Она говорила про осторожность, про то, что с животными так нельзя, что я могла им навредить. А я доказывала, что сделала доброе дело, что мыла их хорошим средством и что у них теперь красивая шёрстка. Я искренне верила в свою правоту.

Потом она посмотрела на самовар, из которого шёл уже только маленький дымок. И вдруг остановилась. Подошла ко мне, обняла крепко-крепко и прижала к себе. И эти объятия спустя почти сорок лет всё ещё со мной. Они дороже любого другого воспоминания.

После этого бабушка сполоснулась в летнем душе, а я, пока она не видит, схватила тяжёлый самовар за две ручки, расставила ноги, подогнула колени и потащила его в летнюю кухню. Я хотела сделать ей приятное. Хотела, чтобы она пришла и увидела: чай уже готов, ватрушки ждут, всё хорошо.

Я достала чашки с блюдцами, заварила свежий чай и стала ждать. Когда бабушка вошла, мы сели пить чай с моими ватрушками. Она хвалила их, говорила, что получились очень вкусные. И мы как будто забыли про стирку котят. На тот момент.

А сейчас, когда мне уже за сорок, эта история известна всем. Мои дочери при каждом удобном случае вспоминают её и смеются. А мне иногда хочется сквозь землю провалиться. Но я думаю: пусть уж эта история будет написана. Пусть узнают все. Может, тогда мне будет не так стыдно.

Не успела я закончить рассказ, как младшая дочь снова заёрзала на стуле, глаза у неё горели, будто внутри зажгли маленький фонарик.

— Мам, мам! — потянула она меня за рукав.

— А расскажи про самый большой аквариум! Ну тот, подо льдом! И про таз икры, про арбузы, про раков… И про Ирину с Ильёй!

Старшая закатила глаза, но я‑то видела: она тоже слушает, просто старается казаться взрослой. А я улыбнулась, потому что знала это нетерпение: когда хочется сразу всё, и ни одной истории не пропустить.

Я пододвинула к себе чашку, сделала маленький глоток — чай уже остыл, но всё равно был уютным. И сказала спокойно, будто ставила невидимые камешки на дорожку, чтобы не сбиться с пути:

— Хорошо, расскажу. Только всё по порядку.

Часть 2. Первое сентября

Август подходил к концу, а значит, пора было собираться в школу — в мой первый класс.

Приезжая на лето к бабушке, я всегда приезжала худенькой, а к концу лета заметно прибавляла в весе — на домашнем твороге со сметаной и простокваше. Бабушка к концу лета либо шила мне что-то новое, либо ушивала одежду с чьего-то плеча. В этот раз кто-то передал красивую школьную форму, но она была не по размеру. Бабушка её ушила под меня, оставив небольшие запасы на вырост, навязала разных белых воротничков, накрахмалила их до хруста и научила, как их менять на школьной форме. Я была такая довольная, чувствовала, что первого сентября стану самой красивой.

Тридцатого августа мы с тётей Ириной — младшей сестрой моей мамы — поехали в город. Сумки были огромными. Ирина жила с нами в городе, пока училась в медицинском колледже. От посёлка Аллайский до станции Дельта нужно было идти пять километров по дороге, которую будто специально снимали для старых военных фильмов: глиняная, неровная, она вела прямо через степь. Если дорога была сухая, пройти по ней было легко. Но если накануне прольёт дождь, глину размывало, и ноги приходилось буквально вытаскивать из липкой жижи — идти становилось очень тяжело.

Сумки казались неподъёмными: в них была не только одежда для школы, но и, по ощущениям, половина бабушкиного огорода — фрукты, овощи, ягоды, а ещё сметана, молоко, творог и, конечно, рыба. Бабушка попросила соседа, чтобы тот подвёз нас до станции на тракторе. Ох, как же мне нравились такие поездки! Трактор грохотал, подпрыгивал на кочках, а я сидела на железном борту, крепко держась за край, и чувствовала себя почти героиней приключения.

Первого сентября я пошла в школу в свой первый класс — в белых гольфах, новых туфлях и в том самом красивом школьном платье. Мои светло‑русые длинные волосы были разделены на две части и собраны в два хвоста; на каждом хвосте красовался большой белый бант. Я была невероятно счастлива. Мама дала мне с собой целый бумажный рубль — на сладкую вату, мороженое или что-нибудь ещё, что я захочу. Учительница с классом планировала пойти в парк, но после уроков я не пошла туда: решила сэкономить и вернуть деньги маме.

Придя домой, я аккуратно повесила красивое платье на спинку стула — ни в коем случае нельзя было испачкать или порвать его. А потом, оставшись в трусиках, белых гольфах, новых туфлях и, конечно, с теми самыми белыми бантами, побежала гулять во двор. Там мы с ребятами веселились и бегали до самого вечера.

В какой-то момент ко мне подошёл незнакомый мужчина. Оказалось, он был фотографом из какого-то журнала. Он спросил, можно ли меня сфотографировать, и уточнил, в каком доме я живу. Я согласилась и показала пальцем на наше окно. Тогда он взял соломенную шляпу у мальчишки Димки, накинул её мне на голову так, что она прикрыла полголовы и закрыла только один бант, и начал щёлкать затвором. Потом он ушёл, и я быстро про него забыла.

Спустя несколько дней вечером в дверь позвонили. Это был тот самый фотограф. Он принёс несколько фотографий с моим изображением — в разных форматах. Поговорил с мамой, спросил разрешение напечатать снимки в журнале и ушёл. А эти фотографии у меня хранятся до сих пор.

Началась учёба, но она оказалась совсем не такой, как я себе представляла. Нужно было сидеть за партой, слушать учителя, делать уроки… Я очень ждала каникул. В классе был один мальчик, который во время урока постоянно лазил между партами и не хотел слушать учителя. Мне так хотелось делать то же самое — бегать, прятаться, смотреть, что там под соседней партой. Но я терпела, терпела изо всех сил: очень не хотелось, чтобы на меня ругались.

Учительница, Ирина Дамировна, была очень доброй и понимающей. Она сразу придумала для нас особенный ритуал: предложила приносить фантики от заграничных жвачек, если у кого-то они есть, и складывать их в красивую коробку, которую она специально подготовила. Тот, кто лучше всех закончит четверть, сможет забрать эту коробку с фантиками к себе до конца следующей четверти — чтобы играть с ними и беречь. И мы с радостью это делали. Коробка постепенно наполнялась, и этот маленький ритуал мы повторяли до конца третьего класса.