Read the book: «А что, если моя девушка – янки?»
Глава 1. Как пришла янки
Проклятый IQ-тест! В сотый раз я смотрел на кружочки-квадратики и не понимал, как с помощью этой дряни можно что-то измерить, особенно интеллект. И плевать бы на результат, но мать слепо верила ему.
— Помни, сынок, ты посредственность, — с раздражающим хладнокровием говорила мать, когда я делился с ней, что хочу на программную инженерию или буду участвовать в вузовских олимпиадах. Она не возражала, нет. Просто напоминала. Вдруг я забуду, что у меня IQ 93!
Вы скажете, быть посредственностью – это нормально. Нет ничего постыдного в том, что ты не гений, а просто обычный парень со средним уровнем интеллекта. А я скажу, что ни хрена вы не понимаете!
Фигуры уже плыли перед глазами, когда я услышал голос класрука:
— Знакомьтесь, это Лена Бричкевич! Она будет учиться в нашем 10 «В». Лена приехала из Америки.
И тут новая одноклассница перебила классную звонким голоском, похожим на голос ребенка:
— Ляля! Я хочу, чтобы меня называли Ляля! Буду реагировать только на такое обращение!
Какое потешное представление! Я невольно оторвался от гипнотических фигур, хотя изначально не собирался уделять внимание очередной, двадцать первой по счету клуше.
Она оказалась ничего. Стройные ноги, голубые глаза, темные волосы чуть выше пояса. Мой френд Сандрыч отнес бы ее к категории «чикит» или «бомбит». За точность терминологии не ручаюсь, ибо я, в отличие от Владислава, не проводил исследования особей противоположного пола. Временами я даже волновался оттого, насколько они мне безразличны, если не сказать неприятны.
— Я думала, лялями пупсиков зовут, — с еле скрываемой иронией заметила класрук, – но ты, главное, не переживай. Мы будем обращаться к тебе как пожелаешь.
Пора раскрыть карты: класрук – моя мать. Она тот еще тролль! Когда ей в руководство определили бабский гуманитарный класс, она сразу отправилась в аптеку за успокоительным и берушами.
— Если после двух лет с тобой в этом «розарии» я останусь жива, буду требовать себе нагрудный знак «Спасатель первого класса», — решительно заявила она, сбрасывая туфли в прихожей, когда вернулась.
— Почему? — со смешком поинтересовался я.
Мать картинно вздохнула.
— А то непонятно, что мне придется день и ночь держать круговую оборону от посягательств юных леди на честь и достоинство моего сына?! — едко заметила она.
Если честно, тогда я не поверил ее словам. Взглянув на себя в зеркало, я нашел там лишь высокую, светловолосую жердь, бедно одетую и нескладную. Ничего, что могло бы прельстить богатых наследниц, что учились в нашей гимназии. Да и оскорбительно как-то получалось, что мать отводила мне роль жертвы, а себе – супергероя.
Лишь в сентябре я понял, насколько просчитался. И проклял себя за то, что весь девятый класс конфликтовал с Бульбеской, которая должна была взять физмат. Она наотрез отказалась видеть меня в своем классе.
Как результат, я попал в класс матери с углубленным изучением английского языка, которого, признаться, ни черта не знал. И не один, а с клушами, день и ночь атаковавшими меня разными способами. Немудрено, ведь я по факту оказался единственным чуваком в этом дурацком классе. Болезненный мягкотелый Стас не радовал дам своим присутствием, а позже и вовсе перешел на домашнее обучение.
— Привет! Подвинься, я тут сяду! — раздался над моим ухом назойливый голосок этой Ляли.
Я проигнорировал ее просьбу. С сентября это была уже пятая попытка нарушить мой покой.
— О'кей, я сяду с другой стороны, — заметила она и с голливудской улыбкой плюхнулась на соседнее месте.
Вначале мне показалось, что она говорит чисто, без акцента. Но потом я почувствовал что-то в интонациях или в самом голосе, что выдавало в ней иностранку. Я готов поклясться, что ее «О'кей» какое-то настоящее что ли, в отличие от моего или Владова. И это притом, что Сандрыч все прошлое лето тусовался в Штатах, когда его маман была там с деловой поездкой.
— Ты же не против моего вторжения? — запоздало поинтересовалась Лена-Ляля, глядя на меня как невинная овечка.
И снова что-то покоробило меня в ее манере говорить. Особенно в том, как она произносила звук «ж».
— Мариту тебе в печень! Ты-таки удосужилась спросить моего мнения? А если я против, тогда что, вскроешься?! — сквозь зубы прошипел я.
На ее лице было крайнее удивление. Очевидно, она не поняла про Мариту и вскрытие. Но в целом мой воинственный посыл должен был дойти до нее.
К этому моменту я уже отточил технику отказа. Одноклассницы часто пытались нарушить мое уединение на «камчатке» или, как я именовал свою парту, в «берлоге». В ответ они неизменно получали мои язвительные комментарии. Я позволял себе в открытую глумиться над их заигрываниями и выставлял их идиотками при всем честном народе.
Я наблюдал, как будет вести себя Лена-Ляля: сделает вид, что не поняла моего наезда, или надуется и до конца урока просидит в обиде.
— Извини, что навязалась, — беззаботно прощебетала она. — Я сегодня первый день. Мне нужен сосед по парте, чтобы как это?.. сориентироваться. Вот!
Я рассеянно бросил «Алгебру достань!» и уткнулся в свои распечатки. С молчаливого согласия матери на ее уроках я решаю олимпиадные задачи.
Ляля вытряхнула из рюкзака свои причиндалы, пытаясь найти учебник. Когда ее поиски не увенчались успехом, она с тем же усиленным «ж» спросила:
— Можешь поделиться своим?
— Нет, — коротко ответил я.
Ее выражение лица в этот момент можно было смело записывать на камеру, чтобы потом обсудить с Владом.
— А почему? — спросила Ляля, когда справилась с недоумением.
— Потому что у меня его тоже нет, — отрезал я и вернулся к системе уравнений, даже не взглянув на девицу.
— А что же ты тогда так сосредоточенно решаешь?
— Задачу.
— Какую?
— Алгебраическую.
— Откуда ты ее взял?
— Оттуда.
Этот замечательный диалог был прерван матерью, которая подсказала новенькой, что можно взять учебник в стеллаже, что стоял у стены, в конце класса. Ляля поднялась, обдав меня цветочным запахом своих духов. Я зачем-то пялился, как она пытается вытащить учебник с верхней полки и как при этом выглядит задняя поверхность ее бедер.
Девушки в нашей школе носят нелепую форму под английских школьниц: темно-синие пиджаки и юбки гармошкой до колена. Чтобы выглядеть эффектно, старшеклассницы укорачивают юбки так, что они едва прикрывают нижнее белье. И когда это успела сделать новенькая? Алгебру она забыла, а это нет.
«Клуша!» — подытожил я про себя и вновь погрузился в упрощение системы линейных уравнений, от которых меня отвлек гребаный IQ-тест.
— Что это у тебя? Вы тоже на IQ сдаете? — послышался рядом голос противной девчонки.
Я дернулся как на электрическом стуле. Спалила, зараза! Не успел я прийти в себя, как эта дура нанесла следующий удар.
— Какой у тебя уровень: «средний» или «хорошая норма»? — теперь уже с акцентом на «ш» прошептала Ляля.
Я напрягся, сочиняя колкий ответ. Жаль, она задела меня за живое! В моменты стресса я становлюсь совершеннейшим тормозом, а война с клушами требует моментальной реакции. Нужно отвечать ударом на удар – резко, сильно, беспощадно. Наездом на наезд. Иначе их не победить.
— Хочешь сравнить со своим и испугаться?! — выдал я с издевкой.
Плевать, что с опозданием. Главное, клуша примолкла. Значит, моя стрела попала в цель.
— Я и, правда, хотела сравнить, — пожав плечами, ответила она. На ее лице светилась виноватая улыбка. — Но, если ты считаешь это нарушением границ, прошу меня простить.
До конца дня она больше не приставала с расспросами, хотя упорно садилась со мной. Ее маневры раздражали остальных клуш, но мне было параллельно на их соперничество. Ведь я не собирался становиться добычей ни одной из них.
Я мысленно подсчитывал, сколько дней мне понадобится, чтобы отвязаться от новенькой. Судя по тому, как быстро она заткнулась, недели хватит. Тогда я не подозревал, что вот-вот начнется мой персональный ад, и все предыдущие клуши покажутся ангелами по сравнению с Леной-Лялей.
***
IQ 125. Я поражена! Вот когда понимаешь, что не стоит судить книгу по обложке.
Сначала американская девочка показалась мне недалекой. Глядя на то, как она преследует Дрюна, я не могла сделать другого вывода. Ее действия слишком предсказуемы. Хотя я отметила, что Ляля ближе всех подобралась к Дрюшу, лучше других изучила его привычки. Уже через неделю она в любое время дня находила его и в библиотеке, и под лестницей, и в пристройке за лабораторией.
Дрюш по натуре замкнутый. Даже в таком месте, как школа, он умудряется находить укромные уголки и укрываться там от остальных. Идти к друзьям ему часто не хочется, хотя Владик постоянно зазывает его то туда, то сюда искать приключений на одно место. Сидеть дома, в нашем лазарете, ему тоже не улыбается. К тому же мы так и не смогли позволить себе нормального компьютера. Вот и сидим в школе до восьми вечера: я в кабинете, он – в своих уголках и библиотеке.
Уже на третий день Дрюш стал беситься от Лялиных игр. В тот день мы как обычно пришли домой полдевятого, покормили бабушку и проказницу Шебу (наша Русская голубая).
Только я собралась уединиться на кухне, чтобы в очередной раз посмотреть Монте-Кристо с Депардье, как приволокся Дрюш. С минуту он тревожно вздыхал и бросал на меня странные взгляды. Я упорно продолжала смотреть, как Депардье наклеивает уродливый нос и облачается в сутану аббата Бузони.
— Да оторвись ты уже от своего ящика! — вскипел Дрюш, отнял у меня пульт и переключил на какое-то дурацкое кулинарное шоу. — Я поговорить хотел!
Это вывело меня из себя. Кто бы знал, как мне нужен этот час с любимым сериалом для душевного равновесия! Нелегко, скажу я вам, вести математику в школе для богатых, одной тянуть сына и умирающую мать. И все это, на минуточку, в однушке с облупленным потолком и протекающей сантехникой.
— Монте-Кристо верни!
— И не подумаю, пока не выслушаешь, — самодовольно заявил сын, пряча пульт за спиной.
Я горько вздохнула, понимая, что лучше послушать, ведь я еще и класрук в этом дурацком классе.
— Предлагаю компромисс, — простонала я, — ты возвращаешь Монте-Кристо, а я слушаю твои подростковые сопли.
Пока Дрюш переключал каналы в поисках сериала, я подумала, что, наверное, для матери подростка я грубовата, не учитываю особенности мышления, юношеский максимализм и все такое. Но ничего не поделаешь! Какая есть... Хорошо, что у меня сын, а не дочь. Вот была бы оказия!
— Вот твой фон барон! Наслаждайся! А теперь к делу, — ерзая на стуле, произнес Дрюш. — Что тебе известно о родителях этой янки?
— А-а-а? — сонно переспросила я, не отрывая глаз от Мерседес Мондего в исполнении Орнеллы Мути, моей любимой актрисы.
— Бэ-э, мама! — передразнил Дрюш.
Я заставила себя оторваться от экрана и посмотреть на сына.
— Зачем тебе ее родители? Вы что уже под венец собрались?
Бледное лицо Дрюша в момент раскраснелось. Я так и не поняла, от гнева или от смущения. А может, от того и другого одновременно?
— Мама, прекрати уже иронизировать! Будь человеком, ответь на вопрос!
Из комнаты раздалось недовольное кряхтение матери. Мы с Дрюшем затаились. Не хватало еще, чтобы она проснулась!
— Дрюш, объясни, зачем тебе это. Пока я совсем не понимаю, — полушепотом заметила я.
Андрей замялся. Пока он собирался с мыслями, я отметила про себя, что у меня очень красивый сын. Высокий, с выразительными голубыми глазами, темными бровями и ресницами и по-шведски светлыми волосами. Будь я на месте Ляли или его детской подруги Сони, я бы тоже на него глаз положила.
— Дело в том, что я объявил ей войну, — коротко пояснил сын после продолжительной паузы. — Границы она уже перешла, показала, что не отступит. Значит, я должен применить грубую силу. Иначе никак.
Я ожидала от Дрюша чего-то подобного. В своей социофобии он может быть довольно агрессивен. Раз Ляля бросила вызов основам его бытия, значит, будет война. Тут уж ничего не поделаешь.
— У Ляли нет матери. Девочка приехала в Россию с отцом и мачехой, — начала я, никак не прокомментировав заявление о войне. — Мачеху зовут Саманта, хотя на самом деле она тоже русская, ее зовут Ирина. Отец все время на работе. Саманте на девочку наплевать. Ей дело только до себя и своей хандры. Так что почва для войны благоприятная. Лишь ты да Ляля. Никаких третьих лиц, которые будут обрывать мне телефон и жалобы строчить.
Дрюш задумался. Очевидно, именно это он и ожидал услышать. За шестнадцать лет мы научились понимать друг друга с полуслова.
— Она наполовину сирота. Тебе не жалко ее вот так сдавать? В гневе я могу быть страшен, — спросил сын после долгой паузы.
— Это ваше дело, — заметила я, стараясь казаться равнодушной.
Колебания делали честь Дрюшу. В этот момент я могла бы вставить какую-то нравоучительную реплику и порассуждать о последствиях грубого отказа, но предпочла воздержаться. Сын вырос. Ему решать, как поступать с девушкой, которая ему не нравится.
Так я думала, пока не увидела 125 баллов за IQ-тест. Я не смогла удержаться и протестировала Лялю как остальных учениц. С этого дня мое отношение к этой девочке изменилось. Не то чтобы я уже мысленно видела ее и Дрюшиных умных деток. Нет, это было иное чувство. Оно больше походило на сочувствие и понимание. Умная девушка оказалась одна в чужой стране.
Сколько я ни наблюдала за Лялей, я не видела у нее желания завести подруг. Другие девушки были либо слишком глупы, либо слишком заняты собой. Теперь мне было понятно, зачем ей понадобился Дрюш. Он честный и молчаливый. Не обманет, не предаст. Вот только просто ей с моим сыном не будет. Его еще надо победить.
Все герои и события этой истории — часть авторского замысла. Я работаю с узнаваемыми характерами, ситуациями и социальными типами, но не копирую реальных людей и их истории. Поэтому, если тебе вдруг покажется, что ты узнал кого-то из жизни, — это совпадение случайно.
Глава 2. Это была славная охота
Иногда я чувствую себя, что у меня нечто общее с Кайлом Ризом, отцом Джона из «Терминатора». Детство я, к счастью, провел не в концлагере, но что-то похожее у меня было.
Когда мне было одиннадцать, отец внезапно исчез. Я места в себе не находил. Я любил с ним играть, слушать его рассказы про иные миры, инопланетян. Потом он вернулся и увез меня в какую-то странную деревню, где все ходили в старинных нарядах, жили в большом, похожем на сарай доме и все время пели. Мне было интересно и весело, только я не понимал, почему мы не можем позвать маму. И вот однажды я оступился и разбил голову. Врача мне не вызвали. Я лежал в жару и бреду, пока не пришла мама. Она долго кричала на отца. Что-то про лишение родительских прав, кажется.
После этого месяц в больнице. Еще год я молчал. Не хотел говорить, будто бы не ощущал такой потребности.
— Говорила я тебе, Алька, что муж твой с приветом! У тебя мозги где были – с сектантом связываться?! — причитала бабушка, глядя на мои странности.
— Алевтина Юрьевна, сожалею, но вынуждена поставить Андрюше «два» по литературе. На русском он хоть пишет, а тут молчит, ничего не говорит.
На это мать со вздохом отвечала:
— За что же «два»? Если он ответил или написал на «два», я бы еще поняла.
Все вокруг только и делали, что жалели меня. Я чувствовал, что под маской жалости кроется презрение и насмешка надо мной, матерью и бабушкой. Они считали меня ненормальным. Одна только Соня Муравлева, с которой мы дружили с двух лет, с уважением относилась к моей потребности молчать.
— Ты не хочешь говорить, да?.. Хорошо, тогда говорить буду я, — заявила она и тут же начала пересказывать мне скучный роман про какого-то рыцаря на службе короля Артура.
С ней всегда можно было делать, что хочешь. Хочешь молчать – молчи. Хочешь смотреть «Звездные войны», смотри и дивись ее занудным комментариям. А хочешь – иди на городской пляж и сиди там, глядя на воду и Соню в нелепом купальнике. А еще она красивая, у нее карамельные глаза и каштановые волосы. Ей единственной я рассказал свою версию смерти отца: он не умер, а погиб, его убили сектанты, потому что он захотел уйти от них.
Я думал обо всем этом, сидя за компом в тиши школьной библиотеки. На экране – HTML-код, в ушах – недавно вышедший трек Franz Ferdinand, на столе – чипсы с колой. Таков он, мой обычный вечер. Если грустно, достаточно напеть: «So if you're lonely, You know I'm here waiting for you», и все пройдет само собой. Это какая-то волшебная песня.
Так было и в этот раз. Я в свое удовольствие орал «Take me out», когда почувствовал подозрительное шевеление за спиной. Не успел я оглянуться, как кто-то звонким голоском без сомнительного «зе», по которому легко определить соотечественников за рубежом, пропел:
— I'm just a crosshair, I'm just a shot then we can die!
Я дернулся так, что вырвал наушники из порта. Я сразу узнал этот голос. Это была янки. Весь день я терпел ее. В классе. На большой перемене во дворе. После уроков в спортзале, где мы с парнями играем в волейбол. Теперь она добралась до меня и здесь. За что?!
— Прости, что напугала, — выдала она, пока я ползал по полу, проверяя, не порван ли провод. — Я обожаю Franz Ferdinand, вот и не удержалась!
Чертова дура! Ты меня чуть до инфаркта не довела!
— Что там у тебя? Давай помогу!
Нет! Ничего не надо, просто отвали!!!
Не успел я подумал так, как эта курица залезла ко мне под стол. Хорошенькую картину увидела бы Львовна, если бы ей взбрендило вернуться! На полу разбросаны чипсы и пролита кола. Под столом сижу я, а в колени мне тычется красотка, юбка которой едва прикрывает трусы.
Оставив Лялю собирать с пола чипсы и распутывать наушники, я с достоинством поднялся и уселся обратно в кресло. Меня забавляло наблюдать за тем, как она ползает на четвереньках. У нее была неплохая подтянутая фигура и удивительные глаза. Ярко-голубые.
— Ты что, линзы носишь? — поинтересовался я, глядя на нее сверху вниз. Лучшая форма доминирования!
Ляля подняла голову.
— Ты про цвет глаз? — спросила она.
— До тебя как до жирафа доходит, — заметил я с издевкой.
— Я не жираф, — настороженно отозвалась янки, поправляя юбку. — Всего пять футов семь с половиной дюймов.
Говоря это, Ляля выглядела так глупо, что я не смог удержаться от смеха. Как ни пыжилась, она была всего лишь янки. С трех лет в США, наш язык небось учила в русской школе. На физике янки не поняла, когда я брякнул: «Ты что, с дуба рухнула?» и уверила меня, что с деревьев никогда не падала.
— Че залипла?! Швабру бери – и вперед! По твоей милости тут гадюшник!
Я играл роль господина, сидящего на троне и раздающего указания служанке. Мне хотелось наказать янки за вторжение в мой мир. Было стремно даже представить, что будет, если она начнет так терроризировать меня каждый день. Это будет просто треш!
Веселье продолжалось. Ляля с трудом нашла подсобку, где хранился инвентарь, приперла оттуда деревянную швабру.
— Щетки нет, — с трудом выговорив «щ», поделилась она, — только эта палка.
В этом месте у меня уже не было сил смеяться. Это уже начинало бесить.
— А тряпку взять не судьба? И в кого ты такая умная? — с раздражением произнес я.
Потом глупая янки пыталась совладать с мокрой тряпкой и шваброй, чуть не разворотила мебель. Мне пришлось ловить монитор, который она опрокинула.
Цирк продолжался до позднего вечера. И все бы ничего, но за этот день я не отдохнул ни минуты, не написал ни строчки кода, ни на йоту не приблизился к разгадке смерти отца. Полный раздрайв!
Закрывая дверь, я решительно заявил янки, чтоб ноги ее завтра здесь не было.
— То есть ты не хочешь меня видеть? — хлопая длинными ресницами, спросила Ляля.
Кажется, в этот раз она уловила смысл метафоры.
— Зришь в корень! Я тут работаю. Один. Без посторонних, — отчеканил я.
— Я так и знала: у тебя там какой-то интересный проект! — восторженно заявила Ляля.
Я кивнул, рассчитывая хоть на минимальное понимание с ее стороны. Она не была похожа на сумасшедшую.
— Сегодня из-за меня вышел хаос, — со смешком добавила она, глядя на меня с чертовым американским дружелюбием. — Но завтра обойдемся без этого. Ты мне все расскажешь, и я помогу с проектом.
Беру свои слова назад. Она больная!
— Да кто ты такая, чтобы решать, как мне работать?! — прорвало меня. — Это не бирюльки, меня заказчик ждет!! Отвали по-хорошему!
Я замолчал, тяжело дыша. Как сейчас помню, мы стояли посреди пустого коридора. Она смотрела на меня с каким-то щенячьим восторгом, а я трепетал от гнева.
— Я понимаю твои чувства, Андрей, но ничего не могу поделать, — сказала, наконец, янки. — Ты мне нравишься так сильно, что я все равно приду.
Бросив мне вызов, она послала воздушный поцелуй и убежала. Стук ее каблуков еще не умолк, когда я вломил кулаком в стену со словами: «Дура чертова!»
С этого дня началось преследование. Янки всегда была рядом. В классе. В коридоре. В столовой. На лестнице. Не успел я глазом моргнуть, как она за моей спиной сговорилась с тренером и напросилась в нашу любительскую команду. Одна девчонка у нас уже была, поэтому Михалыч и не увидел в просьбе янки задней мысли. Зато парни быстро просекли, что к чему.
— Андрюха, глянь, жена твоя пришла, — со смехом гоготали они, завидя стройную фигурку Ляли. — Пасет тебя, чтобы другим не достался!
Я тихо матерился себе под нос, оглядываясь на тренера, а во время игры что есть силы лупил в сторону янки, словно хотел наказать ее за эти шутки и пересуды. Ляля с трудом вывозила мои подачи. У нее были краснющие руки, но она все равно улыбалась и не выходила из игры. Любой бы сжалился над ней, но не я.
— Лупень ты, Шуман! — сказанул как-то Тимур. — Такая телка тебя хочет! Я бы на твоем месте...
Я врезал ему без объяснений. Больше никто из парней таких разговоров не заводил, кроме Михалыча, который постоянно бранил меня за неспортивное поведение с девушкой. Интересно, а какое поведение с его точки зрения спортивное?
Это было днем, а по вечерам, когда Ляля припиралась в мою обитель, я оттачивал на ней мастерство троллинга. Я пытался оскорбить ее, довести до слез пошлыми намеками.
— Что за нелепые носки! — сказал я однажды, глядя на ее облепленные Микки Маусом гольфы, которые совсем не сочетались со строгой формой. – Полагаю, и трусы у тебя такие же веселые!
Меня немало не заботило, что она обо мне подумает. Лишь бы отстала. Решила, что это уже через край.
Но вопреки моим чаяниям, наглая девица лишь усмехнулась и заметила полушепотом:
— Сейчас нет, но, если тебе так хочется, могу завтра надеть их для тебя.
По моей спине пробежал холодок. Я сглотнул и ничего не ответил.
Ляля была янки, и это многое объясняло в ее поведении: и странное произношение, и дурацкое дружелюбие, и устойчивость к интимным намекам. Любая другая клуша на ее месте уже бы взметнулась и убежала жаловаться на меня матери и учителям. А эта девица, видно, втайне посмеивалась над моими неуклюжими попытками отбиться от нее.
На следующий день Ляля снова пришла в школу в веселых гольфах. Пока историчка наслаждалась скучнейшим монологом умницы Юли про испанских коммунистов и участие наших спецов в их гражданской войне, янки наклонилась к моему уху.
— Я надела их, как обещала. Вот посмотри, — прошептала она страстно.
Краем глаза я успел уловить кусочек цветной ткани, который она демонстрировала, отодвинув пальцем пояс школьной юбки. Это так напугало меня, что я охнул и подпрыгнул на стуле.
— В чем дело, Шумский?! — рявкнула Октябрина Федоровна. — Жаждешь продолжить?!
— Да... то есть нет, — под хихикание одноклассниц промямлил я.
Октябрина свела брови в единую линию.
— А, по-моему, да. Расскажи про Мюнхенский сговор, — мужиковатым голосом велела она.
К счастью, эта тема была мне знакома, и я, заикаясь и торопясь, принялся пересказывать историчке содержание передачи Млечина, которую недавно смотрел на кухне с матерью. Учебник по истории я принципиально не читал. Октябрина послушала меня с кислой миной и влепила «три». Оно и понятно: мой рассказ не был достаточно «красным», а ярая коммунистка Октябрина ставила «четыре»-«пять» только тем, кто мог подыграть ее взглядам.
— Прости, что так получилось с Октябриной Федоровной, — лепетала янки, шагая со мной рядом по коридору.
— Слушай, янки, отвали, — безэмоционально произнес я. — Что бы ты ни делала, какие бы трусы и лифаки ни надевала, тебе меня не получить. Даже не мечтай!
— А я помечтаю!
Вот и что мне делать с этой сумасшедшей! Моя твердость ее не убеждает. Игнор не действует. Грубость только раззадоривает.
Я чувствовал, что через пару месяцев такого настойчивого преследования у меня начнется стокгольмский синдром, и уже я буду переживать, если не увижу Лялю рядом. Но судьбе захотелось ускорить события. И сделала она это руками моей матери.
