Read the book: «Александр жив»

Глава 1. Неправильный рассвет

Македонян пускали по одному.

Александр сперва не понял, почему они идут так тихо. После победы люди проходили перед ним иначе — сбивались теснее, старались поймать взгляд царя, кто-нибудь обязательно выкрикивал имя товарища или напоминал о старой ране; теперь слышались только осторожные шаги, скрип кожи да редкий звон пряжки. Оружие у них отобрали у дверей, многие вошли даже без плащей, и вместе с каждым человеком в комнату входил запах дороги, за годы похода ставший привычнее любых дворцовых благовоний. У порога кто-то раз за разом шептал: не задерживайся.

Александр хотел спросить, кто распорядился устроить это шествие, но язык не слушался, во рту пересохло так, что губы прилипали к зубам, а попытка поднять руку закончилась едва заметным движением пальцев по покрывалу. Собственное тело вызывало ярость своей тяжестью. Ещё недавно он мог провести целый день верхом после бессонной ночи, спрыгнуть с коня и идти осматривать укрепления; сейчас даже поворот головы требовал приготовления.

Первого воина, которого удалось рассмотреть как следует, он, кажется, знал: старик стоял далеко от ложа, ссутулившись больше обычного, от виска наискось по скуле уходил давний шрам, правое плечо было ниже левого. Имя не приходило. Раньше люди вспоминались вместе с местом — под Иссом, на переправе, — вместе с тем, как человек держал щит и кого вытащил из-под коня; теперь память подсовывала пустоту, и злился Александр уже на это.

Старик не ждал приказа. Он смотрел так, как смотрят возле ложа человека, которому уже нечего говорить, потом коснулся двумя пальцами губ и груди — то ли прощаясь, то ли обращаясь к богу — и пробормотал что-то, чего Александр не расслышал. Тогда Александр напряг шею и приподнял голову, совсем немного, но воин заметил, и на его лице что-то дрогнуло; он шагнул ближе, и человек у двери тронул его за локоть. Старик поклонился и вышел.

Вошёл следующий, потом ещё один.

Понадобилось несколько человек, прежде чем Александр разобрал, зачем их сюда пускают: обычные македоняне из войска приходили проститься с царём. Один был так молод, что Александр не помнил его вовсе; другой двигался с осторожностью человека, которому трудно сгибать колени, и, проходя мимо ложа, сжал кулак у груди и сказал вслух:

— Пусть Зевс ещё не отдаёт тебя Аиду.

Человек у двери сердито шикнул на него, но Александр уже услышал. Значит, здесь решили, что дело за богами мёртвых.

Он закрыл глаза; под веками плавал красный свет, где-то за стеной ударили в бронзу, потом ещё раз. Вавилон жил своим утром — на Евфрате двигались лодки, у складов спорили о зерне, писцы давили стилосами клинья во влажную глину, — и от этого города Александр много недель требовал людей, кораблей, денег и ответов, а сейчас город не требовал от него ничего.

Последнее время спуталось. Он помнил ванну и раскалённую кожу, помнил, как его куда-то несли, хотя он требовал, чтобы его поставили на ноги. К жертвеннику. Это он помнил точно, потому что помнил стыд: дым резал глаза, жрец говорил слишком громко, будто боги слышат хуже больного царя, а сам он не мог удержать руку над огнём и знал, что все вокруг это видят. Потом снова потолок, жар и вода по глотку.

Ему было тридцать два. Он прошёл дальше, чем надеялся Филипп, начиная войну с Персией, видел Дария мёртвым, потерял Гефестиона и заставил македонян с персами служить рядом — плохо, с ненавистью, с драками, но заставил. Против жара не помогло ничего из этого.

Кто-то смочил ему губы. Александр открыл глаза и увидел Роксану: она сидела у стены, придерживая ладонью тяжёлый живот, и духота была для неё явно чрезмерна — волосы липли к вискам, под глазами лежали тени. За последние дни он не раз путал явь с лихорадкой, но сейчас её лицо было отчётливым, и Роксана, заметив его взгляд, не стала изображать ободрение.

Он попробовал произнести её имя, получился только воздух. Она поднялась, и лекарь остановил её рукой.

Что-то поднялось в Александре раньше, чем он успел это назвать. Убери руку — вышел хрип. Он попробовал ещё раз, вложив в это всё, что оставалось, и опять ничего не вышло, и тогда стало по-настоящему страшно, потому что человек в двух шагах решал, кому подходить к его постели, и даже не узнает, что царь приказал ему обратное.

Роксана посмотрела на лекаря. Тот руку не убрал.

Последний воин поклонился у двери, и после него никого не впустили. Тогда Роксана всё-таки подошла — на этот раз лекарь не помешал — села возле ложа и взяла Александра за руку; от прохлады её пальцев он понял, насколько горяч сам.

— Они требовали видеть тебя, — тихо сказала она. — Пришлось пустить.

Александр моргнул.

— Я знаю, — сказала Роксана, словно он ответил. — Мне тоже не нравится.

Александр закрыл глаза и долго лежал, слушая, как за дверью переговариваются те, кого уже не впустили, и как их голоса один за другим уходят по коридору вглубь дворца.

***

Ночь тянулась без меры. Александр то приходил в себя, то снова проваливался куда-то, откуда возвращался к одному и тому же потолку, и каждое возвращение состояло из одних и тех же вещей: лампа, ладонь лекаря на лбу, голоса за занавесью, горечь на языке, вода по глотку и чья-то рука, меняющая мокрую ткань у него на груди. Иногда он успевал понять, где находится, иногда нет.

Один раз за занавесью произнесли имя Пердикки, позже — Кратера, потом Антипатра; Александр попытался прислушаться, но слова смешались. Ещё позже два мужских голоса заспорили о храме, и он различил имена Пифона и Селевка, потом — Сераписа, и понял, что кто-то собирается спрашивать бога, следует ли перенести царя в святилище. Люди, спорившие с ним из-за полцарства, шли узнавать у чужого бога, куда поставить его ложе. Смешок не вышел, только больно дёрнуло грудь.