Read the book: «Чужая»

Глава 1

Погорелая

Девушка лет двадцати трёх судорожно собирала вещи, небрежно скидывая их в багажник старенького отцовского пикапа. Дрожащими руками она забросила последнюю коробку на заднее сиденье и отправилась в путь, бросив прощальный взгляд на опустевший дом. Однако уезжала она не с облегчением и даже не с тоской — она уезжала в страхе, то и дело поглядывая на уже довольно внушительный живот. Последние три года её жизни прошли в сплошных тревогах и страхах. Теперь же она решила исчезнуть. Скрыться. Уехать туда, где её никто не знает и, главное, никто не найдёт. Не найдёт он.

Три года полиция лишь разводила руками. Заявление принимали, но дальше канцелярии дело не пошло. Каждый раз ей говорили: «Жди», но ждать больше было нельзя, с каждым днём она была на шаг ближе к смерти, а внезапная беременность усугубила ситуацию. Тогда она решила действовать самостоятельно. Единственным верным решением казалось одно: уехать. Родить ребёнка одной, снять жильё и зажить спокойно, устроившись на простую работу — в магазин или хотя бы уборщицей, откладывая деньги на образование сына.

Выехав из города, девушка долго петляла по дорогам в неизвестном направлении, останавливаясь в придорожных мотелях, чтобы передохнуть. До родов оставались считанные недели, девятый месяц подходил к концу, и будущей матери нужно было где-то обосноваться. Очередная ночная дорога привела её к глухой деревушке. Недолго раздумывая, она решила остановиться именно здесь и дождаться родов, сняв на пару-тройку месяцев домик у местных.

На радостях она не заметила косых взглядов жителей, с подозрением разглядывавших её машину, одежду и огромный живот, который казался чуть ли не вдвое больше самой гостьи.

Постучав в первый же дом, девушка услышала за дверью шаркающие шаги, и на пороге возникла сгорбленная старушка в старой потрепанной ночнушке.

— Чего надобно, дочка? — скрипучим, недобрым голосом спросила та, прищурившись — то ли пытаясь разглядеть незваную гостью, то ли заранее подозревая её в чём-то.

— Простите за поздний визит, но, как видите, я уже на сносях. Ребёнок вот-вот родится, а жить нам негде. Если вы позволите, я бы сняла у вас угол… или, может, вы знаете, где можно обосноваться хотя бы на три месяца?

Старушка жестом пригласила незваную гостью войти.

Зайдя в избу, девушка на миг почувствовала ностальгию. Вспомнилось детство. Все деревенские дома так похожи: стены, выбеленные известкой, ковры с восточными узорами, клетчатый шерстяной плед на старом диване, огромный самовар на круглом столе под белой скатертью в цветочек, а рядом — тарелочка с баранками и ирисками и кружевная белая тюль на окнах.

Старушка налила гостье чаю и присела рядом.

— С дороги устала, поди. А где ж муж-то твой?

— Устала, уже месяц в пути. А мужа у меня нет. Не успели расписаться — забрали в армию ещё до того, как я узнала, что беременна. А там — ни звонка, ни письма. Пропал отец. Одни мы остались... — Девушка положила руку на живот, и малыш ответил толчком, словно подбадривая её.

— Ой, больно уж бойкий у тебя сынишка, — неожиданно рассмеялась старушка и пододвинула тарелку с баранками ближе к гостье.

— Погодите… откуда вы знаете, что у меня сын? Я ведь не говорила. Я и сама не знала. УЗИ не делала — не было времени обследоваться ещё со второго месяца.

— А оно видно, — усмехнулась старуха. — Мне уж девятый десяток пошёл, пятьдесят лет акушеркой проработала. Насмотрелась на таких, как ты.

— Вот как…

— В общем, дочка, у меня самой скоро внуки нагрянут. Приютить тебя не смогу — домишко мал, а внуков пятеро, и все мальчишки-погодки. Но есть здесь один пустующий дом. Раньше сестре моей старшей принадлежал. Там должен был жить её сын с семьёй, да они в городе остались у жены. Дом не посещают — ветхий он, никто не берёт. Поживи в нём. Он на отшибе, конечно, но тебе ведь не на век здесь селиться. Мальчишка подрастёт — и съезжайте. Вот ключ, — старушка протянула скрюченной рукой старый ключ с витиеватым узором, такой же корявый, как и она сама.

— Спасибо вам огромное! Вы даже не представляете, как вы нас спасли!

— Погоди. Предупредить должна, — старушка перекрестилась двумя пальцами и продолжила, — Рядом с нашей деревней есть ещё одна. Не суйся туда. И сыну своему накажи, чтобы ни ногой туда не ступал. Опасно там. Все жители той деревни когда-то погорели и до сих пор никак не успокоятся.

Девушка выслушала старушку, однако отнеслась к её предупреждению скептически. Пожала плечами, допила чай. Бабушка постелила ей на диване, а утром гостья уже стояла на пороге, вглядываясь в туманную даль.

— Погоди, куда ж ты так торопишься. Скажи-ка, как зовут-то тебя?

— Ханна. А вас?

— Тёской, значит, будешь. Зови бабой Нюрой меня. Запомнила мой наказ?

— Про соседнюю деревню? Запомнила. Да и не нужна она мне, любопытство не мучает.

Старуха перекрестила гостью широким двуперстным крестом. Ханна заметила это, но промолчала.

Домик действительно оказался обветшалым — ремонта там не видели лет тридцать. Деревянные стены почернели от сырости, половицы скрипели под каждым шагом, а в углах пахло затхлым деревом и сухой полынью. Но деваться было некуда. В город возвращаться нельзя. Совсем нельзя.

Зайдя внутрь, Ханна окинула взглядом одну-единственную комнату с большой кухней. Всё по старинке: массивная печь, самовар на приступке, икона в тёмном углу без оклада, а под ней — засохший пучок травы. Видно было, что с кончиной хозяйки время здесь остановилось. Ханна провела пальцем по подоконнику — толстый слой пыли. Девушка устало вздохнула, но деваться некуда.

Она принялась за уборку: вымела сор, вымыла полы, проветрила комнаты. Когда домик наполнился свежим ароматом чистоты, она села на лавку у крыльца, положила руки на живот и ощутила толчок внутри. Ребёнок настойчиво толкался, словно готовился появиться на свет. «Ничего, Богдаша, — прошептала она. — Мы справимся». В дороге она уже решила назвать его Богданом — в честь деда, единственного, кто когда-то верил в неё и был для неё главной поддержкой и опорой.

Не хватало только кроватки и работы. На следующий день Ханна отправилась в деревню искать заработок.

Её встретили неприветливые взгляды. В магазине продавщица, грузная женщина в ярком красном платке, даже не взглянула на неё, когда Ханна попросила хлеба и молока. А на улице кто-то плюнул ей под ноги и бросил вслед: «Гулящая». Ханна попыталась объяснить, что она просто ищет работу, но её оборвали: «Иди к своим, в город, не позорь деревню».

Она возвращалась домой с пустой сумкой, щеки пылали. Слёзы подступали к горлу, но она сдерживалась, пока не оказалась у крыльца. Только тогда, закрыв дверь, Ханна позволила себе разрыдаться. В груди бушевала обида: за что? Она ведь ничего плохого им не сделала. Просто быть одной с ребёнком для этих людей уже считалось грехом.

Размышления Ханны прервала скрипнувшая калитка. На крыльце стояла баба Нюра с холщовой сумкой, полной свёртков. Ханна вытерла лицо рукавом и открыла дверь.

— Ты прости, что не предупредила тебя, дочка. — старуха переступила порог, поставила сумку на стол.

— О чём? Я не понимаю. Они все… обижают меня. Я даже хлеба купить не могу. Наверное, придётся уехать нам отсюда.

— Куда ты поедешь? Ты вот-вот разродишься. В машине собралась рожать?

— А что мне делать? Здесь не рады нам с Богдашей.

— С Богданом? Имя уже дала? Зря. Не так ты назовёшь его — в честь отца будет. Ты, милочка, приехала невесть откуда, на сносях, в джинсах рваных, без мужа. У нас так только проститутки ходят — нарожают по пять детей и бросают, гуляют дальше.

Ханна вспыхнула:

— Ну нет у меня мужа! Не нагуляла я, мы расписаться собирались, да получилось как получилось. Неужели нельзя просто помочь, не осуждая?

— Помочь? — старуха усмехнулась. — Я вот помогаю. А они — нет. И не будут, пока ты своё место не поймёшь.

— Какое место? Я человек, а не вещь!

— Здесь ты чужая. Покамест. Но можешь стать своей, если соблюдать здешние обычаи будешь. Женщины у нас скромные должны быть. Коли мужа нет — не высовывайся. Одевайся как все, не жалуйся, помощи не проси — сами помогут, если увидят, что ты трудящая. Работу ищи женскую: печь, стирка, огород — на мужскую даже не гляди. В церковь ходи — покрестись, у нас все крещёные. И главное, с местными мужиками не водись — не давай повода для сплетен. Живи тихо, ради дитятки своего. Я тебе одежду принесла — юбки, платки. Вон те джинсы сожги, только срам один.

Ханна хотела возразить, что это какой-то восемнадцатый век, что сейчас двадцать первый, что у неё есть все права человека. Она открыла рот, но слова застряли в горле. Она посмотрела на свой живот, на пустую сумку, на затянутое тучами небо за окном. И поняла: здесь её право только одно — выжить. Для сына.

— Ладно, — выдохнула она. — Я попробую. Но надолго ли?

— Надолго? — баба Нюра поправила платок и перекрестилась двуперстно. — У нас время остановилось. Мы староверы. Живём по древним заветам. У вас в городе двадцать первый век, а здесь как при царе-батюшке. Привыкнешь.

— Значит, ещё есть такие деревни… Ну ничего, переживём. А потом, может, всё утихнет и в город вернёмся.

— Вернёшься. И муж вернётся. Всё будет хорошо… — старуха вдруг замолчала, и голос её стал тихим, почти шёпотом. — Ты, главное, в ту деревню не ходи. Ни днём, ни ночью. Даже если увидишь огни или услышишь, как кто-то зовёт тебя по имени, не оборачивайся. Они все погорели, а души их не успокоились. Мне ли не знать…

Ханна поёжилась. Старуха достала из-за пазухи старый серебряный нательный крест, потемневший от времени, и протянула ей. — На вот. Надень. Обережёт.

Ханна взяла крест — он был холодный, тяжёлый, в нём чувствовался весь груз тех лет, прослуженных им. Она сразу же надела его поверх кофты, не задумываясь.

Баба Нюра передала ей сумку, перекрестила дважды — сначала себя, потом гостью. И, не сказав больше ни слова, ушла, оставив за собой только скрип калитки и сырой вечерний туман, медленно ползущий откуда-то со стороны той самой проклятой деревни.