Read the book: «Клинические лекции по Кляйн и Биону»
Коллектив авторов
Клинические лекции по Кляйн и Биону
© Robin Anderson, the collection as a whole; the individual author,
each chapter published by arrangement with Paterson Marsh Ltd
and The Institute of Psychoanalysis
© Когито-Центр, перевод на русский язык, 2012
* * *
Предисловие
Основой данной книги являются девять статей, первоначально прочитанных в цикле публичных лекций с целью ознакомления большой разнородной аудитории с некоторыми путями развития психоаналитической теории и практики. Можно сказать, что они были предназначены для «популяризации» психоанализа.
Популяризация бывает весьма незатруднительной. Можно преподать «восемь несложных уроков по Кляйн и Биону». Это осуществимо, если лишающие покоя открытия преподнести как безобидно нейтральные, а глубокую и сложную идею превратить в легко понятную и доступную, значительно разбавив ее водой.
Редактор и авторы глав этого сборника поставили перед собой гораздо более трудную задачу, а именно: сделать идеи понятными и при этом полностью сохранить их смысл. Они не говорят со слушателями свысока – они пытаются сделать их участниками своего опыта. Они проявляют честность и уважение к работе Кляйн и Биона, не избегая того, что причиняет беспокойство, и не делая поверхностным или простым то, что глубоко и сложно.
Авторы всех глав приводят краткое теоретическое описание тех понятий, которые хотят представить, а затем в более развернутом виде, глубоко и подробно показывают, как они используют эти понятия в своей работе. Любая убежденность аудитории в достоверности представленных понятий возникает не под давлением доказательств, а под влиянием реальной работы, представленной психоаналитиком. Задача делать выводы предоставлена самому слушателю или читателю.
Вслед за подробным общим введением идет первая глава, в которой читатель знакомится с тем, как Кляйн использовала понятие бессознательной фантазии, занимавшее центральное место в ее работе. Затем иллюстрируются некоторые другие центральные идеи Кляйн. Шесть глав, посвященных Кляйн, в совокупности дают не только четкую картину значения и сущности этих понятий, но и того, как они обогатились и развились со времени их введения Кляйн. Например, почти во всех главах затрагиваются те или иные аспекты проективной идентификации – механизма, который Кляйн описала всего лишь в нескольких строчках своей работы «Заметки о некоторых шизоидных механизмах».
Три главы, посвященные Биону, показывают эволюционирование идей Кляйн, касающихся проективной идентификации, в его теорию взаимодействия контейнера и контейнируемого, а также его исследование всей человеческой способности мыслить с учетом различий между психотическим и непсихотическим функционированием, в значительной степени зависящим от этого взаимодействия. В каждой из этих глав представлен определенный взгляд на то, что значит жить в мире безумия. Как и в главах, посвященных Кляйн, здесь не делается попытки представить в упрощенном виде всю работу Биона; авторы приглашают нас в свои кабинеты, давая возможность взглянуть на мир пациента и на то, как благодаря догадкам Биона они понимают этот мир. У каждого автора свой индивидуальный подход, и каждый автор способствует дальнейшему развитию работы Кляйн и Биона.
Подобное отношение позволяет рассматривать книгу как продолжение серии «Мелани Кляйн сегодня» (№ 7 и 8) Новой библиотеки психоанализа, хотя первоначально главы данной книги были прочитаны как публичные лекции. Книга отражает развитие начатой Кляйн работы; некоторые авторы уже писали для серии «Мелани Кляйн сегодня», некоторые (Андерсон, Бриттон, Дэниэл, Фельдман) делают это впервые. Главы книги свидетельствуют о неизменной жизнеспособности и развитии идей Кляйн.
Ханна Сигал
Благодарность
Я благодарен Элизабет Ботт Спиллиус за все ее советы и помощь при подготовке этой книги.
Введение
Первые шесть глав данной книги посвящены Мелани Кляйн.
Основой для них, как и для глав, базирующихся на работах Уилфреда Биона, стал цикл «Дни публичных лекций», конференций, проводимых в Институте психоанализа в Лондоне. Первый «День Кляйн» был представлен лекциями Патрисии Дэниэл, Роналда Бриттона и Майкла Фельдмана; во второй день выступали Ирма Бренман Пик, Джон Стайнер и Элизабет Ботт Спиллиус. В «День Биона» были включены лекции Эдны О’Шонесси, Рут Ризенберг Малколм и Роналда Бриттона. Эти открытые лекции предназначены для того, чтобы привлечь к психоанализу внимание более широкой аудитории. В опубликованных здесь лекциях не ставились задачи дать всеобъемлющее представление о работах Кляйн и Биона, они были направлены на то, чтобы на живом клиническом материале представить некоторые из наиболее интересных и важных идей людям, мало знакомым с ними. Поэтому особое значение уделялось тому, чтобы показать, как эти идеи и теории применяются на практике работающими сегодня аналитиками. В лекциях показано, что некоторые исходные идеи Кляйн используются сегодня почти так же, как применяла их она сама, тогда как другие идеи развивались и изменялись, и это свидетельствует о том, что психоанализ, как и положено, является живой наукой и живым методом лечения. Поскольку предполагалось, что лекции будут посвящены непосредственно идеям Кляйн и Биона, большинство авторов сборника не стремились обсуждать взгляды других современных психоаналитиков.
Описание жизненного пути Мелани Кляйн можно найти у Сигал (Segal, 1979) и Гросскурта (Grosskurth, 1986), общее введение к изложению ее идей – у Сигал (Segal, 1973).
Словарь Хиншелвуда (Hinshelwood, 1989) охватывает все понятия Кляйн; он особенно полезен для понимания ее ранних идей. Спиллиус (Spillius, 1988) сделала подборку и снабдила комментариями серию статей, написанных британскими последователями Кляйн между 1950 и 1988 годами, в которых отражены некоторые изменения и преемственность в использовании ее идей. Работу Кляйн критиковали многие британские аналитики и американские эго-психологи; Кернберг (Kernberg, 1969) резюмировал эту критику, а Йорк (Yorke, 1971) и Гринсон (Greenson, 1974) впоследствии присоединили свои критические замечания. Работа Кляйн постепенно обретает большую известность, и различные авторы, например Гринберг и Митчел (Greenberg and Mitchell, 1983), Фрош (Frosh, 1987), Хьюгес (Hughes, 1989), составили резюме и комментарии к ней.
Мелани Кляйн (урожденная Райзес) родилась в Вене в 1882 году в семье небогатого врача. Большая часть ее детства прошла в Вене; и хотя у нее были определенные культурные интересы, она никогда не встречалась там с Фрейдом, что, возможно, показывает, как невелико было психоаналитическое сообщество в начале ХХ века. Ей было за тридцать, когда она открыла психоанализ. Она рано вышла замуж, похоже, пожертвовав ради замужества возможностью получить университетское образование. Брак не был счастливым и не оправдал надежд, тем более что по причине места работы мужа она была вынуждена жить в очень маленьком провинциальном городке, небогатом культурными событиями, где чувствовала себя одинокой и лишенной той интеллектуальной жизни, которая была у нее в Вене. В 1910 году она уехала в Будапешт, в то время процветающий и влиятельный город в центре Австро-Венгерской империи, где имелась значительная психоаналитическая группа. Здесь она открыла для себя Фрейда: она была очарована, прочитав его статью «О сновидениях». Кляйн писала о том времени: «Это было то, к чему я стремилась, по крайней мере, в те годы, когда я так хотела найти то, что принесло бы мне интеллектуальное и эмоциональное удовлетворение» (Grosskurth, 1986, р. 69). Она стала проходить анализ у Ференци отчасти из интереса, но и чувствуя потребность в помощи. Она произвела впечатление на Ференци, и он поощрял ее, особенно ее работу с детьми, еще только зарождавшуюся в то время. В 1921 году она переехала в Берлин, где Абрахам, ее учитель и позднее аналитик, поддерживал ее. Его самого очень интересовали ранние инфантильные процессы, обнаруженные им у пациентов. Работа Кляйн с маленькими детьми подкрепляла и дополняла его идеи. Она очень нуждалась в его поддержке, поскольку ее идеи уже тогда вызывали серьезные разногласия в Берлине. После его смерти в 1925 году ее положение еще более усложнилось. Проблема отчасти была в том, что Берлинское общество смотрело на Вену как на первоисточник психоанализа и там работала с детьми Анна Фрейд, используя абсолютно другой подход. Поэтому Кляйн все более и более ощущала себя в изоляции, находясь в Берлине. С другой стороны, Англия была более независима от Вены, и там во всяком случае уже проявляли интерес к ее работе. Джонс и другие специалисты изучали раннее развитие ребенка и первичную психическую жизнь, а Аликс Стрэчи, который встречался с Кляйн в Берлине (Meisel and Kendrick, 1986), способствовал тому, чтобы она прочитала лекции в Лондоне в 1925 году; они нашли там горячий прием, что привело ее к решению поселиться в Лондоне.
Кляйн писала о том времени:
В 1925 году мне представилась замечательная возможность говорить перед заинтересованной и благодарной аудиторией в Лондоне. Все члены присутствовали в доме д-ра Стивена… Три недели, проведенные в Лондоне, были одним из самых счастливых периодов моей жини. Я встретила столько дружелюбия, гостеприимства и интереса и очень полюбила англичан. Это правда, что потом не всегда все складывалось так удачно, но эти три недели были очень важны для моего решения жить в Англии.
(Grosskurth, 1986, р. 157)
Она быстро вошла в Британское общество и продолжила работу над своими идеями о ранней психической жизни, уделяя особое внимание работе с детьми. Вначале она во многом разделяла взгляды Фрейда и Абрахама (см. главу 1), но к середине 1930-х годов начала развивать собственные уникальные идеи. Вполне радикальные, содержащие вызов, эти идеи неизменно вызывали разногласия в Британском обществе, что усилилось с приездом венских аналитиков, особенно Анны Фрейд с отцом, бежавших, как и другие, от нацистского преследования. (Информацию о полемике Фрейд – Кляйн в 1941–1945 гг. см.: King and Steiner, 1990.)
Несмотря на разногласия, Британское общество сохранило единство, и Кляйн продолжала развивать свои идеи и разрабатывать теоретические положения до конца жизни. Ее работа о зависти была опубликована, когда ей было далеко за 70. Она умерла в 1960 году, в один из дней, когда читала заключительную корректуру своей последней работы об анализе ребенка «Ричарда», названной «Рассказ о детском анализе» (1960).
Главная особенность сделанного Кляйн вклада в психоанализ в том, что с самого начала это было изучение и лечение детей. Она разработала игровую технику (Klein, 1955), которая открыла новый мир эмпатийного понимания чувств и фантазий маленьких детей. Вначале Кляйн была потрясена тем, что некоторые фантазии этих детей содержали агрессивность и насилие, так же как предыдущее поколение было шокировано тем, что Фрейд обнаружил детскую сексуальность. Поддержка Абрахама, открытия и разработки концепций Фрейда, особенно, возможно, «Я и Оно» (Freud, 1923а), способствовали тому, что она вскоре уверенно сделала открытие: даже у очень маленьких детей имеется раннее и очень суровое Супер-Эго, являющееся, по ее мнению, результатом проекции их собственных жестоких импульсов в мать и отца, в «первичные объекты» (Klein, 1927, 1928). Все большее внимание она уделяла роли интроекции и проекции в психическом развитии и разработала новые взгляды на процесс формирования символа и на то, как тревога может тормозить этот процесс (Klein, 1930).
Первая глава данной книги, «Детский анализ и понятие бессознательной фантазии», написанная Патрисией Дэниэл, начинается с краткого рассмотрения техники детского анализа Кляйн и того, каким образом этот новый метод давал ей возможность опираться на работы Фрейда и других аналитиков, в особенности Абрахама. Пристальное внимание уделено идеям интроекции и развитию понятия внутреннего мира, создаваемого процессами проекции и интроекции. Дэниэл описывает, каким образом Кляйн связывает это с первичными оральными и анальными фантазиями о материнском теле, и подходит к подробному рассмотрению бессознательной фантазии и символизма, лежащих в основе всех последующих процессов развития, таких как эдипов комплекс (см. главу 3). Дэниэл иллюстрирует эти идеи клиническими примерами как из работ Кляйн, так и из собственной практики, используя в основном материал работы с детьми.
Кляйн считала, что ранние отношения с первичными объектами, сформированные проекцией и интроекцией, создают большую часть внутреннего мира индивида и что эти ранние отношения проявляются во всех других отношениях с людьми, особенно с аналитиком:
Временами отношение к психоаналитику даже у взрослых отмечено чертами, присущими детям, такими как чрезмерная зависимость и потребность в руководстве и одновременно абсолютно иррациональное недоверие. Делать выводы о прошлом на основании этих манифестаций есть одна из составляющих психоаналитической техники.
(Klein, 1959, р. 243)
Во второй главе, «Возникновение ранних объектных отношений в психоаналитическом сеттинге», Ирма Бренман Пик показывает, как в различных аналитических ситуациях появляются ранние объектные отношения, порой скрытые и едва уловимые, порой напоминающие взрыв. Она исследует, как пациенты относятся к своим объектам, то отстраняясь от них, стараясь защитить себя, то открыто встречаясь с ними. Она обсуждает, каким образом особенность восприятия пациентом аналитика способствует пониманию аналитиком объектных отношений пациента. Главным для нее становится вопрос: «Кем является аналитик для пациента в тот или иной конкретный момент?». Примеры из ее практики – случаи детей и взрослых – охватывают весь диапазон нарушений: от бессловесного, умственно отсталого аутичного ребенка до взрослых пациентов, во многом успешных, но в тонкостях отношений к аналитику отчетливо обнаруживающих свои первичные объектные отношения.
Выраженное новаторство ранней работы Кляйн заключалось в том, что ее игровая техника с детьми открывала новые виды материала; было очевидно, что она развивает собственные идеи, такие как более раннее датирование Супер-Эго и эдипова комплекса, но в период с 1919 по 1935 год ее базовая теория, модель психики и психического развития, по сути, были близки теориям Фрейда и Абрахама. В частности, она следовала представлению Абрахама о фазах либидо (Abraham, 1924). Однако в 1935 году она опубликовала статью под названием «Вклад в психогенез маниакально-депрессивных состояний», показавшую, что ее идеи содержат новый элемент теории. В этой статье она выдвинула следующую идею: младенец проходит через процесс понимания того, что объекты, которые он любит, и объекты, которые ненавидит, в действительности – один и тот же человек; частичные объекты признаются целыми (не только грудь, но вся мать); младенец осознает свое беспокойство за объект, чувствует вину за психические атаки на свой объект и страстно желает исправить причиненный вред. Тревогу, связанную с повреждением и потерей, Кляйн назвала «депрессивной тревогой» и в общих чертах наметила специфические защиты от этой тревоги. Кляйн полагала, что совокупность таких тревог, защит и объектных отношений возникает во второй четверти первого года жизни; она назвала этот процесс «депрессивной позицией», а не депрессивной фазой, для того чтобы подчеркнуть то, в чем была убеждена: индивид не просто проходит через эту фазу и оставляет ее позади как точку фисации- на протяжении всей жизни осуществляется постоянное колебание то в сторону тревог и защит депрессивной позиции, то в противоположную от них сторону (Klein, 1935, 1940). С течением времени последователи Кляйн смогли использовать ее понятие депрессивной позиции в полном объеме, хотя они меньше, чем Кляйн, озабочены установлением точного момента возникновения ее во младенчестве.
В главе 3, «Эдипова ситуация и депрессивная позиция», Ро-налд Бриттон берет фрейдовский «ядерный комплекс» – эдипов комплекс – и показывает, как Кляйн связывает его со своим понятием депрессивной позиции, которое порой считается ее наиболее значительным вкладом в психоанализ. Затем он описывает историю и развитие депрессивной позиции и эди-пова комплекса и показывает их абсолютную зависимость друг от друга. Способность отказаться от единоличного обладания одним из родителей и признание реальности родительской пары, другими словами, предпосылка для переработки эдипова комплекса зависит от достижения задач депрессивной позиции, а именно принятия отдельного существования объекта и последующих чувств зависти и ревности, в которые это принятие повергает. Принятие отдельности объекта подразумевает принятие реальности других отношений объекта, в особенности отношений между родителями. Бриттон обсуждает защиты от этого принятия. Он приводит ряд подробных клинических примеров из своей работы со взрослыми и детьми.
После бури, которую вызвала концепция депрессивной позиции, и дискуссии по противоречиям, имевшей место в начале 1940-х годов, Кляйн в статье 1946 года «Заметки о некоторых шизоидных механизмах» представила еще одну совершенно новую идею. В этой статье она описывает «параноидно-шизоидную позицию», отличающуюся тревогами преследования, связанными с угрозой для индивида (в отличие от характерной для депрессивной позиции тревоги, связанной с угрозой для объекта). Она описывает типичные для параноидно-шизоидной позиции защиты, особенно расщепление объекта на хороший и плохой и соответствующее ему расщепление Эго на хорошее и плохое; они сопровождаются фантазиями, вызванными проекцией в объект частей Эго (и/или частей внутренних объектов); этим вызванным проекцией фантазиям сопутствует идентификация внешнего объекта со спроецированными в него частями Эго или внутреннего объекта (проективная идентификация); она пишет и о других защитах: всемогуществе, идеализации и отрицании. Она подчеркивает также, что фантазии, вызванные проекциями и интроекциями, с самого начала жизни воздействуют друг на друга и создают внутренний мир, в котором есть я и объект. И снова она не рассматривает параноидно-шизоидную позицию как фазу, хотя описывает ее как атрибут самого раннего младенчества. По ее мнению, на протяжении всей жизни происходит постоянное колебание между параноидно-шизоидной и депрессивной позициями.
В главе 4, «Равновесие между параноидно-шизоидной и депрессивной позициями», Джон Стайнер описывает обе эти позиции и различные защиты от тревоги, которые существуют в каждой из них. Затем он переходит к описанию равновесия между двумя позициями, делая акцент на том, что выбором термина «позиция» Кляйн отстраняется от понятий «стадия» или «фаза» Фрейда и Абрахама. Для обозначения динамической природы равновесия он использует химическую запись Биона PS↔D1. Стайнер высказывает идею о том, что в каждой из позиций имеется дополнительное разделениие. Параноидно-шизоидная позиция представляет собой континуум между нормальным расщеплением, необходимым для здорового развития, и патологической фрагментацией, ведущей к фомиро-ванию «странных объектов» (Bion, 1957), с чем связаны более серьезные нарушения в дальнейшей жизни. Внутри депрессивной позиции есть состояние, управляемое страхом потери объекта, которое может быть связано с отрицанием психической реальности, и состояние, при котором возможно переживание потери объекта, ведущее к обогащению личности. Эти состояния внутри депрессивной позиции тесно связаны с работой скорби, и Стайнер достаточно подробно, учитывая работы Фрейда и Кляйн, обсуждает скорбь и ее отношение к депрессивной позиции. Соответствующие клинические иллюстрации позволяют увидеть эти разные типы психической организации.
Как было сказано выше, Кляйн выдвинула идею проективной идентификации в ходе обсуждения параноидно-шизоидной позиции. Для нее эта идея не являлась особо важной, но о ней было сказано и написано больше, чем о любом другом понятии, предложенном ею. В главе 5, «Клинические проявления проективной идентификации», Элизабет Ботт Спиллиус описывает понятие проективной идентификации Кляйн и то, как оно развивалось и совершенствовалось, особенно Бионом и Джозеф. При этом она говорит о трех вариантах использования идеи проективной идентификации кляйнианскими (и другими) аналитиками, особенно в Британии. В первоначальной трактовке Кляйн акцент делался на том, что проективная идентификация является бессознательной фантазией, влияющей на то, как пациент воспринимает аналитика. Бион, помимо этого, обращает внимание на то, каким образом действия пациента могут иногда заставить аналитика испытывать те чувства, которые пациент часто бессознательно ждет от него. Джозеф, расширяя бионовский подход, исследует, каким образом пациент постоянно, хотя бессознательно, «подталкивает» аналитика к импульсивным действиям, соответствующим внутренней ситуации пациента. Спиллиус делает акцент на том, что в центре внимания этих более поздних разработок находится постоянное, непрекращающееся взаимодействие между пациентом и аналитиком.
Она отмечает также, что видит мало клинической пользы от попыток объявить какую-то из моделей «правильной», более того, от попыток провести различия между проекцией и проективной идентификацией; она считает, что все три модели являются надежным способом понимания клинического материала и что все три могут использоваться одним и тем же аналитиком в разное время, иногда в одной и той же сессии.
Предмет обсуждения Майкла Фельдмана в главе 6, «Расщепление и проективная идентификация», в значительной мере совпадает с таковым в главе 5. (Эти лекции были прочитаны в разные дни.) Фельдман рассматривает кляйнианскую теорию проективной идентификации и раннего расщепления, делая особый акцент на сопровождающем эти процессы расщеплении Эго, а также на расщеплении и проецировании внутренних объектов. Проецируются не только свои плохие части. Я может избавляться от хороших частей, но в случае чрезмерности этого процесса может возникнуть сверхзависимость от внешнего объекта. Чтобы объяснить процесс проективной идентификации, Фельдман дает подробные клинические примеры и описывает фрагменты анализа трех пациентов. В первом показано, как пациент поспешно проецирует в аналитика спутанную и униженную часть себя; в данном случае пациент в ответ на интерпретцию смог вновь обрести эту часть. Второй пациент обнаруживает другую важную и относительно недавно описанную сторону проективной идентификации – провоцирование аналитика на воспроизведение ранних объектных отношений; но не повторение этих отношений, а их интерпретация дает возможность изменить первоначальное состояние. В третьем случае аналитика, как бы он ни поступал, принуждали к действию. Таким образом, Фельдман показывает, как теория проективной идентификации Мелани Кляйн, особенно в модификации Биона, Розенфельда и Джозеф, сегодня широко используется в клинической работе.
Эти шесть глав убедительно показывают, что последователи Кляйн, особенно Сигал, Бион, Розенфельд и Джозеф, развили и в некоторых случаях видоизменили первоначальные формулировки Кляйн, но что эти формулировки остаются для них основным источником вдохновения (Spillius, 1988).
Последней значительной работой Кляйн, снова вызвавшей серьезные разногласия, была книга 1957 года «Зависть и благодарность», которую высоко оценили ее последователи, особенно Бион, чья работа является предметом обсуждения последних трех глав этой книги.
До сих пор нет полной биографии и/или обзора творчества Биона. Его автобиография «Долгие выходные» (1985) является в высшей степени уникальным повествованием о его ранней жизни, школьных годах и травматическом и героическом опыте командира танка во время Первой мировой войны.
Частичные описания его работы есть у Мельтцера (1978), Гринберга и др. (1975), Вильямса (1983) и Гротштейна (1981б).
Бион родился в 1897 году в индийском городе Муттра, где его отец был иженером и управляющим. Индия произвела на него неизгладимое впечатление, и среди произведений, на которые он часто ссылался в своей работе, была «Бхагавадгита». В возрасте 8 лет его разлучили с семьей, отправив в Англию учиться в школе, что было печальным обычаем того времени. Во время Первой мировой войны Бион вступил в Королевский танковый корпус и был участником многих военных действий, получил две высокие награды за храбрость, хотя потом в книге «Воспоминание о будущем» (1975) он поясняет, что то, что происходит в хаосе и ужасе войны, очень спутанно и непонятно, а впоследствии переиначивается и искажается в попытке найти смысл там, где его нет. Очевидно, что эти впечатления оказали сильное влияние на него, и можно наблюдать, как они постоянно отражаются в его психоаналитических произведениях, особенно касающихся психотических состояний. Бион поступил в Оксфорд, где проявил себя отличным спортсменом и защитил диплом по современной истории. После недолгого периода преподавания, уже интересуясь психоанализом, он поступил в больницу при университетском колледже в Лондоне и стал изучать медицину, чтобы профессионально заниматься психоанализом. Одно время Бион работал у Уилфреда Троттера – хирурга, проявляющего глубокий интерес к психологии, известного благодаря книге о группах «Инстинкты толпы во время мира и войны», на которую Бион опирался при написании своей книги о группах.
Получив квалификацию, Бион стал заниматься психиатрией и уже вскоре работал в Тавистокской клинике, начав анализ у Джона Рикмана. Его психоаналитическое обучение было прервано Второй мирововй войной, во время которой он активно применял и развивал свои идеи об использовании групп в лечении психологических травм и при отборе офицерского состава, и эта ранняя работа с группами стала темой его первой статьи (Bion, 1943). После войны он завершил свое психоаналитическое обучение в анализе с Мелани
Кляйн, который оказал сильное влияние на его развитие в качестве аналитика.
В начале 1950-х годов работа с группами, которой он преимущественно занимался во время войны и в Тавистокской клинике (Bion, 1961), уступила место исключительно психоаналитическим исследованиям. Под влиянием статьи Мелани Кляйн «Заметки о некоторых шизоидных механизмах» (1946) Бион, наряду с другими кляйнианскими аналитиками того времени, в особенности Гербертом Розенфельдом и Ханной Сигал, анализировал многих психотических и пограничных пациентов. Эта работа послужила основой для некоторых важных статей, особенно таких как «Отличие психотических личностей от непсихотических» (1957), «О высокомерии» (1958), «Нападение на связь» (1959) и «Теория мышления» (1962а). Бионовские идеи психоза трудно отнести к какой-либо из психоаналитических классификаций теории психоза; одна из них известна как теория «защит» и теория «дефицита» и подробно описана Лондоном (1973) как «унитарная» (см.: Arlow and Brenner, 1969); а другая – как «специфическая» теория (Katan, 1979; Frosch, 1983; Yorke, Wieseberg and Freeman, 1989; Grotstein, 1977). Подобно «унитарным» теоретикам, Бион пытается разработать общую модель мышления, охватывающую как невроз, так и психоз; но он подчеркивает также, что индивиды, которые, в силу конституциональных особенностей или особенностей окружения, перманентно не способны переносить фрустрацию, которые эвакуируют фрустрацию и плохие переживания (что приводит к невозможности развить элементарные мыслительные способности), оказываются в силу этого в психическом состоянии, подобном тому, что приверженцы «специфической» школы описывают как базовое нарушение психической репрезентации.
В 1950-е и 1960-е годы Бион был известным членом Британского психоаналитического общества, а с 1962 по 1965 его президентом. В 1960-е он обобщил большую часть своей предыдущей работы, начав с книги «Обучение на опыте» (1962b), за которой последовали «Элементы психоанализа» (1963), «Трансформации» (1965) и «Внимание и интерпретация»
(1970); все эти книги развивали идеи, выдвинутые в работе «Теория мышления». В 1968 году Бион отошел от активной деятельности в Британском обществе и переехал в Лос-Анджелес, где продолжал писать, практиковать, обучать и развивать идеи вплоть до возвращения в Англию незадолго до своей внезапной болезни и смерти в конце 1979 года.
Работа Биона оказала серьезное влияние на клиническую практику всех кляйнианских психоаналитиков Британского психоаналитического общества, а также на многих из тех, кто является членом Независимой группы и Современной фрейдовской группы. Многие аналитики, которые не очень хорошо знакомы с работой Биона, тем не менее используют его идеи, как используют в своей практике идеи Кляйн. Тем, кто не воспитан в этой аналитической традиции, часто трудно полностью понять то, о чем пишет Бион, и немаловажную роль играет здесь то, что он пытается писать о таких эмоциональных состояниях, которые трудно поддаются словесному описанию.
На значительную часть описанной в данной книге клинической работы, как и на некоторые идеи в главах по Кляйн, оказал влияние Бион. Так, использование записи PS↔D и того, что она выражает динамический характер отношений между параноидно-шизоидной и депрессивной позициями, описанный Стайнером в главе 4, является результатом развития Бионом идей Кляйн. Описание Спиллиус призошедших со времен Кляйн изменений в использовании термина «проективная идентификация» и того, как часто при этом учитывается контрперенос, проистекает из бионовского понятия «контейнера» и «контейнируемого» (Bion, 1962b), подробно обсуждаемого Бриттоном в главе 8. В задачи трех следующих глав, посвященных Биону, не входит «охватить» всего Биона; они, скорее, помогают читателям увидеть, как британские аналитики кляйнианского направления стараются клинически использовать его идеи.
Как было сказано выше, на ранних этапах психоаналитического формирования Бион работал с пограничными и психотическими пациентами, и именно в этот период были намечены его идеи о природе психотической личности, особенно в статье «Отличие психотических личностей от непси-хотических». В главе 7, «Психоз: безмыслие странного мира», Эдна О’Шонесси пишет об этом и показывает, как фрейдовская идея «принципа удовольствия» используется в структуре объектных отношений. Человек, стремящийся защититься от боли и фрустрации, мобилизует фантазию, согласно которой не только неприятные переживания проецируются в объект – он полагает, что избавляется и от той части психики, которая может регистрировать эти переживания. Если продолжать обращаться с переживаниями подобным образом, то психика не сможет создать аппарат – Эго, способный делать что-либо, кроме как избавлять себя от неприятных переживаний, и следствием этого становится потеря ощущения реальности; такое непрерывное проецирование плохих чувств ведет к созданию психического мира пугающих преследующих объектов, и тогда Я предпринимает все более и более решительные меры для того, чтоб защититься от них. Эдна О’Шонесси пишет, что Бион обращал особое внимание на существование фундаментального различия между представлением о мире у психотической и непсихотической личности либо у психотической и непсихотической части личности, а именно: психотическое функционирование находится во власти процессов фрагментации и изгнания средств познания реальности – чувств, сознания, мышления, то есть именно того, что защищает психику от психоза. Она говорит о предпосылках – конституциональных и созданных окружением, которые, как считал Бион, неотвратимо приводят к развитию психоза, и подчеркивает, что даже лучшие из матерей, несмотря на то, что облегчают состояние, могут одновременно провоцировать зависть своей способностью устоять и таким образом все равно вести к измененным и нарушенным отношениям. Вероятно, психотик воспринимает первичный объект совсем не как кормящий; для него это особого рода грудь – жадная, похожая на влагалище, которая лишает взаимодействие смысла. Поэтому очевидно, что лечение психотических пациентов – это огромная и трудная работа, но О’Шонесси подчеркивает мнение Биона, что, если такие пациенты находятся в терапии или в анализе, они поддаются лечению, несмотря на то, что объективно во многом отличаются от невротических пациентов. Анализ представляет собой колебательные движения то в сторону аномальной депрессивной позиции, то в сторону аномальной параноидно-шизоидной позиции, но при этом идет постепенное развитие способности к более гуманистическому контакту с объектом. О’Шонесси иллюстрирует это материалом двух пациентов с преобладанием психотических частей личности.
Изгнание средств познания реальности заметно контрастирует с другим стремлением, возникающим, как считает Бион, очень рано, со стремлением не только любить (L)* или ненавидеть (H)† объект, но также знать его и быть познанным им (K)‡. Именно это базисное человеческое стремление знать и стремление к тому, чтобы знали тебя, ведет к попыткам переносить фрустрацию. Такая толерантность ведет к тому, чтобы не использовать проективную идентификацию для избавления от фрустрации, а напротив, к тому, чтобы выдерживать состояние «без груди» – как Бион часто называет его, и это состояние является зачаточным «мышлением».
* L (love) – любовь.
† H (hate) – ненависть.
‡ K (knowledge) – познание.
В главе 8, «Удержать в голове», Бриттон показывает, что, согласно бионовской модели мышления, способность выдержать отсутствующий объект, выдержать «без груди» может возникнуть лишь, если младенец в самом начале ощущает (и может выдерживать это ощущение), что объект способен позволить проекцию; то есть объект, который можно ненавидеть или как угодно провоцировать и который может достаточно долго выдерживать это и быть в состоянии ответить таким образом, чтобы у младенца появилось ощущение, что какие-то его плохие, спроецированные чувства были смягчены матерью. Если мать может дать это и если младенец способен почувствовать, что подобный опыт «контейнирует» его, он со временем сможет интроецировать эту функцию, равно как и специфический материнский ответ. Именно это Бион называет «альфа-функцией» – основной составляющей зачаточного мышления. Бриттон отчетливо иллюстрирует, что происходит, когда в младенчестве нет такого объекта.
Идеи Биона о контейнировании и отсутствии контейни-рования способствуют большему пониманию аналитиком того, что происходит на аналитической сессии, поскольку эти идеи позволяют рассматривать проективную идентификацию как примитивный, но вполне нормальный способ общения между младенцем и матерью, а в анализе между анализандом и аналитиком. В конце Бриттон рассматривает мнение Биона о том, к чему может приводить неудачное контейнирование. Подобно О’Шонесси, Бриттон отмечает, что Бион придавал значение как генотипу, так и окружению. Что касается психотических пациентов, то здесь, он считает, почти наверняка конституциональный фактор проявляется в виде зависти к контейнирующим функциям матери, и заключает, что во многих случаях у младенца был невосприимчивый объект, неспособный чувствовать его проекции. Бриттон делится также собственными идеями относительно влияния отца на то, будет ли ситуация развиваться во благо или во вред.
Идея о том, что желание «знать» свой объект является базовым импульсом, рассматривается далее Рут Ризенберг Малколм в главе 9, «„Как будто“: феномен незнания», в центре внимания которой находятся представления Биона о мышлении и познании. Бион говорит о знании (К) как об определяющей связи между Я и объектом; и так же, как завистливое отношение к объекту может поменять связь любовью на связь ненавистью, завистливое отношение к объекту, касающееся знания, может превратить желание знать в желание не знать, сменить К на то, что Бион называет «минус К». Первичный объект, в котором преобладает минус К, воспринимается не как мать или грудь, которая хочет знать и понимать психическое состояние младенца, а как объект, лишающий переживания младенца всякого смысла. Имея такой психический мир, младенец, а при сохранении положения и взрослый, не способен обучаться на опыте, что показывает
Ризенберг Малколм на клинических примерах нескольких пациентов, вкладывающих всю силу в то, чтобы удерживать анализ в неподвижном состоянии. В дополнение она вводит и рассматривает разновидность защитного расщепления, названного ею «разрезание», и проводит различия между ним и фрагментацией.
Манера письма Биона находится под сильным влиянием его идей о природе языка, и он пытается различными способами модифицировать свое общение с читателем, что превращает реальное чтение его работ в трудное и зачастую дезор-ганизующее занятие. Частое использование алгебраических записей: PS вместо параноидно-шизоидный», D вместо «депрессивный», К вместо «знание», «бета-элементы» вместо «хаотичные переживания», «альфа-функция» вместо «зачаточное мышление» – предназначено, по его словам, для того, чтобы избежать нежелательных ассоциаций и информации, выражающей чувства. Можно поспорить, действительно ли это полезно, но таков стиль его письма, и это то, с чем сталкиваются читатели, когда хотят понять его работу. Есть надежда, что беглый взгляд на его идеи через клиническую работу трех современных аналитиков поможет читателю, по крайней мере, увидеть, что многие считают его открытия очень полезными для своей практики.
В книге делается попытка дать представление о некоторых главных идеях Кляйн и Биона и показать, как они используются и развиваются некоторыми аналитиками в их повседневной клинической работе. Многие идеи Кляйн и Биона не были рассмотрены, и многие современные разработки были обойдены вниманием, но я надеюсь, что настоящая подборка пробудит читательский интерес.
Робин Андерсон
Детский анализ и понятие бессознательной фантазии
Патрисия Дэниэл
Введение
В этой главе я остановлюсь на первом этапе творчества Мелани Кляйн, примерно с 1919, когда она работала в теоретической модели Фрейда и Абрахама, по 1934 год, когда стала создавать собственные теории. Указанный период отмечен двумя основными линиями развития: клинической – разработкой игровой техники детского анализа – и теоретической – расширением фрейдовского понятия бессознательной фантазии. Эти две линии развития, как часто происходит в психоанализе, были тесно связаны.
Основой вклада Мелани Кляйн в психоанализ является ее работа с детьми. С самого начала она была убеждена, что полноценный фрейдовский анализ маленьких детей возможен и, как пишет Ханна Сигал (Segal, 1979), гений Кляйн позволил ей понять, что для ребенка игра является естественным способом разыгрывания фантазий и переработки конфликтов. Я опишу ее игровую технику и попытаюсь показать, как эта техника дала доступ к проективным и интроективным фантазиям, активно действующим в психике очень маленького ребенка. Фрейд и Абрахам начали разрабатывать концепцию интроектов, то есть частей и свойств других людей, помещенных внутрь и действующих в психике в виде бессознательных фантазий. Игровая техника Кляйн, подобно новому инструменту, позволила ей продолжить их работу и показать значимость этих интроектов для психического развития. Понимание того, как действуют бессознательные фантазии в психике маленького ребенка, открыло богатство и живую природу внутреннего мира объектов. Эти открытия со временем привели ее и ее коллег к углублению и расширению понятия бессознательной фантазии и к разработке идей о том, как, начиная с рождения, постепенно выстраивается психический мир младенца. Я приведу примеры того, как действуют бессознательные фантазии, появляясь в анализе детей и взрослых.
Открытие психоаналитической игровой техники
Принято считать, что, помимо «Маленького Ганса», анализ которого проводил под руководством Фрейда отец мальчика (1909), первые попытки психоаналитической работы с детьми были сделаны доктором Хильди Хуг-Хельмут. Она же обучала и Анну Фрейд, которая пришла в детский анализ, имея за спиной опыт преподавания. В то время и Хуг-Хельмут, и Анна Фрейд работали лишь с детьми латентного возраста, от 6 до 12 лет; вербальные ассоциации этих детей были скудны и случайны, и поначалу обе они пытались справиться с этой трудностью с помощью игры и наблюдения за ребенком в кругу семьи, с тем чтобы узнать о его повседневной жизни и отношениях. Эти пионеры детского анализа порой анализировали собственных детей и детей своих друзей и коллег, не вполне осознавая, возможно, силу переноса у детей.
Важный шаг в развитии игровой техники Кляйн был сделан в анализе ее самой маленькой пациентки Риты, которой было 2 года и 9 месяцев. У Риты были ночные страхи, подавлена игровая активность, и она страдала от чрезмерной вины и тревоги. Поскольку анализ такого маленького ребенка был новым рискованным предприятием, Кляйн (1955) приступила к делу с некоторым беспокойством, и ее опасения как будто подтвердились во время первой сессии, когда она осталась вдвоем с Ритой в ее детской. Рита была молчалива и тревожна и попросила разрешения выйти в сад. Они вышли, и под открытым небом Рита казалась менее напуганной. В саду Кляйн интерпретировала негативный перенос Риты, сказав ей, что она боится того, что Кляйн может сделать с ней, и связала это с ее ночными страхами. После этих интерпретаций страх Риты уменьшился, она смогла вернуться в детскую и играть. Именно во время этого анализа Кляйн пришла к выводу, что возникновение и сохранение истинно трансферной ситуации возможно лишь в том случае, если ребенок ощущает, что комната, игрушки и весь анализ отделены от его обычной домашней жизни. Поэтому для следующей своей пациентки, еще одной маленькой девочки, она приготовила коробку мелких игрушек, которыми могла пользоваться во время аналитических сессий только она.
К 1923 году принципы и техника детского анализа были разработаны.
Мелани Кляйн считала, что игра ребенка выражает то, что его заботит, его конфликты и фантазии; а ее техника заключается в том, чтобы анализировать игру точно так же, как анализируют сновидения и свободные ассоциации, интерпретируя фантазии, конфликты и защиты.
Часто особенно информативными являются рисунки ребенка и его ассоциации к ним.
(Segal, 1979, p. 42)
В игровой технике комната, игрушки и аналитик являются окружающей средой. Кляйн отдавала предпочтение очень мелким игрушкам, поскольку маленьким детям легко обращаться с ними. В наши дни, когда мы анализируем детей с серьезными нарушениями, маленькие игрушки к тому же безопасней, если ребенок расшвыривает их. Они по возможности должны быть неопределенного вида, чтобы не подтолкнуть к тематическим играм. Важен выбор игрушек, поскольку свободная игра ребенка выполняет функцию свободных ассоциаций в анализе взрослых. Обычно это кубики, несколько фигурок животных и людей двух размеров, чтобы использовать их как взрослых и детей, несколько маленьких легковых и грузовых автомобилей, несколько маленьких мячей и контейнеров, а также бумага, карандаши и цветные мелки, клей, ножницы, веревка и пластилин. Если нет проточной воды, дается кувшин с водой и тазик. Все эти предметы необходимы для того, чтобы предоставить ребенку максимальный простор для творческой игры. В комнате есть стол, по крайней мере, два стула и кушетка. Мебель расставлена так, чтобы ребенок мог свободно проявлять свою агрессию, не подвергая опасности себя и не причиняя вреда окружению. У каждого ребенка фиксированное время сессий и их частота – пять раз в неделю по 50 минут.
Есть интересная иллюстрация техники Кляйн, описанная во всех подробностях в главе 2 второго тома сочинений Мелани Кляйн под названием «Техника раннего анализа» (Klein, 1932, р. 17). Питер в возрасте 3 лет и 9 месяцев был робким, трудноуправляемым ребенком, неспособным переносить фрустрации, с подавленной игровой активностью. У него был младший брат. Анализ планировался как профилактическая мера. В начале первой сессии Питер ставит игрушечные повозки и машинки сначала друг за другом, потом бок о бок, а затем чередует расстановки. Во время одной из перестановок, когда две запряженные лошадьми повозки сталкиваются и ноги лошадей бьются друг о друга, Питер говорит: «У меня появился братик, его зовут Фриц». Кляйн не расспрашивает его о маленьком брате, внешней реальности; ее интересует внутренняя реальность, она задает вопрос: «Что делают повозки?» Он отвечает: «Это нехорошо», – перестает сталкивать их, но затем принимается снова. И снова ударяет друг о друга двух лошадок. Кляйн делает первую интерпретацию; она говорит: «Посмотри, лошади – это два человека, которые ударяются друг о друга». Питер говорит: «Нет, это нехорошо», и вслед за этим: «Да, это два человека, которые ударяются друг о друга, а теперь они собираются спать». Он накрывает их кубиками и говорит: «Сейчас они совсем мертвые; я похоронил их». На второй сессии он в прежней последовательности расставляет машинки, тележки, повозки и два поезда. Появляется новый материал. Он ставит рядом двое качелей, показывает Кляйн свисающую вниз длинную внутреннюю деталь и говорит: «Смотри, как она болтается и ударяется». Тогда появляется ее интерпретация. Она показывает на болтающиеся качели, на поезда, повозки, лошадей и говорит, что каждая пара игрушек – это два человека, «папа и мама ударяются своими штуковинами». Обычно она заранее узнавала у родителей, какими словами ребенок называет гениталии, фекалии, мочу – все телесные отправления. Сначала Питер возражает: «Нет, это нехорошо», – но при этом продолжает ударять повозки друг о друга, а затем говорит: «Вот как они ударяются своими штуковинами». Затем снова говорит о своем братике. В оставшееся на этой сессии время Питер продолжает игру, обнаруживаются новые подробности его фантазии о родительском половом акте, о его желании принять в нем участие и о том, как он и брат вместе мастурбируют. Поскольку Кляйн сопровождает его игру интерпретациями, у Питера появляется дополнительный материал.
Аналитическая работа с детьми, среди которых были тяжело больные, убедила Кляйн в том, что ребенок образует перенос и что его игра служит символом бессознательной фантазии и является эквивалентом свободной ассоциации взрослых. Поэтому она считала, что единственное, что должен делать аналитик, – это как можно более полно интерпретировать бессознательные фантазии и конфликты, основываясь на том, что говорит и делает маленький пациент, так же как и в анализе взрослых. Эти принципы, лежащие в основе кляйнианского подхода к детскому анализу, сохраняются и сегодня, и многие из них в той или иной степени принимаются британским детским психоанализом. Но в 1920-е годы это были революционные идеи, возбуждавшие разногласия в психоаналитических обществах. Различия в технике были связаны с несовпадением теоретического подхода. Анна Фрейд (Freud A., 1927) и ее последователи придерживались мнения, что ребенок не может развить невроз переноса, поскольку еще зависит эмоционально от своих родителей; они считали также, что Эго и Супер-Эго ребенка слишком незрелы для формирования полноценного аналитического процесса, и потому аналитик, по их мнению, должен осуществлять поддерживающую роль, направляя Эго и усиливая Супер-Эго. В тот период Анна Фрейд считала также, что работа с детьми может принести пользу лишь при наличии позитивного переноса, поэтому нужно избегать переноса негативного.
Кляйн, со своей стороны, обнаружила богатый, населенный внутренними объектами образный мир бессознательной фантазии, наполняющей психику маленького ребенка. Фантазийные внутренние объекты отличаются от настоящих родительских объектов, хотя взаимодействуют с ними и находятся под их влиянием. По мнению Кляйн, именно этот мир внутренних фантазийных объектов, живой и активный, является основой переноса, и именно он способен меняться посредством интерпретации. В отличие от Анны Фрейд того периода, Кляйн пришла к заключению, что примитивное Супер-Эго чрезвычайно грубо и жестоко, но обнаружила также, что его мощь может быть ослаблена интерпретациями, особенно интерпретациями тревоги и вины, лежащих в его основе.
Ее первые статьи по детскому анализу изобилуют подробным описанием игры и вербальных ассоциаций детей, простыми и прямыми формулировками интерпретации. Поразительна острота наблюдений и клиническая проницательность, которые позволяли ей постигать смысл бессознательных фантазий, раскрывающихся в игре, и находить в них перенос. Более того, она тонко чувствовала тревоги своих маленьких пациентов и стремилась адресовать интерпретации к точке максимальной тревоги, поскольку убедилась, что разрешение тревоги приводит к прогрессу в анализе и в развитии ребенка. Она наблюдала, слушала и всерьез принимала тревоги очень маленьких детей, как делал Фрейд в отношении взрослых, страдавших психическими расстройствами. В 1920-е и 1930-е годы ее открытия сделали доступной неведомую до того область в понимании детей.
В детском анализе мы стремимся понять и в полном объеме интерпретировать бессознательную фантазию, которая, как обнаружила Кляйн, всегда присутствует в обычной игре ребенка. Я хочу привести конкретный клинический пример вполне ординарного детского материала, где маленькая пациентка не делает ничего драматичного. Она просто играет, как всегда. Это 6-летняя девочка с навязчивыми состояниями, в анализе она несколько лет; у нее есть сиблинг – сестра, старше ее на 15 месяцев. Первую часть второй сессии после летнего перерыва она проводит, сидя неподвижно в кресле в углу комнаты, отвернувшись от меня. Она молчалива и настороженна и время от времени окидывает комнату быстрым взглядом. Мало-помалу она начинает все чаще поглядывать на меня, на комод и на свой выдвинутый из него ящик. Она не подает признаков того, что слышит меня, когда я говорю, что она боится меня, боится комнаты, хотя и хочет посмотреть вокруг; что она чувствует, что ей надо контролировать и себя, и меня, чтобы не случилось ничего страшного или неожиданного. Наконец она осторожно пробирается к своему ящику, добрых 10 минут исследует его, вероятно отыскивая кубики, завалявшиеся в беспорядочной куче предметов. Она раскладывает на столе все кубики и две сумки с деревянными фигурками и животными. Проверяет содержимое сумок, затем осматривает кубики и возвращается к ящику в поиске новых. Находит два маленьких кубика и кладет в мусорную корзину несколько помятых рисунков, сделанных ею еще до перерыва. Затем группирует все 24 кубика по форме и цвету и складывает их в предназначенную для них сумку. Кладет две другие сумки обратно в ящик. Проверяет время по своим большим наручным часам и высыпает все кубики на стол; минуту или две выглядит очень неуверенно. Затем располагает четыре кубика так, что между ними образуется квадрат, и чуть позже кладет туда тонкий синий брусок; поскольку мне не совсем понятно, что она сделала, я подхожу поближе, чтобы рассмотреть, но она все разрушает. Затем строит невысокую стену из кубиков и со своей стороны стены пристраивает плоский квадрат, помещая внутрь него маленький цветной брусок. С моей стороны стены, но на расстоянии от нее она строит колонну из кубиков, на верхушку которой кладет округлые цветные бруски. Обводит взглядом оба сооружения и смотрит на меня, ожидая интерпретации. Все это без единого слова.
В силу ее обсессивности первоначальная защита от тревоги, вызванной моим присутствием, снова проявляется в том, чтобы сдерживать и контролировать нас обеих. Интерпретация ее страха ослабляет тревогу, и тогда в ее поведении и игре постепенно появляется элемент бессознательной фантазии.
Думаю, это примерно так. Во-первых, ее тревожит, не забрали ли у нее чего-нибудь в то время, когда она из-за отпуска аналитика была выкинута вон, как смятые рисунки, отправленные ею в мусорную корзину. Следующая тревога о том, что происходило в комнате и внутри меня, пока ее не было: квадратные пространства из кубиков символически изображали меня и комнату. Есть ли там младенец? Есть ли в квадрате синие бруски? Она не уверена, как не уверена я, когда подхожу поближе, чтобы посмотреть, а она подозревает, что есть.
Я думаю, башня позади стены символизирует мужской член, который, как она подозревает, проник внутрь и сделал ребенка, но сейчас он, по ее мнению, где-то снаружи. Кляйн первой поняла бессознательную драму, содержащуюся в таком обычном поведении и в игре, и оценила богатство и силу этих инфантильных фантазий в психике детей и взрослых.
Внутренний мир
Не однажды было сказано, что Фрейд открыл во взрослом вытесненного ребенка, а Кляйн открыла в ребенке вытесненного младенца. Она видела, что и дети, и взрослые находятся во власти бессознательного фантазийного отношения к родительским частям, таким как грудь или половой член, интро-ецированным во время оральной стадии младенчества и подвергшимся вытеснению уже в раннем детстве. Эти отношения к частям и к целостным людям составляют бессознательное ребенка и отличаются характерными особенностями и индивидуальностью, поскольку их можно рассматривать как любящие, благодарные, наполненные ненавистью или жадностью, завистливые и т. д. Кляйн считала, что с самого начала жизни младенец фантазийно интроецирует материнскую грудь и постоянно разделяет ее хорошие и плохие свойства с тем, чтобы интроецировать хорошие и проецировать и уничтожать плохие. То, что младенец, а в анализе пациент мало-помалу интернализует в основном благоприятную картину своей матери или аналитика, имеет, по мнению Кляйн, фундаментальное значение, поскольку это формирует основу всех любящих, прочных реконструктивных отношений в будущем. Действие этого доброкачественного процесса можно наблюдать у маленькой 2-летней девочки, пытающейся справиться со своей первой разлукой с родителями. На третий день она, прижав к себе плюшевого мишку, провела все утро у окна, высматривая на улице своих родителей. Она становилась все печальнее, а затем почувствовала физическое недомогание и поэтому с облегчением согласилась пойти в кровать. Она устало поднималась по лестнице, волоча за собой медвежонка, и можно было слышать, как она утешает его: «Бедный Мишка, он такой больной; бедный, бедный медвежонок». Она спроецировала в медвежонка свою несчастную часть; но была и хорошая, заботливая внутренняя мать, способная сочувствовать, с которой маленькая девочка идентифицировала себя.
Работая со многими маленькими детьми, Кляйн открыла первичную эдипову ситуацию и основы Супер-Эго в новом мире сложных фантазий и тревог ребенка, связанных с материнским телом. Среди них фантазии о том, что материнское тело полно хороших вещей, таких как молоко, еда, магические фекалии, младенцы и отцовский член, будто бы оставленный матерью внутри во время полового акта, который вначале ребенок считает оральным. В фантазии это тело вместе с его богатствами является объектом желаний, на него нападают, его грабят, и разрушительные и завистливые атаки на него чаще вызваны ненавистью, нежели желанием. Есть также фантазии о заживлении и восстановлении материнского тела. Кляйн считала, что первичные тревоги преследования у детей и взрослых зарождаются во время оральной и анальной стадий развития, в этом самом первом отношении к материнскому телу, в котором, согласно фантазии, содержится отцовский член. Позже, когда отца начинают представлять в основном как отдельного человека, фантазия ребенка создает то, что Кляйн назвала объединенной родительской фигурой, поскольку обратила внимание на то, что в игровом материале ее маленьких пациентов оба родителя во время полового акта образуют одну фигуру. Хотя подобная картина помогает ребенку отрицать удовольствие, которое, как он полагает, родители получают друг от друга, тем не менее зависть и ревность проецируются на эту объединенную фигуру.
Это является основой страшных детских снов о многоголовых и многоногих чудовищах. Тревоги младенца, связанные с материнским телом, по интенсивности сопоставимы с тревогами взрослых психотических пациентов. Эти тревоги являются также движущей силой в смещении интереса с материнского тела на окружающий мир и толкают ребенка к развитию интереса к внешнему миру.
Понятие бессознательной фантазии
Ранняя работа Кляйн сделала возможным переформулирование понятия бессознательной фантазии. Для нее основой понимания бессознательной фантазии является то, что она рассматривает создание символа как связь между бессознательной фантазией и реальностью. Символизируя с помощью слов или игры, ребенок выражает и видоизменяет свои фантазии, имея дело с реальностью. Любая деятельность и детей, и взрослых, даже тех, кто больше ориентирован на внешнюю реальность, также выражает и содержит их фантазии. Внешняя реальность оказывает влияние на наши фантазии, как и фантазии влияют на наше восприятие внешней реальности. Центром внимания аналитической работы Кляйн и ее коллег было обнаружение и интерпретация содержания бессознательных фантазий и бессознательной деятельности Эго, что позволило им расширить понятие фантазии. Они пришли к убеждению, что первичным содержанием всех психических процессов являются бессознательные фантазии и что эти фантазии создают основу всех бессознательных и сознательных процессов мышления (Isaacs, 1952). Именно это имеет в виду Джулия Митчел (1986), говоря о кляйнианском понимании фантазии:
Фантазия приходит изнутри и придумывает, что снаружи; она предлагает бессознательный комментарий к жизни инстинктов, связывает чувства с объектами и из всего этого создает нечто новое – мир воображения. Благодаря способности фантазировать младенец тестирует и примитивно «обдумывает» то, что происходит с ним внутри и снаружи. Внешняя реальность может постепенно оказывать влияние и изменять сырую гипотезу, запущенную фантазией. Фантазия одновременно и деятельность, и продукт этой деятельности.
(Mitchell, 1986)
Надеюсь, мой краткий рассказ о двух первых сессиях Кляйн с 3-летним Питером и материал 6-летней девочки дали представление о том, как дети используют игрушки и игру для символизации своих фантазий. Приведу пример из того периода анализа взрослой пациентки, когда инфантильная эдипова фантазия о прерывании родительского коитуса и о том, чтобы занять место одного из родителей, доминировала в ее внутреннем мире и в том, что происходило в выходные дни и на сессии в понедельник. Я ограничу свой рассказ рамками поставленной задачи – показать отношение пациентки к ее инфантильной фантазии.
Это тяжело больная молодая женщина с бредовыми переживаниями в отношениях с окружающими и в переносе. В очень раннем возрасте она перенесла много лишений, и сейчас ее реакции отличаются повышенной жадностью. Она не замужем, у нее есть сестра и брат, на два и на три года моложе ее. Пациентка собиралась пропустить сессии в пятницу и в понедельник, поскольку не работала в эти дни и хотела провести время с родителями, живущими за городом. Она пропустила сессию в пятницу, но в понедельник пришла раньше на несколько минут. Она начинает сессию словами, что чувствует себя ужасно из-за того, что не предупредила меня звонком, что лишь по дороге сюда подумала, что должна была сначала позвонить мне. После паузы она высказывает предположение, что я раздражена, поскольку до сих пор ничего не сказала; она чувствует, что помешала мне и что не должна была приходить. Она действительно должна была предупредить меня, а теперь, она уверена, я сильно злюсь на нее.
Когда она ожидала в приемной, она представила, будто ко мне зашел мой приятель и мы болтали, пока она (пациентка) не прервала нас. Теперь атмосфера довольно неловкая, и постепенно нарастает ощущение тайны. Она намекает, почему вернулась в Лондон, косвенно давая понять, что плохо провела время, будучи обвиненной в том, что все пошло наперекосяк в выходные, но так и не говорит, что произошло на самом деле и что именно пошло наперекосяк. После прояснения этого она рассказывает, как обнаружила, что сестра решила носить ее любимое платье и повесила его в своей комнате. Пациентка в ярости унесла его обратно и отдала зашедшей в гости подруге, чтобы сестра не смогла забрать его назад. Затем отец обвинил ее в том, что она не оставила снаружи ключей от дома для матери, возвращавшейся поздно ночью. Пациентка уехала из дому с ключами, так как они нужны были ей самой. До сих пор она расстроена, и теперь начинает путаться в том, кто обвинял, кто ревновал, кто был злым и кто кого ненавидел. Когда кое-что из этого удалось прояснить, она сообщила, что чувствовала себя очень несчастной и решила вернуться в Лондон в воскресенье вечером. Она не вернулась к себе, вместо этого отправилась ночевать в родительский дом, надеясь там успокоиться. Но там она снова расстроилась, обнаружив сестру с другом, поэтому закончилось все тем, что она спала в родительской спальне, в постели матери. Она подчеркнула, что родители не любят, когда кто-то спит в их спальне, а мать терпеть не может, когда кто-то, кроме нее (пациентки), спит в ее постели.
Я полагаю, что в данном случае расставание на выходные разбудило инфантильную фантазию об изгнании из удовольствия родительского секса, имевшего место за городом, как она была изгнана из аналитического секса.
Ее страхи потерять свое место и ценную для нее собственность символически представлены любимой одеждой и сессией, но в порыве мести она упускает и то, и другое. Ее все больше охватывает ревность и ненависть, она запирает меня (в пятницу), мать (в субботу вечером) и забирает себе член, символически представленный ключами. Но затем чувствует вину и осуждение сердитым отцом/Супер-Эго/мной. Все более приходя в отчаяние и чувствуя себя несчастной, она устраняет отца и сама проникает внутрь матери, которую символически представляет ее постель, а затем в понедельник – внутрь сессии и на кушетку.
Так примитивные импульсы и желания, в полную силу выраженные в бессознательной фантазии, повлияли на то, как пациентка в течение нескольких дней действовала во внешней реальности и в анализе и как ее осознанные чувства и восприятие людей были искажены этой фантазией.
Кляйн установила, что наличие и действие бессознательной фантазии всеобъемлюще, и этим заложила основу для последующих радикальных изменений психоаналитического понимания. Намного более раннее начало эдиповых фантазий привело к переформулированию и пересмотру периода возникновения эдиповой ситуации, а свидетельство того, что у очень маленьких детей имеется преследующее Супер-Эго, позволило осознать, что и Супер-Эго имеет намного более ранние корни в психике ребенка. Эти открытия предзнаменовали ее последующие формулировки параноидно-шизоидной и депрессивной позиций. Понимание всех этих явлений стало возможным благодаря тому, что в ранний период творчества она постигла вездесущность, фундаментальную природу и деятельность бессознательной фантазии и то, что эта фантазия является основой внутреннего мира каждого из нас.
Возникновение ранних объектных отношений в психоаналитическом сеттинге
Ирма Бренман Пик
Известно, что то, как мы смотрим на человека, влияет на то, что мы видим; наши чувства, выраженные во взгляде, передает и разговорная речь; мы можем смотреть на кого-то обожающими глазами, сквозь розовые очки, с ненавистью, можем видеть сучок в глазу, смотреть злым, или масляным, или даже убийственным взглядом; нам известно, что подобные чувства могут влиять и даже непомерно искажать точность нашего восприятия, так же как и наши реакции на других. Это, в свою очередь, может оказывать влияние на то, как другие реально поступают с нами.
Несомненно, наши рецепторы – глаза, уши, рот, нос, кожа – все то, что помогает нам сделать наружное внутренним, являются живыми и развивающимися частями нас самих. И когда мы говорим о злых или о масленых взглядах, мы подразумеваем, что взгляд помещает что-то скверное в то, на что он направлен. Оттого, что мы так много проецируем, а затем помещаем внутрь себя, мы не уверены, что из воспринятого нами объективно присутствует, а что было добавлено с любовью или ненавистью нами самими. Мы наполняем себя тем, с чем имеем дело, но мы также выражаем или изгоняем в фантазии или в реальности собственные чувства и части себя, плохие или хорошие, как и собственную внутреннюю историю.
В своей работе Мелани Кляйн придавала особое значение идее, что эти силы действуют с самого начала жизни. Она утверждала, что даже очень маленький ребенок, отвечающий любовью на утешение, поддержку и питание, которые дает внутренняя грудь, также приписывает этой груди собственные любовные чувства и мало-помалу впитывает и накапливает то, что он получает от любящей и утешающей матери: это основано частично на получении реальной пищи и реальных ощущений от груди, но также окрашено тем, чем он сам наделяет ее (или вкладывает в нее). И наоборот, когда он расстроен или испытывает ярость, он приписывает груди жестокие чувства и помыслы, и в его «восприятии» она причиняет ему вред и нападает.
Необходимыми и важными для понимания взглядов Кляйн на бессознательное являются идеи, подробно обсуждавшиеся Сьюзен Айзекс в ее работе «Природа и функция фантазии» (Isaacs, 1952) о том, что психика представляет собой единое целое. Деятельность высших отделов психики не обособлена; бессознательное не есть просто исчезающая или рудиментарная часть психики. Это активный орган (можно сказать, резервуар), в котором протекают психические процессы. Без его участия невозможна никакая психическая деятельность, хотя в норме его первичные проявления претерпевают значительные изменения и не определяют мышление и поведение взрослого человека напрямую. Первоначальная элементарная психическая деятельность была названа бессознательной фантазией. Ни один импульс, ни одна потребность, обусловленная инстинктом, не могут переживаться иначе чем бессознательной фантазией. Даже если сознательная мысль и действие абсолютно разумны и адекватны, в их основе лежит бессознательная фантазия.
Из-за того, что ранние, или примитивные, чувства слишком интенсивны, младенцы вначале создают внутри две автономные картины того, что мы называем первичным объектом: одну идеальную, а другую ужасную. Можно сказать, что младенцы видят мир черно-белым, а их восприятие внешнего мира во многом искажено напряженностью собственных настроений, потребностей и импульсов. Младенцы строят внутренний мир, изначально населенный фигурами, или объектами, которые они ощущают либо абсолютно хорошими, либо абсолютно плохими, – такое видение мира было описано Кляйн как параноидно-шизоидная позиция. По мере развития младенец постепенно, не без боли начинает узнавать, что мама, которую он ненавидит, на которую нападает и которой боится, это та же мама, которую он любит и ценит и которая его поддерживает. Кляйн описала это как движение к депрессивной позиции.
В психоаналитическом сеттинге у нас есть возможность наблюдать и исследовать подобные процессы, поскольку они возникают в отношениях с аналитиком. Великое открытие Фрейдом переноса – того, что чувства и импульсы переносятся из более ранних отношений, что их не вспоминают, а вновь проживают в отношениях с аналитиком, – было использовано Кляйн и в области детского анализа.
В данной главе я хочу представить некоторый клинический материал, но не для того, чтобы подтвердить наличие этих сил, а, скорее, чтобы показать, как мы, кляйнианские аналитики, пытаемся понимать их. Я начну с материала, в котором довольно убедительно представлены эти ранние процессы, а затем перейду к материалу более высокого уровня, где, несмотря на произошедшую модификацию первичной деятельности, описанную Сьюзен Айзекс, мы, надеюсь, сможем обнаружить ранние детерминанты мышления и поведения и возникновение ранних объектных отношений.
Макс – семилетний мальчик, недоношенный, страдающий серьезными расстройствами и отставанием в развитии. На первой сессии (в присутствии матери) он явно не видел аналитика, но внимательно смотрел на лампу, висевшую в середине комнаты. Мать объяснила, что он хочет, чтобы ее включили; он толкнул ее, лампа стала качаться, а он сжался в углу, наблюдая за ней, сначала испуганно, а затем с восторгом.
Аналитик интерпретировала, что лампа – это весь мир для него и он хочет, чтобы лампа прогнала отсюда все остальное, хочет поместить ее в себя как что-то очень хорошее. Вслед за этой интерпретацией он поднял корзинку для рукоделия, которую попытался прикрепить к лампе, а затем стал делать ртом отчетливые сосательные движения и попросил воды.
Мы видим, что ребенок явно не замечает аналитика и сосредоточен на лампе; тем не менее он быстро сообщает о своем желании, чтобы ее включили, приводит лампу в движение и пугается ее. Я полагаю, что ребенок, напуганный незнакомой обстановкой кабинета, отчаянно ищет и находит то, за что можно уцепиться, – лампу, и она вскоре соединяется с его физической жаждой (с самой грудью). Мы наблюдаем и то, как он сжался, и его восторженный взгляд. Для него это не обычная лампа, а объект, меняющийся в один момент от пугающего до чудесного.
Аналитик выражает принятие тем, что включает свет, и тем, что ее слова содержат понимание его чувств. Макс тогда крепит корзинку для рукоделия к лампе и делает ртом сосательные движения; на мой взгляд, аналитик стимулировала его желание общаться и его жажду; не жаждал ли он также сообщить о том, что он переживал в самом начале, когда был в медицинском инкубаторе, где свет лампы был единственным, за что он мог зацепиться? В ответ на его просьбу аналитик вышла из комнаты и принесла воды, Макс сделал глоток и тут же сердито прервал сессию.
На следующий день Макс пошел прямо к лампе, начал ее раскачивать и попросил воды; на сей раз аналитик интерпретировала, что он установил с ней (как с «докторшей Водой») связь, и хочет, чтобы эта связь продолжалась. Вслед за этим он показал, что хочет, чтобы она раскачивала лампу головой, а он одновременно делал это рукой.
Даже у этого умственно отсталого ребенка, как у младенца, как его понимает Кляйн, мы обнаруживаем свидетельства психической деятельности: связывание, узнавание, удержание в голове последовательности сессий. Имеется структура, которая распознает и хранит воспоминания прошлого; частью того, что она хранит, являются отношения с другим человеком, пусть в самом рудиментарном виде. Макс сообщает теперь, что хочет что-то от головы аналитика, которую он воспринимает хорошей и которую хочет соединить с движениями своей руки. Я полагаю, здесь, помимо сложного движения – глаза/лицо/голова, – есть, возможно, и идея, что пища для мыслей приходит из головы (психики) аналитика, и это то, чего он жаждет. Затем он пытается ввести эти психические процессы в атрибуты лампы, которую он может двигать рукой; это подобно тому, как младенец держит или трогает грудь – движение, которое может выражать и как любовное сотрудничество с кормящей грудью, и как желание верить, что она полностью под его контролем или даже является частью его самого.
Таким образом, мы видим, что он балансирует между возможностью начать выстраивать человеческие отношения и желанием присоединиться к механическому объекту (например, лампе), который, по его ощущению, он контролирует, т. е. именно то, что мы видели, когда он разорвал возможность общения с аналитиком на предыдущей сессии, почувствовав, что его прервали или неверно поняли, или то и другое вместе.
Конечно, хотелось бы, наблюдая за превратностями развития его отношений с аналитиком, понять, какого рода взаимодействие природных склонностей и жизненных обстоятельств могло привести к тому, что в его отношениях преобладает зависимость от механических объектов, а не от человеческих вмешательств, но это, скорее, предмет следующей дискуссии.
Постепенно здоровый ребенок начинает различать, что относится к нему, а что к внешнему окружению; боится ли он опасностей, действующих на него извне, или угроз, которые идут от его собственных чувств и переживаний чего-то непредвиденного. Но первобытность, т. е. ранние части себя и ранние части объектов, идеализируемых или ненавидимых, остается с нами и влияет на наше восприятие.
Временами все мы бываем охвачены подобными состояниями; в зрелости мы более способны пересмотреть их, понимая, какие искаженные и преждевременные суждения можем формировать. Несколько лет назад Нил Ашерсон2опубликовал статью в «Observer», он начал с рассказа о женщине, за которой гнался преследователь; она в отчаянии убегала, пытаясь где-то укрыться; наконец у собственной входной двери, чувствуя себя в безопасности, она потребовала объяснений: «Что, по-вашему, вы делаете?», на что тот ответил: «Что, по-вашему, вы делаете? Это ваш сон, не мой». (Ашерсон намекал на то, как воспринимают друг друга Восток и Запад.)
Наше восприятие происходящего отчасти объективно, отчасти окрашено эмоциями, а отчасти теми отношениями, которые были у нас в прошлом. Я сейчас обращаю внимание читателя на то, каким образом взаимодействия в прошлом воспроизводятся в настоящем. Приведу пример. Г-н А. (история детства которого ужасна) сильно досаждал мне просьбами об изменении времени сессий; теперь он попросил изменить время по причинам, представлявшимся серьезными для того, чтобы принять их во внимание. Поскольку некоторые из них показались мне вполне обоснованными, я сказала, что посмотрю, насколько это возможно, и дам ответ на следующий день. Все мы знаем, каково это, когда тебя держат в ожидании ответа, и я задаюсь вопросом, не было ли в том, как я разрешала ситуацию, бессознательной мести или деспотии с моей стороны.
На следующий день он был чрезвычайно «колючим», не упомянул о времени и рассказал мне сон, из которого я привожу лишь один фрагмент. Во сне пара японских солдат, которые ассоциировались у него с пытками, а также со мной – мой кабинет расположен в районе, застроенном японскими школами, – летят в вертолете над территорией военных действий, и младенец или совсем маленький ребенок болтается в воздухе. Он потрясен, что они подвергают младенца такому ужасу.
Когда я интерпретировала его убежденность, что это я держу его болтающимся в воздухе, подвергая карающей пытке в ходе того, что он воспринимает как войну за время, он согласился. Особенность его реакции, отказ от напоминания о просьбе, подавление обиды – все это позволяет предположить, как болезненны были его отношения с ранним объектом. Итак, когда на поверхности все выглядит так, будто мы просто обсуждаем вопрос времени, на другом уровне есть его убежденность, что либо меня держит в воздухе пара мучителей-«солдат», либо сам он находится в отношениях с бесчеловечной и садистски жестокой парой, обладающей властью и вовлеченной в контролирование и тиранию потребностей ребенка. Когда он был совсем маленьким, родители отдали его на воспитание; у него есть основания иметь такой взгляд на «пару»; сам он тоже ведет себя подобным образом. В дополнение к этому есть свидетельства того, как он селективно цепляется именно за подобного рода жестокости, которые возбуждают его и позволяют избежать обычной ежедневной боли жизни, включая необходимость терпеть неопределенность (ожидать) и факт существования пары (родителей), то есть что его нужды не единственные, которые нужно учитывать.
При восприятии слова «пара» у этого пациента возникает не ощущение, что двое соединяются для заботы о нем, и даже не то, что ему приходится чувствовать себя исключенным, когда они соединяются в половом акте, но ощущение, что они объединяются для того, чтобы мучить ребенка. Это, как я полагаю, соответствует тому, как Кляйн рассматривала ранние эдиповы тревоги (1928, 1945). Она считала, что предшественники эдипова комплекса существуют с очень раннего возраста и что одной из фантазий младенца, вызванной его собственными проекциями, является фантазия об объединенных родителях, полных опасных пристрастий.
Можно сказать, что пара из сна г-на А., которая так жестоко обращается с ребенком – держит его болтающимся в воздухе, является его бессознательной фантазией о том, что делаю я вместе со своим партнером, когда заставляю его ждать. Допустим, частично он воспринимает меня правильно, как аналитика, охваченного деспотичной или тиранической местью. Тем не менее я уверена, что мы наблюдаем пример «обычной» для него манеры договариваться дома с женой или со мной, и это убеждает меня, что мы имеем дело с устоявшимся порочным кругом, в который, по его ощущениям, он пойман вместе со своими мучителями и с теми, кого мучает он, и что эти мучения преобладают над действительной реальностью, какова бы она ни была.
Cейчас я постараюсь более подробно описать появление ранних объектных отношений во время сессии в анализе 30-летней женщины. Она замужем, имеет двоих детей; у нее есть внутренние ресурсы для того, чтобы быть успешной в различных областях. Однако она пришла в анализ с ипохондрическими переживаниями, с выраженными неконтролируемыми тревожными состояниями и тяжелой депрессией. Она чувствует, что анализ очень помогает ей, и чрезвычайно признательна за это, но в то же время испытывает скрытое возбуждение, когда обнаруживает мои недостатки, наполняется презрением ко мне, насмехается и торжествует.
В пятницу, накануне долгих выходных, она рассказывает сон, предваряя рассказ сообщением о том, что поздно ночью, перед тем как она увидела сон, зазвонил телефон. Звонили из фирмы мужа в Израиле. (Дела там идут очень плохо, и им, возможно, придется вернуться из-за отсутствия средств на жизнь здесь, в Англии.) Но она решила не брать трубку и пошла спать.
Во сне они сначала находятся в каком-то месте, напоминающем вокзал; на каждой стороне есть выход со многими колоннами, держащими конструкцию (она произносит «колонны» как «подушки»3). Там они садятся на парусник; море необычайно красиво – чудесная чистая морская зелень – очень много красных рыбок (как на Коралловом пляже в Эйлате). Дети тоже с ними; внезапно струя чего-то очень черного – нефти – вырывается из моря; не из промысловой платформы или чего-то еще, просто спонтанный выброс. Но они продолжают свой путь, пока внезапно не появляется огромная волна, грозящая накрыть их, и она в страхе просыпается.
Она тут же пускается в длинный рассказ о катере, вышедшем из строя несколько лет назад, когда она была на последнем сроке беременности своим младшим ребенком. Неприятный, любящий командовать совладелец катера слишком долго тянул с отплытием. Когда наконец они сделали попытку вернуться, стало темнеть, ветра не было, мотор заглох; они окликнули проходящий катер, владелец которого согласился взять их на буксир, но на его катере не было освещения, и дороги он не знал.
К этому моменту, продолжает она, на обоих катерах все были на грани истерики. Когда они связались с диспетчерской башней, им сказали, что помощи ждать неоткуда.
Хотя она говорила о безответности крика о помощи, она продолжала рассказ. Я отметила, что она выключила меня из разговора и, похоже, утешала (и возбуждала) себя своим рассказом. Подходящий момент, чтобы задаться вопросом, какого рода объектом я являюсь для нее, от какой тревоги она убегает? Интересно, от чего она отворачивается (как и ночью, когда «отключилась» от телефонного звонка), возвращаясь к старой знакомой истории; я спросила о вокзале с двумя выходами, который они покинули. У нее сразу же возникла ассоциация с холокостом (в семьях ее родителей почти все были уничтожены), и она стала горько плакать. Я подумала, что она воспринимает наступающие долгие выходные с таящейся в них угрозой совсем потерять анализ как ужасную депортацию, грозящую уничтожением чувств.
Это сложный материал, охватывающий различные времена и пространства; обрушившийся тревожный звонок, который она прервала; прошлое травматическое событие, связанное с родами; холокост и т. д. Но я хочу обратить особое внимание на то, как проявляются в данном материале ранние объектные отношения.
Пациентка пытается уклониться от страха быть брошенной и покинутой; и несмотря на то, что в основе его лежит страшная паника по поводу депортации, она испытывает триумф, отворачиваясь от этого (и от потребности мужа в поддержке), и предпринимает путешествие во время сна (а на сессии путешествуя по семейной истории), убежденная, что «видит»4с исключительной ясностью. Но стихийно разливается нефть, а затем идет волна ярости? паники? В истории, которая появляется как ассоциация к сновидению, происходит постепенное осознание того, что отсутствует необходимое оснащение: ветер, мотор, свет или способность найти дорогу; есть понимание того, что нужна помощь. Но к кому обратиться за помощью? Думаю, что совладелец катера может отчасти представлять ее саму, но также и отца, занятого, по ее мнению, своими принципами или своими удовольствиями (плаванием внутри матери?). Другой катер может символизировать родительские фигуры, которые, как она чувствует, в принципе хотят помочь, но настолько сами накрыты волной горя и паники (холокост), что тоже не способны видеть, куда следует двигаться. Она чувствует, что послание состоит в том, что помощи ждать неоткуда. Такова картина не только реальных родителей, но и ее внутренних объектов, то есть картина того, что сейчас доступно для нее внутри себя, чтобы помочь ей справиться с тревогой. В том, как она видит родителей, возможна определенная доля объективности.
Но если внимательно посмотреть на то, что происходит, мы сможем прийти к несколько более сложным выводам. Например, она презирает своего мужа за то, что он так встревожен, и фактически сообщает ему, что от нее ему не будет помощи, что она не разделяет его тревогу. Недавно она присутствовала на открытом заседании, председателем которого была я, и испытала возбуждение триумфа, когда ей показалось, что у меня возникли трудности; и теперь, думаю, боится, что я не смогу или не захочу помочь ей. На сессии она частично сотрудничает, например, приносит сны и дает ассоциации к ним; но частично, полагаю, хочет затопить меня волной материала, чтобы я оказалась в темноте, неспособная видеть то, что происходит, и оказалась в бешенстве от невозможности совладать с этим, тогда как сама она предстает в первоначальном своем облике с надутыми парусами (беременной) и прекрасно видящей.
Я думаю, часть того, что прорывается спонтанно (хотя отсутствует платформа – грудь) – это завистливое соперничество с матерью/председательствующим аналитиком, которая, она чувствует, способна справляться с тем, с чем не может справиться она; а частично это ненависть и месть родителям/аналитику, которые, в ее восприятии, не способны справиться с ситуацией. И за всем этим стоит нечто вроде черного отчаяния оттого, что объект, от которого она зависит и который просит (как другой катер) переправить ее в безопасное место, может быть захвачен тем же состоянием, что и она. Этот триумф над своими объектами – ибо именно они являются объектами, от которых зависит ее выживание, – означает также жестокий триумф над собственными потребностями. Она обращается ко мне как к матери, боится потерять меня, но одновременно испытывает триумф надо мной.
The free sample has ended.
