Read the book: «Банды Дзержинска. Уличные войны»

Дисклеймер

Перед вами художественное произведение. Все имена, фамилии, клички, а также описанные события и диалоги, за исключением исторического контекста и названий общественных мест (улиц, районов, учреждений), являются вымышленными или собирательными.

Некоторые сцены, включая эпизоды насилия и гибели персонажей, представляют собой художественный вымысел и не имеют отношения к реальным событиям или конкретным лицам.

Автор не ставил целью оскорбить чьи-либо чувства или обнародовать сведения о частной жизни. Любые совпадения с реальными людьми, живущими или умершими, следует считать случайными.

Книга не является документальным свидетельством или историческим исследованием. Это попытка художественного осмысления времени, через которое прошло поколение 1990-х.

Предисловие

Эта книга — для простых пацанов, что прошли сквозь лихое, смутное время девяностых.

Путь был трудным, — и сейчас это понимаешь особенно ясно — но по-своему счастливым. Ведь когда тебе всерьёз грозит смерть — не абстрактная, а самая что ни на есть реальная, от которой пахнет дешёвым табаком и холодным металлом, — жизнь обретает невероятную чёткость. Она течёт не просто «полной жизнью» — она бьётся неровным, частым пульсом, становясь острее и ярче от осознания хрупкости собственного существования.

Пролог. Бык

Посвящается тем, кто любил без остатка,

дрался за честь, горел и угасал в суровых 90-х.

---

— Эй, парнишка! Стой.

Фраза догнала меня в спину, холодная и не сулящая ничего хорошего. Я обернулся. Из арки дома №14 по проспекту Дзержинского не торопясь выходили трое. Тот, что постарше — года на два, не больше, — шёл первым, лениво перебирая чётки. Двое других держались по бокам, ровесники или даже мельче. Май 1994-го, солнце жарило вовсю, но от вида этой троицы по спине пробежал холодок.

— Откуда будешь? — старший остановился в шаге, чётки в его пальцах щёлкали ритмично, как метроном.

Кепка-фергана, спортивные штаны с лампасами, ветровка нараспашку. Все трое стрижены под полубокс, взгляды цепкие, оценивающие — так смотрят на вещь, прикидывая, сколько за неё можно выручить.

— Ниоткуда, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Старший шагнул вплотную, его приятели без слов взяли меня в клещи. Путь к отступлению отрезан. «НАТОвские», — мелькнуло в голове. «Попал».

— Слышь, давай во двор отойдём, — он прищурился, и чётки застыли, зажатые в кулак. — Поговорить надо.

— Можно и здесь, — я дёрнул подбородком, оглядываясь. Взгляд упёрся в прохожего — мужик с пакетом, глаза в пол, шаг ускорил.

— Э, бык! Ты чё, глухой? — справа затараторил мелкий, брызгая слюной. — Сказали же — отойти! Давай, топай! — и он толкнул меня плечом, пропихивая к арке.

— Ладно, пошли, — согласился я, понимая, что выбора нет.

Двор встретил тенью и запахом мусорных баков. Старший развернулся ко мне лицом, подручные встали по бокам.

— Ты из десятой школы?

— Да.

— Ваську Шныря из одиннадцатого «В» знаешь?

— Нет.

— Ясно... Короче, Шнырь на нары присел. Надо бы подсобить пацану. Деньги есть?

— Нет, денег нет, — я пожал плечами. В карманах и правда было пусто.

— Пиздишь, — осклабился тот, что слева. — Ща проверим. Попрыгай.

Старший нетерпеливо покрутил пальцем.

Я запрыгал. Тишина. В карманах брюк — пусто. Только рукава школьного пиджака задирались вверх, обнажая запястья.

— Парни, часы! — взвизгнул правый, вцепляясь в мой рукав.

Старший тут же среагировал, перехватив мою руку цепко и больно. Его пальцы уже ковыряли застёжку металлического браслета.

— «Casio», — выдохнул он с восторгом, каким находят неожиданный трофей.

— Нельзя! Это отцовские! Я их на день только взял… — я дёрнулся, но второй держал локоть мёртвой хваткой.

— Да расслабься, гляну и отдам, — старший рванул браслет, и металл щёлкнул, расстёгиваясь.

Секунда — и часы лежали на его грязной ладони.

— Всё, хватит. Отдайте, пожалуйста… Меня же убьют дома.

— Всё, пацан. Вали отсюда, пока пизды не получил, — старший спрятал часы в карман ветровки, даже не глядя на меня.

— А часы… Что я скажу-то?

— Скажешь — потерял. Пиздуй, я сказал. Быстро!

Левый, не дожидаясь команды, смачно приложился ногой мне по заднице.

— Пиздуй, пока цел!

Я развернулся и пошёл к выходу из двора. Шаг, другой. Горло сдавило. В глазах защипало, и первая слеза скатилась по щеке, пока я выбирался на освещённый солнцем тротуар.

За спиной послышался короткий смех и звук сплюнутой на асфальт слюны.

Домой идти не хотелось. Совсем.

---

Я шёл и смотрел под ноги.

Что делать? Рассказать родителям? Только хуже будет. Если они придут в школу разбираться, я стану стукачом — и тогда изгой до конца учёбы. Даже те пацаны в классе, кто сам нигде не гуляет, и те не примут. А друзья тех, кого я сдам, могут завтра же прибить в каком-нибудь дворе по дороге домой.

Делать нечего. Скажу, что потерял. Это лучший вариант.

«Бык».

Слово свербело в голове, как заноза. Тот, кого можно унизить. Тот, кто не защищён. Тот, с кого можно снять часы, а он будет стоять и молчать, потому что если даст сдачи — завтра придут пятеро.

Я жил на территории КБРовских — их ещё звали Пердунами. А школа была на землях НАТО, вечных врагов СУПа. Две чужие земли. Между ними болтаешься, как фантик в луже. Никто за тебя не вступится, потому что ты — «бык». И спорить с этим никто не будет.

Дома было тихо. Родители ещё не вернулись с работы. Я прошёл в комнату, лёг на кровать, уставился в потолок. На тумбочке лежала книжка про индейцев — «Великий воин». Я взял её, полистал. Книга об отваге, о чести, о том, как ценой жизни отстаивают своё право на свободу.

Я отложил. Читать не хотелось. Мысли возвращались к тому двору, к трём пацанам, к их равнодушным глазам. Они смотрели на меня как на вещь. Как на пустое место.

В пять часов я пошёл на кухню, поел и сел делать уроки. За окном уже смеркалось, но свет зажигать не хотелось. Цифры в тетради расплывались, строчки прыгали перед глазами — я писал на автомате, а в голове всё прокручивалось и прокручивалось: щелчок застёжки, их пальцы на моём запястье, часы на чужой ладони.

Ближе к шести вечера я услышал звук ключа в замке и скрип двери. Пришёл отец.

— Как дела? — спросил он, заглянув в мою комнату.

— Не очень.

— Что случилось?

— Часы потерял, — сказал я, глядя в сторону. Уши горели, и я ненавидел себя за эту глупую краску.

Отец помолчал. В коридоре горел свет, и его фигура в дверном проёме казалась чёрным силуэтом.

— А я тебе говорил: не бери в школу. Я так и знал! — голос был злым, с тем особым раздражением, когда он уже успел выпить.

Дверь захлопнулась. Через секунду на кухне звякнул стакан.

Я остался в темноте своей комнаты. За окном кто-то кричал, лаяла собака, где-то хлопнула дверь подъезда. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как слово «бык» въедается в голову, оставляя там ржавый, горький след.

Глава 1. Банды Дзержинска. Законы улиц

Я родился и вырос в Дзержинске — сером, дымном городе, затерянном среди лесов и промзоны. Не просто точка на карте, а крепкий промышленный узел края, где трубы заводов впивались в небо. Триста тысяч человек, прикованных к этим гигантам, будто каторжники. Утром серые потоки людей стекались к проходным, вечером растекались по обшарпанным дворам. Воздух густой, с привкусом химии, будто сам город медленно окисляется, как брошенный в болото гвоздь. До столицы Волго-Вятского края, Нижнего Новгорода, рукой подать. Километров двадцать.

И здесь все триста тысяч душ знали: жизнь — это борьба. Борьба за место, за глоток воздуха, за право быть сильнее. Особенно ярко этот закон проявился в девяностые. Страна рухнула, оставив пустоту, которую тут же заполнили те, кто не боялся крови.

Телевизоры захлестнула волна бандитской романтики — «Бригада», «Бандитский Петербург»... Но для нас, дзержинских пацанов, это была не выдумка. Это была реальность, в которой мы жили. Улицы Дзержинска стали ареной, где молодые и голодные парни мерялись силами, а слабые бесследно исчезали в подворотнях. Ветер гулял по пустырям, разнося шепот: «Кто смел — тот и съел».

Мы, выросшие среди обшарпанных подъездов и ржавых гаражей, жадно впитывали эту криминальную романтику, струившуюся с экранов. Грезились не просто деньги — власть. Власть над улицами, над людьми, над собственной нищей судьбой.

Красивые девушки в норковых шубах, машины с тонированными стёклами, рестораны, где официанты кланяются в пояс... Всё казалось таким близким. Достаточно было одного решительного шага, одного разговора по-мужски в тёмном переулке, одного нажатия курка.

А смерть? Когда ты молод, смерть — абстракция, призрачная тень за горизонтом. Сегодня ты пьёшь шампанское из хрусталя, сегодня тебя боятся, сегодня ты — царь. А завтра... Кто в молодости думает о завтра? Лучше год прожить тигром, чем всю жизнь — дворовой шавкой. Такова была эпоха. Такова была наша молодость — жёсткая, как дзержинский асфальт, и беспощадная, как зимний ветер с Волги.

В те годы город был поделён между несколькими группировками, ставшими главными игроками на этой шахматной доске:

«Свердловские» (Дышлята) — хозяева пролетарской твердыни. Их вотчина — проспект Свердлова и прилегающие улицы. Царство обнищавших рабочих, люмпенов и отчаянных пацанов, для которых улица стала законом. Здесь стоял градообразующий оборонный завод, чьи цеха, некогда гордость страны, теперь дышали ржавчиной и безнадёгой. «Свердловские» не просто правили — они были плотью от плоти этого места. Их методы — простота и беспощадность.

Их заклятыми врагами были «Микрорайоновские» — Китай город. Западная окраина Дзержинска. Их ближайшее соседство и определило вражду между ними.

«НАТО» — это не аббревиатура по названию группировок или названию улиц, просто так назывались, чтобы подчеркнуть свою силу.

В её состав входили пять группировок — Столовка, Будяга, Тринадцатый, Водозаборка, Новая Правда. Их земли — два мира: новый микрорайон с девятиэтажками и новенькими машинами в западной части города, и ветхие домишки с застывшим временем на востоке. «НАТО» балансировали между этими территориями и частенько враждовали с СУПовскими.

«СУП» — старые тени центра. В «СУП» входили три группировки — Староправдинские, Урицкие, Побединские — три улицы, сплетённые в тугой узел в сердце города. Здесь время текло медленнее: старые дома, узкие переулки в полумраке. Территория традиций, где уважали умение держать слово больше, чем голую силу. Но за патриархальным фасадом скрывалась железная хватка. «СУПовцы» не бросались в драку первыми, но если уж вступали — бились до конца. Их боялись за холодный расчёт и умение бить точно в цель.

Прямой противоположностью по духу были «КБР». Их часто называли — «Пердуны». В этот альянс входили три группировки Колхозник, Борцы, Ресторан — три улицы в самом центре города. Почему за ними закрепилось прозвище «Пердуны» я честно не знаю.

«ОПУС» — аббревиатура по названию улиц, входивших в альянс — Октябрьские, Поповские, Универсамовские, Строиловские. Располагались в южной части города преимущественно у реки Ока и в центре.

Были ещё маленькие, но гордые, как Маркошата или Коробка, которые хоть и пользовались уважением, но довольствовались властью внутри созданных ими анклавах.

Эти группировки были не просто сборищами пацанов, а стройными, почти военными структурами со своей четкой иерархией, законами, рангами и ритуалами. Попасть в их ряды мог любой паренёк от тринадцати с подконтрольной территории. Но подъем по иерархии требовал не желания — крови, преданности и готовности умереть за своих.

Путь наверх начинался со дна — статуса «Микроогурца». Самые младшие члены группировки в возрасте 10-12 лет. В битвах не участвовали, а выполняли роль «скаутов» и готовили оружие для предстоящих сражений.

Далее — «Огурцы». Зеленый новобранец. Его обязанности суровы: дважды в неделю — обязательные «сборы» (на пустырях, в гаражах, на «коробках»), где отмечали явку и разбирали отсутствующих; регулярный взнос в «общак»; участие в «базарах» — разборках на передовой, часто с ржавой арматурой вместо оружия. Отступление от правил — пропуск, неуплата, трусость — каралось быстро и жестоко.