Read the book: ««Я буду бороться за священные права редакции». Переписка М. А. Алданова и М. М. Карповича. 1941–1957»
УДК 050(091)(73) «1941/1957»Новый журнал
ББК 76.024.712.18(7Сое)«Новый журнал»
Я11
Рецензенты: Суханов В. А. (др. филол. наук, проф., зав. каф. истории русской литературы ХХ в. Томского государственного университета); Матвеева Ю. В. (др. филол. наук, проф. каф. русской и зарубежной литературы Уральского федерального университета) Научный редактор: А. Г. Тимофеев Составление, вступительная статья, комментарии С. Пестерева
«Я буду бороться за священные права редакции». Переписка М. А. Алданова и М. М. Карповича. 1941—1957. – М.: Новое литературное обозрение, 2026.
Переписка историка Михаила Михайловича Карповича и писателя Марка Александровича Алданова велась с 1940 по 1957 год. Спасаясь от войны, Алданов привез в Америку идею издания толстого русского литературного журнала и при поддержке М. Карповича создал «Новый журнал», продолжающий существование до сих пор. Книга, в которой собраны их письма друг другу, содержит подробности уникальной «редакторской кухни» – о подготовке номеров к выходу, работе с авторами, поиске спонсоров и многом другом. Помимо редакционных дел переписка затрагивает и широкий круг вопросов жизни американских и французских эмигрантов – от литературных и общественно-политических до бытовых. Среди наиболее часто упоминаемых лиц в ней фигурируют И. А. Бунин, В. В. Набоков, А. Ф. Керенский, М. В. Вишняк и Б. И. Николаевский. Публикуемые документы хранятся в Бахметевском архиве (США) и Доме-музее Марины Цветаевой (Россия) и печатаются впервые, за исключением нескольких оговоренных случаев.
Фото М. А. Алданова – Бахметевский архив русской и восточноевропейской истории и культуры Колумбийского университета. Из собрания М. А. Алданова.
Фото М. М. Карповича – Новый журнал. 1959. № 58.
На обложке: Photo by М. X. on Unsplash.com
ISBN 978-5-4448-2921-9
© С. Пестерев, составление, предисловие, комментарии, 2026
© ГБУК г. Москвы «Дом-музей Марины Цветаевой», письма, 2026
© C. Тихонов, дизайн обложки, 2026
© ООО «Новое литературное обозрение», 2026
Редакционная политика «Нового журнала» в переписке М. Алданова и М. Карповича
Посвящается Анне Сергеевне Сваровской, открывшей мне мир русского зарубежья
Переписка Марка Александровича Алданова (1886–1957) и Михаила Михайловича Карповича (1888–1959) охватывает 18 лет (1940–1957). За эти годы в жизни каждого из собеседников и в мире в целом произошло множество событий, и письма замечательно отражают их, раскрывая новые грани отношений внутри эмигрантского сообщества. Но прежде чем рассказать о тематике писем, напомним о значении каждого из корреспондентов для российской истории и культуры.
Обозначим основные этапы жизненного пути Марка Алданова. Он родился в 1886 году в семье успешного сахарозаводчика Израиля Моисеевича Ландау, окончил Киевский университет, много путешествовал («только в Австралии не был»). Работал химиком в Сорбонне в лаборатории Виктора Анри, во время Первой мировой войны применял свои знания для защиты западных границ России. В возрасте 33 лет эмигрировал через Константинополь в Европу, в 1924 году обрел постоянное место жительства в Париже (с 1930‑х годов подолгу жил и в Ницце). Активно писал, сотрудничал с «Современными записками», «Последними новостями» и рядом других изданий. Вторая мировая война вынудила его перебраться за океан на семь лет, однако друзья, воспоминания и привычки остались во Франции, поэтому с 1948 года и до своей смерти в 1957‑м Алданов жил в Ницце на авеню Жорж Клемансо.
В первую очередь Алданов известен как писатель. Его перу (хотя справедливее, конечно, будет сказать, что пишущей машинке) принадлежат около двух десятков романов и повестей на исторические сюжеты, а также множество очерков, преимущественно портретного характера. Среди его литературно-эстетических ориентиров традиционно отмечается Л. Толстой, а тематически Алданов тяготеет к переломным моментам истории, в первую очередь революциям. Его роман «Истоки» наиболее выпукло демонстрирует одну из ключевых интенций алдановского творчества – рефлексию над причинами и динамикой развития кризисных и трагических исторических событий. Все художественные произведения написаны им уже после революции, поэтому рискнем утверждать, что классическая эмигрантская травма изгнания оставила в творчестве Алданова заметный след. Отсюда вытекает и сквозящий в его произведениях скептицизм, отмечаемый многими критиками и исследователями1.
Среди других ипостасей писателя необходимо отметить политическую: он был членом Трудовой народно-социалистической партии и входил в ее Заграничный комитет. Среди постулатов партии выделялось равенство всех рабочих классов и интеллигенции. «Энесы» отрицали террор как средство политической борьбы, что делало их весьма уязвимыми в кровопролитной революционной борьбе той поры. Отметим, что Алданов покинул Россию как раз по политическим мотивам. В эмиграции политические дискуссии активно продолжались преимущественно на страницах прессы и на небольших собраниях, их влияние на жизнь метрополии сводилось в основном к усилению репрессий, но накала страстей это не убавляло. В газетах и журналах Алданов размещал преимущественно художественные тексты, а основную политическую деятельность вел более кулуарно – в различных комитетах, при личных встречах и, разумеется, в переписке.
К политике примыкала и общественная деятельность, в которой можно выделить несколько магистральных направлений. Во-первых, поддержка нуждающихся коллег-писателей. Близость Алданова к благотворительным фондам (Толстовский фонд, Фонд помощи русским ученым и писателям, Бахметевский фонд, Общество ремесленного труда – ОРТ) позволяла ему обращать внимание меценатов на писателей, испытывавших трудности. Многочисленные архивные письма – ему от просителей и его письма влиятельным соотечественникам – позволяют видеть в нем успешного посредника, к мнению которого прислушивались меценаты и которому доверяли менее удачливые друзья и коллеги. Во-вторых, масонство. Участие в собраниях «вольных каменщиков» с 1920‑х годов (ложа «Северная звезда», затем «Свободная Россия», в США – «Россия») способствовало установлению связей с другими неравнодушными людьми и рефлексии по множеству общественно-политических и философских вопросов. Реальный практический эффект от подобных собраний, впрочем, вряд ли может быть адекватно оценен, в том числе и потому, что большинство документов до нас не дошло. В целом можно утверждать, что общественная деятельность Алданова – это культура салонов Серебряного века, партийных заседаний и масонских лож, дополненная ныне уже забытой культурой переписки.
Редакторская деятельность, наиболее полно представленная в настоящем издании, – также значительная, но еще не до конца изученная грань алдановской личности. «Новый журнал» стал закономерным продолжателем традиций «толстого» русского журнала. Проект Алданова и М. Цетлина (вдохновленный И. Буниным) оказался очень успешным и жизнеспособным, пережив своего «старшего товарища» – газету «Новое русское слово». Вскоре после открытия журнала Алданов отошел от редакторских обязанностей сначала номинально, продолжая принимать решения о составе номера и работе с авторами; но после возвращения в Европу и конфликта с М. Цетлиной в конце 1947 года дистанцирование от журнала состоялось и фактически.
Михаил Карпович родился в Тифлисе (Тбилиси) в 1888 году. Во время учебы в гимназии увлекся историей и политикой, из‑за чего примкнул к партии социалистов-революционеров (эсеров) и получил повышенное внимание охранки. Поступил на историко-филологический факультет Московского университета, который окончил в 1914 году. Весной 1917 года стал личным секретарем Б. А. Бахметева, посла Временного правительства в США, но из‑за Октябрьского переворота возвращение в Россию стало невозможным. В 1927 году начинается академическая карьера М. Карповича в Гарвардском университете: профессор А. Кулидж приглашает его прочитать курс лекций по русской истории. Многолетняя работа в университете приводит к получению должности доцента (associate professor) в 1933 году, профессора истории в 1946‑м и заведующего кафедрой славянских языков и литературы – в 1949‑м. В отставку М. Карпович уходит в 1957 году, всего за пару лет до своей смерти от туберкулеза1.
Наибольшей заслугой М. Карповича традиционно признается создание школы славистики и воспитание целой плеяды влиятельных американских ученых – Р. Пайпса, М. Малии, Л. Хаймсона, Н. Рязановского, З. Бжезинского, М. Раева, Ф. Каземзаде и др. Этому способствовало сочетание высокого профессионализма и эрудиции с такими личными качествами, как отзывчивость, умение объяснять и увлекать, демократизм, объективность. Отличный уровень английского языка сыграл в этом далеко не последнюю роль. Карпович вел три курса в Гарварде: «Введение в историю России», «История идейных течений в России» и «Русская литература». Наиболее успешные и увлеченные студенты могли стать его аспирантами, и тогда уровень поддержки молодых талантов становился максимальным. Страдавшему от нехватки денег Ф. Мозли Карпович предложил подработку при университете, писавшего диссертацию об эсерах О. Радки он познакомил с М. В. Вишняком и В. М. Черновым, испытывавшему проблемы с жильем Н. Рязановскому предложил пожить у себя. Таким образом, установки и ценности множества американских специалистов по России были подготовлены Карповичем и его учениками.
Несмотря на колоссальную загруженность педагогическими и административными вопросами, М. Карпович написал несколько значимых исторических трудов. К их числу относятся «Imperial Russia, 1801–1917» («Имперская Россия, 1801–1917»), а также написанная в соавторстве c В. Боуденом и Э. Ашером «Economic History of Europe since 1750» («Экономическая история Европы после 1750 г.»). Редактирование трехтомных «Очерков по истории русской культуры» П. Н. Милюкова также можно упомянуть в качестве научных достижений Карповича. Из нереализованных, опять же по причине нехватки времени, проектов отметим десятитомную «Историю России» – написанными оказались только начальные тома, порученные Г. В. Вернадскому.
Согласно историческим взглядам М. Карповича, пути развития России и Европы сближаются. Используя компаративные методы, он доказывал, что обе эти культуры были частью западной традиции, что в XX веке Россия успешно двигалась к реализации своего политического и экономического потенциала, и лишь революция 1917 года отрезала ее от Европы. Либерализация и развитие капиталистических связей в дореволюционные годы прерываются захватом власти Советами, которые являются скорее тормозом в развитии России, нежели ее двигателем. Сама революция не воспринималась им как неизбежное явление – напротив, прогресс отдалял вспышку насилия, но война нарушила эту динамику и сделала возможным государственный переворот.
С «Новым журналом» М. Карпович был связан с момента его основания. Дав обещание, что будет сотрудничать, только что прибывшему из Франции Алданову, он вскоре оказался полностью вовлечен в редактирование издания, получив после смерти М. О. Цетлина единоличное руководство. Его преемник на этом посту Роман Гуль отмечал, что Карповичу-редактору были присущи высокая интеллектуальная и духовная культура, подлинное чувство литературы, профессионализм, благожелательное отношение к авторам, а также стремление к объективности, выражающееся в предоставлении площадки для выступления авторам с различными взглядами.
«Новый журнал» был не единственным изданием, которое редактировал М. Карпович. Вместе с У. Чемберлином и Д. Мореншильдом он выпускал журнал «The Russian Review», ставший со временем одним из ведущих периодических изданий для славистов. С 1941 по 1947 год Карпович был заместителем главного редактора, а следующие два года – главным редактором. Изначально журнал был ориентирован на достаточно широкую публику, во многом благодаря позиции Д. Мореншильда: в первых номерах журнала были опубликованы эссе В. Набокова о Лермонтове, очерки Алданова «Граф Витте», «П. Н. Дурново», «Русская коммуна в Канзасе»; только в 1974 году при участии профессора Т. Эммонса журнал приобрел свойственную ему сейчас академическую направленность.
Содержание переписки
Предлагаемый корпус переписки содержит 374 письма: 165 – М. Алданова и 209 – М. Карповича. В примечаниях впервые публикуются 56 писем к третьим лицам и от них. Большинство материалов хранится в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк, США), 14 писем находятся в фондах Дома-музея Марины Цветаевой в Москве. Временные рамки: с 1940 по 1957 год. Из 18 лет эпистолярного общения наибольшей интенсивности переписка достигает в 1944–1946 годах.
Общение между М. Алдановым и М. Карповичем завязывается в январе 1941 года, когда перебравшийся в Америку Алданов начинает активно выстраивать связи с местными деятелями культуры и искусства – во многом ради создания в США «толстого» журнала, который наследовал бы «Современным запискам». Карпович обещает «всемерное сотрудничество» в этом деле, которое полностью совпадает с его собственными планами. Еще в 1935 году в письме к М. Вишняку он отмечал:
Трудно представить себе большее несоответствие, чем то, которое существует между численностью здешней русской эмиграции и скудостью ее культурных сил и ресурсов1.
Огромная волна беженцев из Европы в начале 1940‑х годов дает США множество громких имен, готовых на новом месте продолжать свою деятельность, поэтому момент для нового начинания наиболее подходящий. На первом этапе Карпович предлагает составить воззвание к потенциальным спонсорам2, а Алданов выражает надежду на деятельное участие М. Цетлиной в работе с «друзьями журнала». Еще один вопрос, неоднократно поднимающийся Алдановым в первых письмах, – документы для его родственников Полонских, оставшихся во Франции.
До середины 1943 года переписка не слишком интенсивная. Причиной тому болезни, бытовые неурядицы, загруженность каждого из корреспондентов. При этом в письмах не раскрывается, как М. Карпович получил статус редактора «Нового журнала». Наиболее вероятно, что основное предложение было сделано при личной встрече с М. Алдановым в Нью-Йорке. В одном из писем Алданов напоминает: «…ведь именно я Вас упросил стать редактором „Нового Журнала“». С этого момента переписка переходит в основную фазу – с описанием редакционной кухни, включавшей в себя формирование новых номеров «Нового журнала» и поиск средств для их выпуска, работу с авторами и многое другое.
Ключевые события биографии корреспондентов и истории журнала находят отражение в этой переписке.
Последние годы жизни сооснователь журнала М. О. Цетлин проводил, работая над своими текстами о символистах и редактируя журнал. Однако диагностированный еще в юности туберкулез костей постепенно приковал Цетлина к постели, и начиная с 1944 года его состояние не позволяло ему руководить «Новым журналом». У Алданова и Карповича появляется потребность в нахождении возможной замены Цетлину. Карпович пишет:
Очень Вы меня огорчили сообщением о безрадостном положении М. О., хотя я и был к этому подготовлен. Ведь он с начала лета не выходил из больницы и бо́льшую часть этого времени, по-видимому, лежал в постели! Для меня это настоящее личное горе, т.<ак> к.<ак> я очень люблю и ценю М. О. Заботит и судьба журнала. Нелегко нам будет заместить его. <…> Да что-то такое нужно делать даже и независимо от исхода его болезни, поскольку он сейчас, как Вы пишете, окончательно отошел от дела. Тут несколько вопросов. 1) Я не могу и не хочу оставаться единоличным редактором журнала. Согласитесь ли Вы дать свое имя вместо имени М. О.? 2) Если нет, то кто будет вторым официальным и третьим фактическим редактором? Я возвращаюсь к мысли о Денике, который во многих отношениях кажется мне человеком наиболее подходящим (я приводил Вам свои доводы). Но я не знаю, согласится ли он, и не знаю также его «удельного веса» в глазах большинства наших сотрудников: насколько «общепризнан» его авторитет – в той мере, в какой это можно сказать о каждом из нас троих? Если не Денике, то кто? Я боюсь и Николаевского, и Зензинова – боюсь избытка «принципиальности» и упрямства и в том и в другом случае. Тимашев? Но это, пожалуй, придаст журналу слишком «правый» характер. Понимаю, что по существу это нелепость, но тактически, м.<ожет> б.<ыть>, все-таки лучше иметь кого-нибудь из социалистического лагеря.
Безусловно, «правый» крен также не устраивал Алданова, и он в целом меньше Карповича спешит с поиском новой кандидатуры (ведь основной объем работы по журналу лежит все же не на нем):
Вашему предложению о Ю.<рии> П.<етровиче> Денике (его соредакторство) я очень рад (хотя Вера Александровна <Александрова>, по-моему, работала бы больше и успешнее). Но Марья Самойловна убедительно просит нас «не торопиться».
Кандидатура В. А. Александровой появляется в переписке неоднократно, перед отъездом в Европу Алданов снова пишет:
Мое мнение остается прежним: единственным редактором должны остаться Вы, но для помощи Вам надо бы найти человека в Нью-Йорке. Я думаю, что наиболее подходящим человеком была бы Вера Александровна. Она работница, труженица и сняла бы с Вас три четверти забот.
Более серьезное обсуждение потенциальных кандидатов прошло уже во время одной из личных встреч в Нью-Йорке, и, судя по тому, что новый редактор не появился до самой смерти М. Карповича в 1959 году, решение, устраивающее всех, так и не было найдено. Вера же Александрова в дальнейшем успешно проявит свои редакторские способности в Издательстве имени Чехова.
Еще одним значимым событием становится отъезд М. Алданова в Европу в 1946 году. Бо́льшую часть жизни в эмиграции Алдановы провели во Франции, где жили их друзья (Бунины, Зайцевы) и родственники (Полонские). Бегство от нацистов в США стало вынужденной мерой, поэтому пересечение Атлантики обратно было лишь вопросом времени. Алданов неоднократно подчеркивал преимущества жизни на Лазурном берегу:
Месяца через полтора мы уедем в Ниццу опять: там климат гораздо лучше, жизнь спокойнее и дешевле, что, к сожалению, имеет для нас большое значение;
Пароходных билетов в Нью-Йорк нет <…>, но я не слишком огорчаюсь <…>. Жизнь здесь и вдвое дешевле, чем в Америке <…>;
Надо возвращаться в Нью-Йорк, и, каюсь, мне не хочется, хотя я очень люблю Соединенные Штаты: никогда у меня не будет там такого досуга для работы, как теперь, и, вероятно, я никогда не буду так много работать, как в одиночестве Ривьеры.
М. Карпович предполагал, что поездка может быть эмоциональной, и рассчитывал на скорое возвращение «соредактора»:
Очень завидую Вам, что Вы едете в Париж. Вы, вероятно, удивитесь. Но, хоть я и отдаю себе отчет в том, что там сейчас мало радостного, все-таки тянет посмотреть. Думаю, что и встречи с русскими эмигрантами будут и радостные, и печальные, м.<ожет> б.<ыть>, больше печальных, чем радостных. С нетерпением буду ждать Вашего возвращения – не только потому, что тогда кончится мое редакционное одиночество (не смущайтесь – оно не слишком меня пугает), но и потому, что смогу услышать от Вас рассказ о Ваших впечатлениях.
Первый отъезд планировался недолгим: отплывая в августе, обратный билет Алданов предполагал взять на октябрь. Однако, как он сокрушался затем,
с этим билетом вышла печальная история. В Нью-Йорке обратные билеты продаются только на аэропланы. Приехав сюда, я записался в три агентства. Оказалось, что немногочисленные пароходы совершенно переполнены, и мне ровно ничего не обещают. Я готов был пойти на двойной расход: купить аэропланный билет. Мне предложили на январь! Этого я никак не ожидал.
Нет ничего постояннее временного, поэтому оказаться в США у Алданова получится лишь в апреле 1948 года. В июне того же года он ставит точку на своем американском этапе жизни: «Я сегодня продал Скрибнеру две книги, в том числе том рассказов. Теперь дела в Америке кончил», – и через несколько недель сигнализирует о скором отъезде: «Если не произойдет ничего в Европе, мы уедем 17 августа». За оставшиеся восемь с половиной лет своей жизни Алданов приезжал в Нью-Йорк лишь два раза: в 1951 году (март – июль) и в 1953‑м (июнь – октябрь).
Если у уставшего от Америки Алданова была возможность уехать в близкую его сердцу Францию, то у Карповича таким «местом силы» была его дача в Вордсборо в Вермонте, «штате зеленых гор». Бо́льшую часть свободного времени он проводил там с семьей и нередко гостившими у него друзьями. Однако свободного времени было невероятно мало. Это приводило к постоянному напряжению из‑за обилия дел, нужно было расставлять приоритеты и жертвовать какими-то из задач. Карпович редко делился такими деталями, однако в этой переписке несколько раз встречаются его жалобы на усталость и здоровье. Алданов замечал:
Немного меня встревожило Ваше сообщение, что у Вас было нечто вроде нервной депрессии. Не слишком ли Вы себя переутомляете? У меня тут и «угрызения совести»: ведь именно я Вас упросил стать редактором «Нового Журнала»,
на что Карпович резонно возражал:
Напрасно Вы себя в чем-то упрекаете в связи с тем количеством времени, которое я трачу на общие наши журнальные дела. Во-первых, делаю я это вполне добровольно и, в общем, не без удовольствия, т.<ак> к.<ак> дело это для меня интересное. Во-вторых, взявшись за какое-либо дело, надо его делать как следует.
Со временем, однако, дела только накапливаются, и в последних письмах ссылка на постоянную занятость звучит часто:
…как это теперь часто со мной бывает, я опять запутался в разнообразных делах и невольно запустил свою корреспонденцию;
Ничего нового в моем положении нет, но, как и раньше, я как-то не умею справляться вовремя с разнообразными текущими делами и потому нахожусь в перманентном кризисе – недоконченных дел, невыполненных обязательств и неотвеченных писем (я уже не говорю о ненаписанных статьях и книгах!). Меня это, признаться, очень тяготит, и потому я все больше и больше мечтаю о приближающемся сроке моей университетской отставки (кроме текущего академического года мне остался еще один).
В последнем из имеющихся писем Карповича к Алданову этот мотив также присутствует:
Много раз сам собирался писать Вам и чувствую себя очень перед Вами виноватым (как, увы, и перед многими другими), что так долго не привел это намерение в исполнение. Оправдываться не стану, а только попрошу Вас поверить мне на слово, что никаких других причин, кроме той суеты, в которой я живу, для моего молчания не было.
Одна из ключевых проблем, с которой традиционно сталкивались почти все эмигрантские инициативы, – финансирование. Первоначально деньги на несколько номеров были даны Б. Бахметевым и С. Либерманом, с развитием журнала находились и новые спонсоры, однако ситуация неопределенности сохранялась почти всегда. Карпович сетовал:
Но у нас вообще все 4 года нет никакой финансовой «базы»: мы ведь существуем от книги к книге <…> Марья Самойловна, как всегда, говорит, что мы будем существовать «вечно». Я далеко не так в этом уверен.
Несмотря на мрачные предчувствия, деятельность по поиску средств велась им энергично. В наиболее тяжелые периоды устраивались и специальные мероприятия:
Тем временем положение у нас довольно трудное. В последний мой приезд в Нью-Йорк должно было состояться у М. С. собрание «спонсоров» с моим участием, но, кроме Атрана и Шуба, никто не пришел. Атран ограничился тем, что обещал написать Столкинду, чтобы тот из Франции письменно оказал воздействие на других «спонсоров». Шуб опять отстаивал свою старую идею о создании оборотного капитала в пять тысяч долларов. Решили начать кампанию по сбору этих средств. Я уже написал ряд «убедительных» писем, а осенью предполагается устроить концерт или банкет, или и то и другое вместе.
В 1947 году положение журнала стало настолько шатким, что Алданов задавался вопросами:
С большим нетерпением жду книги «Нового Журнала». Когда же она выходит? Выйдет ли 17-ая? В крайнем случае всегда можно, не закрывая журнала, превратить его из периодического издания в непериодическое: наберутся деньги – выйдет книга. Но, разумеется, это именно «крайний случай».
Карпович в ответ подтверждал нерешенность финансовых проблем:
Вы пишете, что всегда можно превратить журнал из периодического в непериодический и выпускать книгу, когда наберутся деньги. Но ведь, в сущности, мы это и делаем. Перед каждой книгой вопрос о деньгах встает перед нами снова. И ведь уже был случай, когда мы выпустили только 2 книги в год. Признаться, меня это очень угнетает. Даже и с тремя книгами по 304 стр.<аницы> мне не хватает места, и у меня завал материала. При неуверенности насчет срока выхода книги нельзя ее планировать, трудно заказывать статьи. Мне неудобно перед авторами!
В 1951 году журнал получил субсидию Фордовского фонда, что решило финансовые проблемы журнала и освободило его от влияния М. Цетлиной.
Среди других журнальных забот, раскрывающихся в переписке, встречается смена типографии и переход на новую орфографию. Первые одиннадцать номеров были выпущены в «Гринич Принтинг» («Grenich Printing Corp.»), однако в конце 1945 года Алданов сообщал из Нью-Йорка:
Марья Самойловна окончательно поссорилась с Гринич Принтинг. Они безобразно затягивали работу, – это правда. Все же мне жаль, что мы от них уходим.
Новая типография братьев Раузен («Rausen Bros.») «клятвенно обещала» обеспечить быстрые сроки набора, и, несмотря на некоторые шероховатости вначале («Я удручен гомеопатическими дозами, в которых приходит корректура. Где же все остальное? Чем Раузен объясняет их медлительность?»), сотрудничество ее владельцев с «Новым журналом» длилось более двух десятилетий.
Выбор орфографии – это выбор в том числе и политический. Проведенная в 1918 году большевиками реформа русского языка, разумеется, была встречена большинством эмигрантов, особенно консервативных и знатных, в штыки. Несмотря на то что большевики лишь завершили начатый еще при царской власти процесс, обвинительной формулой было именно «революционное кривописание». Новые нормы охотнее принимали в демократических кругах, а также в среде сменовеховцев и евразийцев. В редакции «Нового журнала» сторонником новой орфографии был Карпович, чья эмиграция была результатом не столько личного выбора, сколько сложившихся обстоятельств (поэтому политической принципиальности было в нем значительно меньше):
…мне хотелось бы видеть по крайней мере бо́льшую часть журнала напечатанной по новой <орфографии>, во избежание излишней пестроты.
Изначально журнал, основанный старосветскими эмигрантами, придерживался дореволюционной орфографии, однако уже вскоре Алданов заметил:
Пятая свобода, свобода орфографии, провозглашена на обложке восьмой книги «Н. Журнала». По-моему, это хороший выход. Думаю, что Игнатьева следует печатать по старой орфографии <…>.
Некоторые из авторов настаивали на привычном им правописании, однако за двадцать лет, прошедших со времени их отъезда из России, порядки значительно поменялись и появился определенный советский энтузиазм, связанный с ходом Второй мировой войны. Все это привело к тому, что такой ценитель прошлого, как Алданов, после вопроса Карповича:
С некоторым трепетом хочу спросить Вас, не позволите ли Вы набрать Ваш рассказ по новой орфографии. Соображения у меня чисто практические: это сильно упростит набор и корректуру. Корректируя зайцевский отрывок, мне пришлось неоднократно менять новую орфографию на старую и, в частности, вставлять твердый знак, который наборщик пропустил во многих случаях. Вот И.<ван> А.<лексеевич> Бунин, которого мы печатали по старой орфографии, нашел же возможным печататься по новой и в парижских изданиях, и в «Новосельи», —
был вынужден пойти на уступки:
Не скрою, старая орфография мне приятнее. Но если это затруднительно и если я оказываюсь в единственном числе, то печатайте (в случае принятия рассказа) по новой.
Любопытна формулировка, с которой переход на новое правописание осуществила газета «Русская мысль» в 1956 году:
Все чаще поступают просьбы о переходе на новую орфографию. Они исходят как от новых эмигрантов, так и от молодежи, совершенно не знающей старого правописания. <…> Кроме того, Редакции известно, что отдельные номера газеты попадают в руки советских граждан, то есть категории читателей, наиболее интересной с точки зрения борьбы с большевизмом. Без взаимного понимания и доверия такая борьба немыслима1.
Окончание Второй мировой войны привело к возникновению новой волны эмигрантов самого разного толка: как бывших советских граждан, открывших для себя европейскую жизнь, так и коллаборационистов, по разным причинам служивших захватчикам. Русское зарубежье и по этому вопросу не имело единодушного мнения, где провести границу между personae grata и personae non grata. Для журнала сотрудничество с невозвращенцами также имело свои плюсы и минусы, о чем рассуждал Карпович:
Казалось бы, мы должны хвататься за все, что идет из России, о внутренней жизни к<ото>рой мы так мало знаем. С другой стороны, при условиях тоталитарного режима, вероятно, других способов получать такой материал, кроме как от дезертиров, перебежчиков, невозвращенцев, у нас и быть не может. Какие другие «голоса из России» могут до нас дойти? Я не знаю поэтому, можем ли мы становиться на очень строгую точку зрения насчет личных моральных качеств авторов документов (для суждения о которых у нас к тому же и данных, в сущности, нет). Не должны ли мы расценивать этот материал только с точки зрения его аутентичности? К этому присоединяется и политический вопрос. Эти люди, какие бы они ни были, стремятся высказаться, хотели выступить публично против той диктатуры, с к<ото>рой и мы считаем нужным бороться. Где же им еще печататься, как не в [таких] органах свободной эмигрантской мысли?
В результате с помощью Б. И. Николаевского была придумана форма, в которой лучше всего это было сделать:
Он предложил нам открыть в журнале новый отдел (конечно, мы не были бы обязаны иметь его непременно в каждой книжке), назвав его «Документы эпохи» (или что-нибудь в этом роде). Помещая этот материал в первый раз, мы могли бы предпослать ему небольшое предисловие от редакции, в к<ото>ром указать, что мы видим в нем ценную информацию и в качестве таковой его и помещаем, что в этих документах могут быть политические суждения, с к<ото>рыми мы не согласны, но что мы берем на себя ответственность только за подлинность материала.
Алданов же относился к перспективам сотрудничества с потенциальными коллаборантами значительно более прохладно:
