Read the book: «Агроном 3: Двойной след»
Гордыня пепла и Узнавание
Ночная кузня Вульфа гудела тихим, ровным жаром. Остывал кирпичный горн, а тяжелый запах горелой окалины и льняного масла плотно висел под низкими потолочными балками.
Андрей уже ушел, оставив Рим и Готию наедине с их перекованным, новообретенным статусом граждан одной крепости. У огромной дубовой колоды с наковальней, переминаясь в скрипучих старых калигах, стоял центурион Варрон. Он смотрел, как старый седой Гай Валерий, когда-то носивший белоснежную тогу патриция с пурпурной каймой, сейчас в грязном кожаном фартуке сдувает угольную пыль с куска пергамента. А в метре от него, опершись на массивные подлокотники своей деревянной каталки, застыл исполинский немецкий кузнец-калека Вульф. В его глазах отражались остывающие красные угли.
Варрон, прошедший ад дунайских легионов, хрипло усмехнулся. В этой усмешке была и горечь рухнувшего античного мира, и восхищение вывернутой наизнанку логикой лесного Городища.
— Подумать только, — центурион провел грубой ладонью по покрытому зазубринами краю деревянного щита, лежащего в ремонте. — Юпитер сошел с ума. Мир перевернулся кверху дном... Высокородный римский патриций-архитектор ползает в глине и чертит подземные клоаки для дикого лесовика в куртке из шкуры ящера. А лучший гладиаторский кузнец лудусов скует этому же дикарю гвозди. Как мы до этого дожили, Гай?
Старый архитектор медленно свернул пергамент. Он даже не нахмурился от солдатского подкола Варрона. Его лицо было спокойным, высеченным из того самого камня, который он клал в основания бань.
— Ошибаешься, Марк Варрон, — глухо, но твердо ответил бывший аристократ, поднимая усталые, глубоко посаженные глаза на сотника. — Тот, кого ты по привычке называешь «диким варваром», за полгода сотворил в этом холодном торфянике то, о чем гниющий на глазах Сенат в Риме не смеет даже мечтать. Он дал моим знаниям жить. Настоящий дикарь — это императорский префект, который воровал мои чертежи, мешал известь с песком ради жадности и позволил эпидемиям убивать детей в трущобах Империи. Андрей... он строит жизнь. Я горжусь тем, что мои руки по локоть в его северной грязи.
Варрон задумчиво помолчал. Спорить с фактом, что они впервые за годы спали в тепле, с полным желудком и не боясь удара ножом в спину от своего же центуриона за кусок хлеба, было бессмысленно. — Если боги и вправду отвернулись от Рима, — бросил напоследок легионер, направляясь к тяжелой дубовой двери кузницы, — значит, наш новый Рим теперь пахнет этим вашим угарным дымом. Бывайте, старики. Центурион ушел, впустив холодный ветерок ночи, оставив немца и римлянина одних.
Дверь хлопнула. Только треск угольев и сбитое дыхание огромного калеки Вульфа нарушали вязкую, чудовищную, десятилетиями настоянную Тишину, повисшую между этими двумя непохожими стариками.
Гай Валерий не спешил уходить в свой чистый, протопленный канцелярский сруб. Римлянин подошел к чану с холодной водой, сполоснул измазанные сажей тонкие аристократичные пальцы и, не поворачивая головы, заговорил на идеальном, не искаженном вульгарной латынью диалекте свободного маркоманского заречья:
— Долго мы еще будем делать вид, что ослепли, Вульфхар из клана Вепря?
Громадный безногий германец вздрогнул. Мышцы на его шее, переплетенной грубыми синими жилами, вздулись узлами. Он опустил тяжелые мозолистые кулаки на подлокотники своей скрипучей каталки, до боли сжимая их. Вульф повернул массивную рыжебородую голову. В его светлых, прозрачных как зимний лед глазах горела мучительная, тщательно задавливаемая много месяцев ненависть вперемешку с горьким недоумением.
Это была не случайность херсонесского рынка рабов, как думали Андрей и Юлия. Мироздание Пятого столетия оказалось до насмешки тесным. Они оба, гордый римлянин и великий варвар, наотрез отказались узнавать друг друга в тот мерзкий день у невольничьей ямы в Крыму, отгородившись друг от друга невидимой, толстой бетонной стеной застарелой гордыни.
— Не произноси этого имени, квирит (римлянин), — рыкнул кузнец, и голос его клокотал глухим рокотом кузнечных мехов. — Тот свободный Вульфхар, который когда-то пил эль из одного кубка с наместниками Траяна на берегах Рейна... умер. Остались только обрубки ног гладиаторского скота, который заставили выковывать наручники для своих же сородичей на римских аренах.
Гай тяжело вздохнул и обернулся. Его глаза смотрели на немца с безжалостной печалью пережитого горя.
Семнадцать лет назад, на пограничной полосе германского Лимеса, молодой, богатый, блистательный архитектор Гай Валерий закупал у вольного вождя мастеров — могучего, еще стоявшего на двух ногах Вульфа — уникальную тигельную сталь для решеток строящегося моста. Они уважали друг друга. Но потом вмешалась алчность римских легатов. Провинциальный наместник, тот самый, что позже сфабриковал дело о краже акведука и погубил карьеру Гая... отдал тайный приказ окружить деревню маркоманов. Легионы вероломно ударили ночью. Деревня была сожжена. Вульф, доверявший "Римскому Слову", не выставил заслонов и в одиночку положил у наковальни десятерых стражников, прежде чем его оглушили, сковали цепями и бросили в рабскую баржу, обрекая на смерть под ударами плетей на гладиаторских складах. А молодого Гая Валерия заставили тогда смотреть на горящие хижины друзей и подписать акт о "мятеже", шантажируя жизнями его собственных детей (маленькой Юлии). Гай смолчал и отвернулся. И с этой ночи его честь начала медленно, удушливо гнить.
Сарафанное рабское радио античности работало безотказно. Валяясь в лужах помойных ям невольничьих рынков в разных частях рушащейся империи, они всё знали друг о друге по шепотку других рабов. Вульф, бунтовавший в школе гладиаторов, переломавший колени надсмотрщикам и брошенный гнить инвалидом-калекой с подрезанными сухожилиями. И блестящий Патриций Гай Валерий, растоптанный теми же самыми коррумпированными римскими боровами, выгнанный в нищету, скитающийся, как дворовая собака, с плачущей дочерью на руках, докатившийся до грязной распродажи собственных тел за кусок солонины в боспорской гавани Херсонеса.
С тех пор, как чудаковатый северный человек в странной синей куртке — Андрей — скупил их на том торгашеском невольничьем пне и бросил в одни обозные сани... Гай и Вульф ни разу не заговорили об этом. Непередаваемый, пожирающий душу стыд Патриция, потерявшего империю и гордость, и глухая, тупая ненависть преданного Свободного Варвара воздвигли между ними в Городище тугую стену немоты.
Они избегали встречаться глазами. Инженер Гай молча совал в окошко кузницы чертежи водопроводных скоб, а Вульф молча, до миллиметра точно выковывал по ним идеальные клинки для задвижек и швырял обратно, втыкая в пенёк у двери. Одиночество старых обид разъедало их изнутри в этой чужой, новой для них Вселенной Леса.
***
Ночная кузня Вульфа гудела тихим, ровным жаром. Остывал кирпичный горн, а тяжелый запах горелой окалины и льняного масла плотно висел под низкими потолочными балками.
Андрей уже ушел, оставив Рим и Готию наедине с их перекованным, новообретенным статусом граждан одной крепости. У огромной дубовой колоды с наковальней, переминаясь в скрипучих старых калигах, стоял центурион Варрон. Он смотрел, как старый седой Гай Валерий, когда-то носивший белоснежную тогу патриция с пурпурной каймой, сейчас в грязном кожаном фартуке сдувает угольную пыль с куска пергамента. А в метре от него, опершись на массивные подлокотники своей деревянной каталки, застыл исполинский немецкий кузнец-калека Вульф. В его глазах отражались остывающие красные угли.
Варрон, прошедший ад дунайских легионов, хрипло усмехнулся. В этой усмешке была и горечь рухнувшего античного мира, и восхищение вывернутой наизнанку логикой лесного Городища.
— Подумать только, — центурион провел грубой ладонью по покрытому зазубринами краю деревянного щита, лежащего в ремонте. — Юпитер сошел с ума. Мир перевернулся кверху дном... Высокородный римский патриций-архитектор ползает в глине и чертит подземные клоаки для дикого лесовика в куртке из шкуры ящера. А лучший гладиаторский кузнец лудусов скует этому же дикарю гвозди. Как мы до этого дожили, Гай?
Старый архитектор медленно свернул пергамент. Он даже не нахмурился от солдатского подкола Варрона. Его лицо было спокойным, высеченным из того самого камня, который он клал в основания бань.
— Ошибаешься, Марк Варрон, — глухо, но твердо ответил бывший аристократ, поднимая усталые, глубоко посаженные глаза на сотника. — Тот, кого ты по привычке называешь «диким варваром», за полгода сотворил в этом холодном торфянике то, о чем гниющий на глазах Сенат в Риме не смеет даже мечтать. Он дал моим знаниям жить. Настоящий дикарь — это императорский префект, который воровал мои чертежи, мешал известь с песком ради жадности и позволил эпидемиям убивать детей в трущобах Империи. Андрей... он строит жизнь. Я горжусь тем, что мои руки по локоть в его северной грязи.
Варрон задумчиво помолчал. Спорить с фактом, что они впервые за годы спали в тепле, с полным желудком и не боясь удара ножом в спину от своего же центуриона за кусок хлеба, было бессмысленно. — Если боги и вправду отвернулись от Рима, — бросил напоследок легионер, направляясь к тяжелой дубовой двери кузницы, — значит, наш новый Рим теперь пахнет этим вашим угарным дымом. Бывайте, старики. Центурион ушел, впустив холодный ветерок ночи, оставив немца и римлянина одних.
Дверь хлопнула. Только треск угольев и сбитое дыхание огромного калеки Вульфа нарушали вязкую, чудовищную, десятилетиями настоянную Тишину, повисшую между этими двумя непохожими стариками.
Гай Валерий не спешил уходить в свой чистый, протопленный канцелярский сруб. Римлянин подошел к чану с холодной водой, сполоснул измазанные сажей тонкие аристократичные пальцы и, не поворачивая головы, заговорил на идеальном, не искаженном вульгарной латынью диалекте свободного маркоманского заречья:
— Долго мы еще будем делать вид, что ослепли, Вульфхар из клана Вепря?
Громадный безногий германец вздрогнул. Мышцы на его шее, переплетенной грубыми синими жилами, вздулись узлами. Он опустил тяжелые мозолистые кулаки на подлокотники своей скрипучей каталки, до боли сжимая их. Вульф повернул массивную рыжебородую голову. В его светлых, прозрачных как зимний лед глазах горела мучительная, тщательно задавливаемая много месяцев ненависть вперемешку с горьким недоумением.
Это была не случайность херсонесского рынка рабов, как думали Андрей и Юлия. Мироздание Пятого столетия оказалось до насмешки тесным. Они оба, гордый римлянин и великий варвар, наотрез отказались узнавать друг друга в тот мерзкий день у невольничьей ямы в Крыму, отгородившись друг от друга невидимой, толстой бетонной стеной застарелой гордыни.
— Не произноси этого имени, квирит (римлянин), — рыкнул кузнец, и голос его клокотал глухим рокотом кузнечных мехов. — Тот свободный Вульфхар, который когда-то пил эль из одного кубка с наместниками Траяна на берегах Рейна... умер. Остались только обрубки ног гладиаторского скота, который заставили выковывать наручники для своих же сородичей на римских аренах.
Гай тяжело вздохнул и обернулся. Его глаза смотрели на немца с безжалостной печалью пережитого горя.
Семнадцать лет назад, на пограничной полосе германского Лимеса, молодой, богатый, блистательный архитектор Гай Валерий закупал у вольного вождя мастеров — могучего, еще стоявшего на двух ногах Вульфа — уникальную тигельную сталь для решеток строящегося моста. Они уважали друг друга. Но потом вмешалась алчность римских легатов. Провинциальный наместник, тот самый, что позже сфабриковал дело о краже акведука и погубил карьеру Гая... отдал тайный приказ окружить деревню маркоманов. Легионы вероломно ударили ночью. Деревня была сожжена. Вульф, доверявший "Римскому Слову", не выставил заслонов и в одиночку положил у наковальни десятерых стражников, прежде чем его оглушили, сковали цепями и бросили в рабскую баржу, обрекая на смерть под ударами плетей на гладиаторских складах. А молодого Гая Валерия заставили тогда смотреть на горящие хижины друзей и подписать акт о "мятеже", шантажируя жизнями его собственных детей (маленькой Юлии). Гай смолчал и отвернулся. И с этой ночи его честь начала медленно, удушливо гнить.
Сарафанное рабское радио античности работало безотказно. Валяясь в лужах помойных ям невольничьих рынков в разных частях рушащейся империи, они всё знали друг о друге по шепотку других рабов. Вульф, бунтовавший в школе гладиаторов, переломавший колени надсмотрщикам и брошенный гнить инвалидом-калекой с подрезанными сухожилиями. И блестящий Патриций Гай Валерий, растоптанный теми же самыми коррумпированными римскими боровами, выгнанный в нищету, скитающийся, как дворовая собака, с плачущей дочерью на руках, докатившийся до грязной распродажи собственных тел за кусок солонины в боспорской гавани Херсонеса.
С тех пор, как чудаковатый северный человек в странной синей куртке — Андрей — скупил их на том торгашеском невольничьем пне и бросил в одни обозные сани... Гай и Вульф ни разу не заговорили об этом. Непередаваемый, пожирающий душу стыд Патриция, потерявшего империю и гордость, и глухая, тупая ненависть преданного Свободного Варвара воздвигли между ними в Городище тугую стену немоты.
Они избегали встречаться глазами. Инженер Гай молча совал в окошко кузницы чертежи водопроводных скоб, а Вульф молча, до миллиметра точно выковывал по ним идеальные клинки для задвижек и швырял обратно, втыкая в пенёк у двери. Одиночество старых обид разъедало их изнутри в этой чужой, новой для них Вселенной Леса.
Возвращение огня (Глазами Аврелии)
Аврелия, жена римского архитектора, сидела у прогретой глинобитной стены, тихо и размеренно постукивая костяным гребнем, вычесывая чистую льняную пряжу. С тех пор как их вырвали из вонючего, гибельного ада невольничьего рынка в Херсонесе, прошел год. Для окружающих варваров она была тихой, неприметной женщиной в тени своего великого мужа Гая Валерия и властной, строптивой дочери Юлии. На Советах жен Аврелия молчала, предпочитая слушать, как спорят гордая римлянка, грозные сарматки и упрямая славянка Милада. Но молчание Аврелии не было слабостью. Это была мудрость римской матроны, умеющей видеть скрытую суть вещей.
Её пальцы привычно двигались по льняной нити, а глаза с тихой, глубокой радостью следили за происходящим в горнице.
В углу избы, расстелив прямо на чисто вымытом дощатом полу огромный кусок вываренной бычьей кожи, сидел её Гай. Он был с головой поглощен расчетом деревянных перекрытий для новых осадных машин. Аврелия помнила, как там, на южном невольничьем помосте, плечи её мужа были бессильно опущены, а во взгляде зияла пугающая пустота мертвеца. Империя, которой он отдал свои лучшие проекты и здоровье, сжевала его, растоптала и выплюнула в нищету из-за подлой лжи завистливых сенаторов.
Но сейчас… Боги Олимпа, он снова жил! Андрей, этот непонятный, суровый человек с пронзительными серыми глазами, не стал бить легата плетьми или заставлять колоть камни в карьере. Южный вождь просто бросил Гаю Валерию под ноги неразрешимую, немыслимую для диких болот задачу: «Построй мне Рим там, где растет мох». И Гай Валерий воскрес. Тот самый потухший огонь творца и гениального зодчего вспыхнул в его старческих глазах с первозданной яростью. Муж перестал задыхаться по ночам от позора, его голос вновь обрел легионерскую медь.
— ...Нет, Юла, сечение этого акведука не выдержит зимнего льда, — раздраженно, но упоенно диктовал он дочери, стуча угольком по краю деревянного подрамника. — Вода порвет камень, как бумагу! Добавь уклон на три градуса и увеличиваем долю цемянки в растворе! Аврелия тепло улыбнулась. Её муж вернул себе главное достоинство мужчины — цель.
А чуть поодаль, на широкой медвежьей шкуре у горячей печи-гипокауста, шумно возились двое семилетних мальчишек — Тит и Марк. Их сыновья-близнецы. Еще на зимнем переходе они напоминали прозрачные тени с выпирающими ребрами и рахитичными ножками. Мать по ночам плакала в дорожный плащ, боясь, что утром один из них просто не проснется. Но суровые пайковые законы Андреевой общины, теплые сухие избы без удушающего дыма и густой, жирный мясной навар стряпух сделали свое дело. Теперь мальчишки были краснощекими, сбитыми, звонко смеющимися крепышами, которые с восторгом стругали деревянные сабельки, играя в тяжелую готскую пехоту. Жизнь её рода была спасена, и Аврелия ежевечерне возносила тихие молитвы Юпитеру — и всем богам этой тайги заодно — за того самого сутулого человека в куртке из шкуры ящера.
Но был в этом доме и другой, затаенный пожар, который мудрая мать видела кристально ясно.
В избу широким, усталым шагом вошел Андрей. Он только что вернулся со стены, стряхивая снежную крупу с плеч. Лицо Вождя было серым от хронического недосыпа, скулы заострились после очередного военного Совета с разведчиками. Он тяжело опустился на табурет возле стола, чтобы сверить налоговые расчеты с дочерью Гая.
Аврелия, не прерывая своей работы с шерстью, внимательно посмотрела на Юлию. Римская гордячка, как обычно, мгновенно вздернула свой точеный подбородок. — Накладные на поташ и лес изложены точно, господин Андрей, — надменно, ровным холодным тоном бухгалтера отчеканила её дочь, не глядя в глаза инженеру и строго постукивая пальцем по бересте. — Расход железа из-за твоей кузни в два раза превысил установленную мной норму! Вы транжирите сталь на шипы! У меня дебет с кредитом скоро затрещит от твоих осадных идей. Если так пойдет дальше...
Она язвительно и суховато продолжала отчитывать правителя Городища за "перерасход", искусно играя роль ледяной, независимой канцелярской фурии, для которой этот неотесанный варвар был лишь туповатым подчиненным, требующим постоянного контроля Рима. Андрей только вяло отмахнулся, что-то пробурчав в знак согласия (он слишком устал спорить со счетоводами) и, забрав верхний список, медленно отвернулся, направившись в дальний угол к кувшину с водой.
И вот в эту самую секунду — как только спина Инженера скрылась из её прямого вида — идеальная, надменная маска Юлии мгновенно спала, словно сброшенная театральная фальшь. Строгие губы дочери дрогнули. Она опустила стило на стол и посмотрела вслед широкоплечей фигуре Андрея таким глубоким, потаенным, пронзительно-отчаянным влюбленным взглядом, в котором светились неприкрытая жажда тепла и фанатичное, благоговейное девичье обожание. В её огромных черных глазах, скрытых сейчас от всего Городища, читалась мольба о том, чтобы этот вымотанный спаситель хоть на миг сбросил броню диктатора и просто взял её руку в свою. Девушка жадно впитывала каждое его движение, каждый тяжелый вздох его плеч.
Мать грустно и бесконечно тепло улыбнулась. Сколько бы Юла ни натягивала свою непроницаемую, кусачую патрицианскую защиту в спорах, сколько бы ни кричала на амазонок... Сердце Рима уже было завоевано этим человеком. Без единой стрелы. Аврелия знала этот взгляд лучше любой врачевательницы. В нем не было ничего от расчетливой политики 5 века или желания удержать власть над налоговыми табличками. Это был взгляд чистой, самоотверженной женщины. Точно так же, десятки лет назад, в жарком залитом южным солнцем саду Лугдунума... сама Аврелия тайком, из-за колонны, затаив дыхание, провожала влюбленным взглядом тогда еще молодого, уверенного в себе чертежника Гая Валерия. Девочки не меняются, какие бы тысячелетия и разрушенные империи ни разделяли их. Любовь в Темные Века цепляется за самое прочное железо уюта.
***
Наблюдая, как её своенравная дочь Юлия жадным, полным спрятанной тоски взором провожает широкую спину уходящего Агронома, Аврелия не проронила ни звука. Римская матрона лишь опустила тяжелое веретено на колени.
Глаза не могут лгать. В этот момент сумеречная, пахнущая сосновой копотью и сырой шерстью изба Городища внезапно растворилась для нее, растаяв в густом, пряном и обжигающе теплом мареве многолетней давности. Память перенесла её за тысячи лиг от ледяных северных рек, обратно на залитый белым солнцем Апеннинский полуостров. В благословенное время, когда само слово «Варвар» было лишь далекой сказкой для легионеров на Рейне, а её мир казался высеченным из вечного мрамора.
Ей было шестнадцать. Легкомысленная, воздушная дочь сенатора, одетая в струящуюся полупрозрачную шелковую столу фисташкового цвета, расшитую золотыми нитями. Воздух в огромном, усыпанном цветами лимонного дерева атриуме отцовской виллы был влажным, гудящим от звона цикад и журчания внутреннего мраморного фонтана. Аврелия стояла тогда, затаив дыхание, прячась за прохладной порфировой колонной, и, прижимая пылающие щеки к камню, во все глаза смотрела на Него.
В центре залитого ослепительным солнцем перистиля стоял юноша. Это был не облаченный в бронзу генерал и не лощеный, пропахший благовониями патриций, привыкший целыми днями лежать на пирах, сплетничая о кознях цезарей. Это был Гай Валерий. Её молодой, стремительный Гай.
Он спорил с её высокомерным отцом-магнатом, но Аврелия не слышала слов. Она видела только яростный, обжигающий творческий огонь в темных глазах молодого зодчего. Гай размахивал длинными руками, усеянными пятнами строительного воска, и торопливо разворачивал тяжелые, плотные папирусные свитки прямо на краю мраморного бассейна. Юный гений архитектуры увлеченно, с мальчишеским фанатизмом доказывал расчеты новых арок акведука, способных выдержать невиданный доселе напор воды для новых римских кварталов. Вьющиеся, смоляно-черные волосы падали ему на мокрый от жаркого итальянского солнца лоб. На его жилистых руках играли мускулы человека, который не брезговал лично спуститься в котлован к каменщикам, чтобы вымерять уровень кладки.
Для Аврелии тогда не существовало ни сената, ни богов Олимпа. Существовал только этот красивый, безумно талантливый, пахнущий тесаным камнем, пылью и невероятной жизненной силой юноша, способный подчинять русла рек. Она помнила то пронзительное, удушающее счастье первой девичьей любви. Желание броситься к нему, прижаться губами к испачканной строительной известью щеке и закричать на весь Рим: «Он мой! Этот творец мостов и храмов — только мой!». И она добилась его, презрев более "выгодные" политические партии. Они поженились под шелест пиний и звон кимвалов, полные слепой, безоговорочной уверенности в том, что Рим и их сверкающая молодость — бесконечны.
Стук уроненного Гаем угольного стила по дубовому столу пятого века грубо вырвал матрону из сладкого оцепенения прошлого.
Золотые итальянские сады рассеялись. Смертельный укус гуннов, зависть наместников Рейна и цепи грязного невольничьего невольника в ледяной луже боспорского рынка стерли того юного черноволосого патриция-красавца, оставив ссутулившегося, облысевшего старика с перебитым сердцем и шрамами от рабского хлыста. Гаю было уже под шестьдесят. Его руки, когда-то чертившие величественные колоннады, покрылись старческой гречкой и узлами въевшейся смолы лесов.
Но сейчас, глядя, как её седой муж возбужденно ругается на идеальной латыни со своей переписчицей-дочерью Юлией из-за нехватки «крупной песчаной крошки» для гидроизоляции Клоаки, как его глубоко посаженные глаза снова мерцают яростной, математической жаждой жизни... Аврелию накрыла волна благоговения. Глубокое, горячее, безупречно чистое восхищение, превосходящее ту шестнадцатилетнюю итальянскую девчонку в тысячу раз.
«Боги всесильные...» — со слезами светлой, очищающей женской признательности подумала Аврелия, незаметно смахивая влагу с уголков глаз тыльной стороной загрубевшей ладони. Тот северный Вождь Андрей... Этот холодный «Агроном из грязной тайги», которого Юлия так надменно презирала на площади рабов — совершил для их римской семьи абсолютное, немыслимое ни одному сенатору чудо. Он не просто накормил их кашей или спрятал за высокими заборами от кровожадной Голяди. Андрей в этом замерзшем торфянике своими догмами производства раскопал могилу души её мужа — и воскресил для неё того самого Юного Гая Валерия! Рим умер, сожранный собственным предательством. Закатная слава императоров оказалась тухлой падалью. Но Зодчий... Созидатель и Гений был живым! И его молодость снова расцветала тут, у медвежьих шкур над примитивной лоханью. Аврелия без слов, одной материнской улыбкой посмотрела вслед сбежавшей Юлии. «Ты повторяешь мою историю, дочка», — мудро решила женщина, разматывая пряжу. «Только твой герой пахнет не античным акведуком Рима. Твой архитектор пахнет машинным углем Будущего, которое сокрушает этот дикий ад. С таким мужчиной — ни одному холоду к нашим сердцам не подобраться. Хватай его своей душой крепко, моя маленькая патрицианка, и больше не скули об Олимпе...» Римлянка в суровом варварском посаде ощутила впервые за долгие пять лет прозябаний и рабства самую полную, неуязвимую защиту. Мечты девичества были возвращены; Городище со свинцовой крышей обретало невидимый романтический фундамент Имперских Жён...
