Read the book: «Историческая психология: прошлое, настоящее, будущее»

© ФГБУН «Институт психологии РАН», 2020

* * *

Предисловие: Традиции и возможности развития исторической психологии как научной отрасли

Е. Н. Холондович

doi: 10.38098/thry.2020.25.72.001

Настоящий сборник является попыткой коллектива психологов и историков осмыслить путь, пройденный исторической психологией за последние несколько десятилетий. Наша задача – выделить и проанализировать актуальные на сегодняшний день проблемы, касающиеся методологических и теоретических аспектов развития данной отрасли, а также представить как можно шире ее основные научные направления и современные исследовательские разработки: изучение российского менталитета и психологических характеристик людей разных исторических эпох, анализ эволюции психики и психобиографические исследования, рассмотрение кросскультурных аспектов исторической психологии, выявление особенностей становления, сохранения и осмысления исторического опыта в индивидуальном и групповом сознании. Структура сборника обусловлена актуальными задачами, стоящими перед психологией в целом и отражающими широкий комплекс проблем современного общества.

Понимание генезиса различных социально-психологических феноменов как никогда актуально. Источники разных форм индивидуальной и общественной жизнедеятельности современного человека сокрыты в историческом прошлом, их выявление и объяснение является важнейшей задачей исторической психологии. Они заключены в менталитете, традициях, стереотипах поведения, исторической памяти и др. Историческая психология помогает понять психологию участников исторических событий, тем самым выделяя психологическую и антропологическую составляющие исторического процесса (подробнее см.: Историческая психология…, 2004; История и психология, 1971; Кольцова, 2011; Королёв и др., 2011; Шкуратов, 1979; и др.).

Б. Г. Ананьев обосновывал необходимость изучать человека как целостное явление, не дробя его на отдельные функции, свойства и состояния (Ананьев, 2001; см. также: Головей и др., 2017; и др.). В этом он видел задачу психологии будущего. Именно историческая психология, имея статус междисциплинарной отрасли научного знания, дает возможность осуществить комплексный подход к исследованию человеческой психологии (Методология комплексного человекознания, 2008; и др.).

В свою очередь историческая психология в полной мере осуществляет и субъектный подход, который разрабатывали С. Л. Рубинштейн, А. В. Брушлинский, К. А. Абульханова и который в настоящее время активно развивается в Институте психологии РАН (см., например: Личность и бытие…, 2008; Субъектный подход…, 2009; и др.). В рамках данного подхода человек рассматривается как активный субъект деятельности, продукты которой, воплощенные в памятниках культуры, выступают важнейшими источниками знания о психологии их создателей.

Предсказательный характер данной дисциплины позволяет объяснить и спрогнозировать те или иные феномены в психологии современного человека, что, по мнению А. Л. Журавлева, является одной из труднейших задач. Он отмечает, что вклад исторической психологии в теорию психологии еще в достаточной мере не оценен, между тем как она «приближает к пониманию, например, культурно-исторической обусловленности психологии человека, закономерностей формирования индивидуального и группового сознания, механизмов порождения индивидуальных, групповых и массовых социальных действий, взаимодействия индивидуального и коллективного сознания и поведения и др.» (Историческая психология…, 2004, с. 11).

Важнейшими функциями исторической психологии являются прогностическая и мировоззренческая. Имея междисциплинарный статус в психологии и гуманитарном знании в целом, эта отрасль выполняет также и методологическую функцию, так как позволяет осуществить плодотворное взаимодействие номотетических и идиографических методов исследования.

Несмотря на то, что историческую психологию принято считать молодой отраслью, история ее становления и развития насчитывает не одно десятилетие. Ее началом можно считать вторую половину XIX в. – время формирования психологии как самостоятельной науки, когда В. Вундт впервые заявил о необходимости выделения в отдельные направления эмпирической психологии и психологии народов. Им был создан десятитомный труд «Психология народов. Исследование законов развития языка, мифов и обычаев» (1900–1920). Автор сформулировал цель: изучение человеческого поведения в истории, т. е. социально-психологических аспектов человеческого развития и существования. По его мнению, психология народов тесно соприкасается с историей, этнологией и социологией, что в свою очередь указывает на междисциплинарный статус зарождающегося научного направления. Исторический материал Вундт рассматривал как результат естественного эксперимента, позволяющего строить гипотезы о том или ином психологическом явлении. Его задача заключалась в расширении опыта понимания психологической составляющей исторического процесса, хотя он осознавал, что ошибки при подобных исследованиях будут неизбежны в связи со сложностью их предмета и объекта (Сметанина, 1999).

В. Дильтей также указывал на необходимость разделять психологию объяснительную (эмпирическую) и психологию описательную, или науку о «духе», предметом которой выступают общество, история и человек (Дильтей, 1996). Задачей последней является изучение психологических закономерностей, составляющих основу культуры, и самих продуктов культуры. Объектами изучения, по мнению Дильтея, должны выступать внутренний опыт человека, феномен его целостной душевной жизни, главным показателем которого выступает переживание. Понимание себя, своего внутреннего мира и мира других людей опосредовано единой духовной субстанцией, на которой строится жизнь народа. Исходя из этого, предметом изучения «наук о духе» должна стать психология народов, которая воплощается в их религии, праве и языке, а также в нормах и правилах, регулирующих поведение. Таким образом, человек выступает как продукт и в то же время активный деятель культурно-исторического процесса, поэтому, изучая культурно-исторический контекст его жизни, исследователь может подойти к пониманию его внутреннего мира.

Французский ученый И. Мейерсон разработал теорию психолого-исторической реконструкции прошлого. На основе исследований материала культуры как продуктов деятельности человека он выделил следующие позиции для тщательного анализа: психические реакции, поступки, социальную иерархию, приемы творения искусства, орудия труда. Ученый предлагал рассматривать их с позиции анализа поведения и «психологических функций», под которыми он понимал ментальную активность человека. При этом он отказывался от общепринятых в психологии эмпирических методов исследования, заменяя их анализом исторического развития языка, науки, искусства, литературы и др. Свою задачу он видел в раскрытии тех духовных усилий, которые были вложены в историю создания той или иной дисциплины. Более конкретного определения «психологических функций» им не было представлено.

Несколько другой ракурс развития психолого-исторические исследования получили в работах этнологов Э. Д. Тейлора, К. Леви-Стросса, Л. Леви-Брюля, которые изучали проблемы сознания и мышления представителей первобытного общества, а также осуществляли сравнение культур, относящихся к различным цивилизациям, имеющим разные уровни развития. В отечественной науке данное направление легло в основу концепции историогенеза психики П. П. Блонского, Л. С. Выготского, Б. Д. Поршнева и способствовало разработке знаковой модели психики А. Р. Лурией, А. Н. Леонтьевым, В. П. Зинченко, А. Г. Асмоловым и др. В культурно-исторической парадигме, в частности, в работах Л. С. Выготского, психика человека включена в контекст культуры: высшие психические функции рассматриваются как результат культурного развития и характеризуются как социальные, культурные, исторические.

Представленная выше ветвь изучения человеческой психологии в условиях исторического процесса касалась группового сознания и поведения, в то время как групповые и индивидуальные особенности психики рассматривались в психоаналитических концепциях З. Фрейда, К. Г. Юнга, Э. Эриксона, В. Райха и других исследователей «психоисторического» направления. Изучение жизненного пути исторических личностей проводилось в русле гуманистической психологии А. Маслоу, Г. Олпортом и др. (Более детальный обзор психоисторических исследований представлен в статье Д. С. Самохвалова.)

Нужно сказать, что свой статус научной отрасли историческая психология получила в исследованиях представителей французской школы «Анналов» (Л. Февр, М. Блок, Ф. Бродель, Р. Мандру, Ж. Ле Гофф и др.), изучавших ментальность больших и малых социальных групп. В России эта школа обрела своих последователей в лице А. Я. Гуревича и др. (Гуревич, 1993). Л. Февр и М. Блок, ее основатели, сформулировали задачу изучения «мыслительных структур, присущих всем членам общества» (Гуревич, 1993, с. 48), а также сознания и поведения (ментальности) людей определенной эпохи. Причем ученые указывали на то, что ментальности имеют универсальный характер и, как правило, неосознаваемы. Они воспроизводятся «помимо воли людей», представителей больших и малых социальных групп, а также отдельного индивида. Изучение социально-психологических механизмов их функционирования заставляло исследователей изменять ракурс видения проблемы: от изучения поведения они обращались к анализу области эмоций и коллективных представлений, которые коренятся в учениях и верованиях. По их мнению, необходимо проникнуть «в тайники мыслительной деятельности людей» (там же, с. 49), исследовать их словарь, символы, ритуалы, в которых выражались «существенные аспекты их поведения», вычленить следы человеческой мысли и деятельности.

Российская наука имеет богатый опыт исследования социально-психологических проблем общества в контексте истории. Русские философы, историки, этнографы конца XIX – начала XX в. (К. Д. Кавелин, Н. И. Надеждин, М. П. Погодин, Н. Я. Данилевский, К. С. Аксаков, Н. О. Лосский, Н. А. Бердяев, Н. И. Костомаров, Н. О. Ключевский, С. М. Соловьев, К. Н. Леонтьев и мн. др.) разрабатывали проблемы национального характера, его структуры, становления, факторов формирования. Они были уверены в том, что «психологический склад» народа должен стать предметом тщательного изучения, так как от верного его понимания зависит дальнейшее развитие общества (Кольцова, Журавлев, 2017, с. 10). Исследования, выполненные российскими учеными в области этнической, юридической и военной психологии во второй половине XIX – начале XX века, также можно рассматривать как эмпирические предпосылки исторической психологии. Они внесли существенный вклад в ее становление. (Историко-психологический анализ развития исторической психологии в русле социально-психологических исследований будет дан в статье В. П. Познякова.)

В Институте психологии РАН исследования психологической составляющей исторического процесса начались в середине 1970-х годов. Это прежде всего работы Е. А. Будиловой об истории становления социальной психологии в России; коллективный сборник научных трудов под редакцией Л. И. Анцыферовой и Б. Ф. Поршнева, представляющий собой объединение усилий историков и психологов по разработке новых подходов к исследованиям в области исторической психологии; исследования менталитета, предпринятые в 1990-е годы К. А. Абульхановой-Славской, А. В. Брушлинским, М. И. Воловиковой и др. (Обзор «советского периода» в развитии исторической психологии будет осуществлен в статье Е. В. Харитоновой.)

Активный интерес сотрудников Института психологии РАН к проблемам исторической психологии привел к тому, что в 1991 г. в рамках лаборатории истории психологии было создано направление исторической психологии. Под руководством В. А. Кольцовой проводились исследования становления личности в структуре психики человека на ранних этапах истории (А. Д. Барская), психолого-исторические реконструкции менталитета народа и ментальности представителей различных социальных групп (В. А. Кольцова, И. Р. Федоркова, Т. И. Артемьева, А. А. Гостев и др.), изучение динамики и трансформации личностных и групповых социально-психологических характеристик под влиянием переломных периодов в истории (Л. В. Спицына, Е. В. Харитонова, Б. Н. Тугайбаева, Е. Н. Холондович), психобиографические исследования (Е. Н. Холондович). В первые десятилетия XXI в. появляются работы В. А. Кольцовой и А. Л. Журавлева, посвященные исследованию российского менталитета, истории появления самого понятия и его разработке в русской науке XIX в. Подготовлены к изданию два выпуска сборника научных трудов «Историогенез и современное состояние российского менталитета». Все названные и другие научные направления исторической психологии представлены в статьях настоящего сборника.

Первый раздел посвящен обсуждению методологических вопросов исторической психологии. Авторы указывают на целый комплекс проблем, стоящих сегодня перед этой научной дисциплиной.

Открывается раздел статьей Е. В. Харитоновой, в которой рассматривается развитие исторической психологии как научной дисциплины в зарубежной и отечественной науке, раскрываются ее междисциплинарные связи (на примере анализа развития других дисциплин: исторической социологии, исторической культурологии, исторической антропологии), обозначается ее предметное поле, подчеркивается значимость использования междисциплинарных методов в психолого-исторических исследованиях.

В следующей статье В. П. Позняков излагает свое видение предмета, задач, методов исторической психологии, анализирует предпосылки ее зарождения в отечественной науке, делает акцент на близости этой научной дисциплины к социальной психологии и предлагает рассматривать результаты исследований в области социальной психологии в качестве эмпирической базы для психолого-исторических исследований.

О. Е. Серова исследует характер различий истории и психологии: первая изучает процессуально-временной аспект исторических явлений, вторая – содержательный. Как пишет автор, «логика исторического исследования моделирует и воспроизводит процесс, а логика психологического исследования – содержание внутренних состояний личности». При этом О. Е. Серова отмечает и точки их соприкосновения: концепт предпосылочного аксиологического «живого знания» служит, по мысли автора, «методологическим указанием к обоснованию возможности адекватного постижения смыслов актуально ненаблюдаемой, восстановленной творческим мышлением исследователя информации, заключенной в интегративных психолого-исторических феноменах, составляющих проблемное поле исторической психологии».

Историк Д. С. Самохвалов ставит под сомнение возможность интеграции этих наук, так как у них нет общего проблемного поля, целей и задач, не выработаны единые методологические подходы и методы исследований. Наиболее удачным ему представляется соединение истории и психологии в зарубежной психоистории (хотя, как подчеркивает В. А. Мазилов, психоистория – это только особое направление в исследовании личности), а также предложенный еще в 1970-е годы известным советским ученым Б. Ф. Поршневым подход к изучению исторических событий и в целом исторического. Поставленная проблема действительно имеет место быть, но необходимо отметить, что существуют различные уровни анализа предметной области исторической психологии, которые дают возможность привлекать к исследованию общенаучные, специально-научные, а также конкретно-предметные методы, и их сочетание при использовании процедуры психолого-исторической реконструкции расширяет возможности междисциплинарного взаимодействия. (Более подробно о методах исторической психологии говорится в статье Е. Н. Холондович.)

Известный методолог психологии В. А. Мазилов в своей работе подчеркивает именно мультидисциплинарный характер исторической психологии. По мысли автора, он заключается в одностороннем дополнении одной дисциплины другой, с сохранением определенной четкости междисциплинарных границ, предполагающей различие предметов, методов и результатов взаимодействующих дисциплин. Именно эта четкость, как считает автор, выступает условием успеха исследований, с чем трудно не согласиться. Ученый призывает сконцентрировать внимание на проблемах внутрипсихологических – таких, например, как отсутствие единого предмета исследования, отражающееся на всех областях психологического знания. Совместно с В. Д. Шадриковым В. А. Мазилов предлагает в качестве предмета психологии рассматривать внутренний мир человека (на что указывал и Дильтей, обосновывая необходимость появления «науки о духе»). Соответственно, при таком подходе предметом исторической психологии является внутренний мир человека в историческом времени.

Нужно отметить, что единого представления о предмете исторической психологии у авторов нашего сборника нет, и в статьях даны различные его определения из работ В. А. Шкуратова, Е. Ю. Бобровой, В. А. Кольцовой, А. Л. Журавлева и др., наиболее полным из которых, на наш взгляд, является определение В. А. Кольцовой. Оно звучит так: «Историческая психология исследует психический мир человека в его обусловленности историческим временем; она изучает особый класс детерминант – историческую детерминацию психики индивидуального и коллективного субъекта; рассматривает человека как носителя исторических норм и ценностей, объекта и субъекта исторического процесса. Ее предметом являются высшие этажи психики – социально-историческое сознание – та реальность, которая связывает человека с обществом, с человеческой цивилизацией, с историей в целом. Историческая психология раскрывает взаимообусловленность и связь истории развития человека и его психического мира с историей человечества; рассматривает, как человек вписывается в историю, творя ее и определяясь ею в своем психическом развитии» (Кольцова, 2011, с. 86). Это определение демонстрирует широкий спектр предметной области исторической психологии, в котором свое законное место занимают проблемы сознания группового и индивидуального субъекта, ценностно-смысловая и нравственная сферы личности, поведение и социальные взаимодействия в процессе исторического функционирования, а также психологическая составляющая самого исторического процесса. Не будет излишним при этом напомнить, что важно изучать психологические явления, возникающие не только в кризисные моменты истории, но и в стабильные, так как именно в относительно спокойные периоды возможно зафиксировать подлинную «историческую динамику в психологии человека» (Журавлев, 2004, с. 6).

Определение предмета исторической психологии недвусмысленно указывает и на ее объект – индивидуальный или групповой субъект в его социальной и культурно-исторической обусловленности, а более узко – на продукты культурной деятельности человека, в которых объективируется его психика: исторические источники, отражающие мысли, чувства, устремления, установки, ценностные ориентации, идеалы их создателей. Объект исследования в исторической психологии рассматривается в реальной среде его существования, в естественной динамике его возникновения и развития.

Историческая психология является реконструкционной дисциплиной, а психолого-исторические исследования – опосредованными, интерпретационными, и это в какой-то мере ограничивает возможности исследователя и делает необходимым привлечение количественных методов для обработки полученных результатов, что в свою очередь выступает одной из проблемных областей исторической психологии.

Интересную точку зрения на методологические проблемы исторической психологии излагает О. И. Литвинюк. Автор выделяет психологический портрет эпохи как единицу анализа исторической психологии и исходя из нее в качестве предмета предлагает рассматривать филогенез онтогенеза в социогенезе. При этом объектом исследования, по мнению автора, выступят «экспликации психических свойств и функций членов социума на разных стадиях его существования». О. И. Литвинюк также указывает на идиографичность и идеографичность исторической психологии. Идиографичность была выделена В. А. Кольцовой в связи с уникальностью исследований в данной области. Идеографичность исторической психологии обусловлена наличием у нее собственного тезауруса, т. е. «упорядоченной совокупности овеществленных в текстах знаний, понятий, значений». Из этого следует, что, во-первых, «историческую психологию надлежит описывать идеографически через синопсис». Во-вторых, так как она имеет междисциплинарный характер и, следовательно, не может избежать погрешностей, связанных с субъективизмом интерпретаторов, возникает необходимость «дифференциации смежных с нею наук по какому-либо признаку». В-третьих, неизбежна психологизация исторической психологии, так как только методологический аппарат психологии дает возможность, как пишет автор, «проанализировать психологический компонент в выделенных исторических факторах». Для преодоления стоящих пред наукой проблем О. И. Литвинюк предлагает обратиться к методам психосемантики и когнитивной психологии, а также психологии личности, социальной психологии и этнопсихологии. Методы психологической науки дают инструментарий исторической психологии для изучения ее предмета, а смежные науки снабжают ее фактами. Автор делит эти методы на ядерные (психологических наук) и приядерные. Имеется также прослойка – вербальный язык, который отражает свойство психики и имеет материальное выражение, следовательно, необходимо также прибегнуть к методам психолингвистики в психолого-исторических исследованиях. О. И. Литвинюк полагает, что именно в таком виде историческую психологию можно рассматривать как психологическую науку, уже сформировавшую свою методологическую платформу.

В исследовании Е. Н. Холондович показано, что в настоящее время историческая психология обращается к методам как смежных с психологией дисциплин, так и различных социогуманитарных наук. Это отражено в гибкой и в какой-то мере универсальной процедуре психолого-исторической реконструкции. Общенаучные, специально-научные и конкретно-предметные методы, входящие в ее состав, взаимно дополняют друг друга и позволяют всесторонне изучать внутренний мир человека в историческом контексте.

Исходя из вышеизложенных положений можно сделать вывод о том, что историческая психология имеет особый статус в психологическом знании, так как ее исследования характеризуются комплексной направленностью, междисциплинарностью и выходят на уровень взаимодействия дисциплин, по типологии Б. М. Кедрова. Подробнее об этом пишет В. А. Рафикова в статье нашего сборника. Указывая на такие современные тенденции в развитии науки, как глобализация и частичная унификация, автор настаивает на расширении междисциплинарного сотрудничества истории психологии и исторической психологии. Рассматривая персоналистическую составляющую развития психологического знания в годы Великой Отечественной войны, она выделяет детерминирующие его политические, социальные, культурные факторы. Личность ученого исследуется в соответствии с культурно-историческими особенностями эпохи. Такой ракурс рассмотрения, как считает автор, может расширить и дополнить существующие подходы к изучению личности в истории психологии.

Таким образом, можно заключить, что в будущем историческая психология должна стать трансдисциплинарным направлением, объединяющим фундаментальные и прикладные знания для решения важнейших проблем современного развития общества, имеющих исторические корни. Данное положение обосновывается в статьях Е. В. Харитоновой и А. А. Гостева.

Второй раздел сборника посвящен исследованию менталитета. Изучение этого феномена особенно актуально на современном этапе развития общества, когда происходят значительные изменения в его экономической, политической и социальной сферах, так как менталитет выполняет избирательную, селективную, защитную функции и препятствует вторжению чуждых инновационных нововведений в культуру и образ жизни народа (Кольцова, Журвлев, 2017). В исследовании А. А. Гостева показано, что менталитет включает социальные представления, образы коллективной памяти, содержащиеся в трансформированном виде в архетипах культуры и др. Автор подчеркивает необходимость изучения духовно-нравственной сферы, накладывающей отпечаток на сознание и поведение человека, которые, в свою очередь, играют важнейшую роль в формировании политического сознания. Через изучение группового и индивидуального менталитетов А. А. Гостев подходит к вопросу о междисциплинарности исторической психологии, обосновывая тесную связь социальной, политической и исторической психологии и необходимость их дальнейшего взаимодействия.

В статье И. А. Мироненко дается определение менталитета, предложенное А. Л. Журавлевым, Д. В. Ушаковым и А. В. Юревичем: «Совокупность всех психологических свойств людей, влияющих на принятие или непринятие правил, заданных социальными институтами» (Журавлев и др., 2017, с. 108). Мироненко подчеркивает двойственную природу менталитета: с одной стороны, это явление статичное, с другой – динамическое, поэтому целесообразно подойти к его изучению с позиций структурно-динамического подхода Б. Д. Парыгина, который позволит сосредоточиться именно на динамических его характеристиках. При этом референтными ориентирами анализа для оценки актуального состояния динамической структуры менталитета должны стать тенденции мирового социокультурного и цивилизационного развития.

Традиционная позиция определения менталитета как «национального характера» представлена в работе Т. И. Артемьевой. Обращаясь к идеям русского революционера-демократа XIX в. Н. А. Добролюбова, автор выделяет психологические характеристики русского народа (его чувства, эмоциональный настрой и поведение) и факторы, повлиявшие на их формирование. В свою очередь, в статье О. Б. Леонтьевой представлен анализ взглядов русских марксистов начала XX в. на «психику общественного человека» (его значимые психологические характеристики, особенности сознания, поведения и др.), которые разрабатывались с целью формирования человека нового общественного строя.

Нужно отметить, что базовые черты менталитета, составляющие его ядро, отличаются стабильностью и, несмотря на социальные изменения в обществе, остаются постоянными (Кольцова, Журавлев, 2017). Но в эпохи кардинальных преобразований, таких как войны, революции и т. п., на них оказывается значительное давление, что может привести к изменениям в периферийном слое менталитета. Примером такого глобального воздействия являются события 1917 г. – Октябрьская революция и создание нового государства, – повлекшие за собой значительные преобразования всех устоев русской жизни. Одним из результатов этих преобразований стала задача формирования личности «советского человека». Анализу данного понятия и решению вопроса о том, удалось ли осуществить подобный эксперимент, посвящена статья В. В. Константинова и Р. В. Осина.

Менталитет обуславливает традиционные для конкретной общности формы поведения и сознания, восприятия и отношения к окружающей действительности, к которым можно отнести праздники. В этой связи интерес вызывает статья М. И. Воловиковой о значении праздника в русской культуре. Именно он, как считает автор, выступает необходимой составляющей в формировании духовно-нравственной компоненты ментальности русского человека. Через праздник (подготовку к нему, само празднование и попразднество) проявляется мировидение людей различных эпох, отражая ценностные ориентации и идеалы народа.

К современным методам исследования ментальности больших социальных групп обращается Е. В. Бакшутова. Анализируя тексты онлайн-дискуссий виртуальных групп в соцсетях, она показывает два разных типа исторического сознания, два менталитета, две коммуникативные стратегии, и делает прогноз их возможного взаимодействия.

Реконструкции ментальных характеристик отдельных групповых субъектов в исторической ретроспективе посвящены сразу несколько статей данного раздела. Ю. Д. Гавронова исследует культурные, социальные, политические детерминации психологической адаптации русских военнослужащих, участников Белого движения за рубежом. В работе Т. В. Калининой и Э. Г. Патрикеевой анализируются психологические особенности отношений в патриархальной русской семье, социализации девочек и подготовки их к будущей семейной жизни. В статье К. В. Кабановой исследуется трансформация брачных отношений в России на рубеже XIX и XX столетий в ракурсе психологической безопасности личности. При помощи метода историко-герменевтического анализа Т. Е. Титовец реконструирует идеалы «образованности» и «воспитанности» в менталитете славянских народов. С позиции психолого-педагогического подхода, разработанного В. А. Сониным, Л. В. Разина анализирует профессиональный менталитет учителя, подводя читателя к выводу о наличии взаимосвязи между профессиональными и национальными компонентами ментальности личности.

В целом, все проведенные исследования расширяют представления о российском менталитете и являются отправной точкой для дальнейшего изучения этого интересного феномена.

Третий раздел сборника открывается статьей Н. В. Борисовой, в которой подчеркивается актуальность изучения и осмысления психологических механизмов ценностных трансформаций, в результате которых происходит смена мировоззрения в различные исторические эпохи. Это обуславливает необходимость разработки в исторической психологии духовно-нравственных проблем, связанную с духовным кризисом в современном обществе. На примере изучения стилей в живописи и сопровождающих их изменений в ментальности и картине мира человека показана зависимость исторических и психологических феноменов.

В статье С. А. Гильманова представлен анализ чувственного, рационального и смыслового в процессе коэволюции психики и музыки, выделены основные стадии и содержательные характеристики этого процесса: первая, докатегориальная, характеризующаяся осознанием конструкции музыкальных явлений, вторая – появление концепта искусства как явления культуры, третья, интеграционная – выделение социальных практик, в которых участвует музыка.

В работе В. И. Екинцева исследуется невербальная коммуникация в филогенезе и онтогенезе, делается акцент на необходимости использования трансспективного анализа в психолого-историческом исследовании невербальной коммуникации человека, демонстрируется ее значение для формирования представлений человека о себе и мире, идентификации себя и в целом сознания, отмечаются различия между формами невербальной коммуникации в историческом контексте.

Л. Н. Горюновой проводится психолого-историческая реконструкция личностно-деятельностных оснований славянской традиции с позиции цивилизационного подхода. Под традицией понимается «система практической деятельности, воспроизводимая и транслируемая из поколения в поколение». Рассматривается взаимосвязь образа действия, личности, традиции и цивилизации. Показаны различия в психологической структуре деятельности в восточном и западном типах цивилизации.

В статье И. Н. Дворниковой проанализированы особенности исследований ритуала в зарубежной и отечественной психологической науке. Автором ритуал представлен с позиции культурно-исторической теории как психологическое средство регуляции поведения людей в группе.

В рамках психоисторического исследования М. М. Дробышевой проводится сравнительный анализ творчества двух художников: Винсента Ван Гога и Давида Бурлюка. Показано, что уникальный художественный стиль и личность Ван Гога оказали влияние на развитие творчества Бурлюка и всего мирового художественного искусства. В статье Н. Ю. Стоюхиной представлена реконструкция социально-психологических особенностей советской эпохи через призму автобиографического романа писателя Н. Кочина, где историческое время представлено опосредованно через систему представлений и отношений автора. На важность подобных исследований указывали Б. Г. Ананьев. Б. М. Теплов, И. В. Страхов, Л. С. Выготский, В. А. Кольцова и др., так как художественная литература и в целом продукты художественного творчества выступают богатейшим источником знаний о психике человека (Кольцова, 2008).

В четвертом разделе сборника представлены кросскультурные исследования в русле исторической психологии. Они открываются анализом становления и развития культурно-исторической парадигмы в психологии в целом (И. А. Юров). В рамках изучения феномена толпы дан теоретический анализ особенностей его проявления в различные исторические периоды и в разных культурах (Л. Г. Почебут). Проведена психолого-историческая реконструкция революционной картины мира у различных культурных типов (Россия и Латинская Америка), представлен психолого-биографический анализ личности революционера (на примере Л. А. Тихомирова и Э. Че Гевары) (А. Г. Сулейманян). Предлагается новый взгляд на рост психометрического интеллекта в XX в.: анализируется динамика инновационной активности в контексте проблематики эффекта Флинна (А. А. Григорьев). Исследуется история денежного обращения с позиции появления новых форм денег как результата решения творческих задач (И. Р. Федоркова).

Пятый раздел открывается исследованием истории изучения проблем российского сознания в отечественной психологии конца XX – начала XXI в. (Г. В. Акопов, Л. С. Акопян). В ходе сравнительного анализа содержания конференций, посвященных данной проблематике и проводимых в г. Самара, авторы делают вывод о том, что именно они послужили отправной точкой введения понятия менталитет (ментальность) в научный дискурс и таким образом способствовали «комплексированию научных проблем сознания и ментальности» в психолого-исторических исследованиях. Эти конференции помогали развитию новых направлений в российской психологии – исторической психологии, менталистики и полименталистики, экономической психологии, – в свою очередь обогатив и содержание самой психологии сознания.

Далее в этом разделе представлены конкретные эмпирические исследования по проблемам исторического сознания, касающимся особенностей становления, сохранения и осмысления исторического опыта в индивидуальном и групповом сознании. Это психолингвистический анализ динамики языковых средств концептов «душа» и «дух» в русском индивидуальном и коллективном сознании в период 1800–2015 гг., проведенный на текстах, входящих в Национальный корпус русского языка (Л. В. Куликов); изучение представлений современных россиян о празднике, отраженных в их языковом сознании, и их сравнение с представлениями позднесоветского периода, выполненное с помощью метода сравнения ассоциативно-вербальных полей слова «праздник» (А. М. Борисова); это работа, посвященная анализу интереса современных интернет-пользователей к личности и деятельности Петра I и его реформам, демонстрирующая актуальность изучения сознания больших социальных групп на историческом материале с привлечением современных информационно-коммуникационных технологий (А. Л. Журавлев, Д. А. Китова); наконец, это поисковое исследование особенностей восприятия темпоральной стороны безопасности в русских народных пословицах и поговорках, проведенное с использованием метода многомерного шкалирования и экспертной оценки (Т. М. Краснянская, В. Г. Тылец). Подобные работы интересны, перспективны и набирают силу в социогуманитарных науках в настоящее время. Они подтверждают возможность соединения в психолого-исторических исследованиях идиографических и номотетических методов, что позволяет снять вопрос о достоверности полученных результатов в данной области знания.

Завершая обзор исследований, представленных в настоящем сборнике, можно констатировать, что историческая психология является активно функционирующей отраслью современной психологической науки. Перспективы ее дальнейшего развития видятся в углублении методологической рефлексии, в разработке методического инструментария и расширении междисциплинарных связей как внутри самой психологии, так и в рамках взаимодействия с другими социогуманитарными науками. Это позволит ей решать важнейшие задачи, стоящие перед современным обществом, и эффективнее реализовывать мировоззренческую, методологическую и прогностическую функции.

Литература

Ананьев Б. Г. О проблемах современного человекознания. СПб.: Питер, 2001.

Головей Л. А., Журавлев А. Л., Тарабрина Н. В. Б. Г. Ананьев и междисциплинарные исследования в психологии (к 100-летию со дня рождения) // Психологический журнал. 2017. Т. 38. № 5. С. 108–117.

Гуревич А. Я. Исторический синтез и школа «Анналов». М.: Индрик, 1993.

Дильтей В. Описательная психология. СПб.: Алетейя, 1996.

Журавлев А. Л., Ушаков Д. В., Юревич А. В. Менталитет, общество и психосоциальный человек (ответ участникам дискуссии) // Психологический журнал. 2017. Т. 38. № 1. С. 107–112.

Историогенез и современное состояние российского менталитета / Отв. ред. А. В. Кольцова, Е. В. Харитонова. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2015.

Историогенез и современное состояние российского менталитета: Вып. 2 / Отв. ред. А. Л. Журавлев, А. В. Кольцова, Е. Н. Холондович. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2016.

Историческая психология: предмет, структура и методы: Учеб. пособ. / Под ред. А. А. Королёва. М.: Изд-во МосГУ, 2004.

История и психология / Под ред. Б. Ф. Поршнева, Л. И. Анцыферовой. М.: Наука, 1971.

Кольцова В. А. Историческая психология как комплексная отрасль знания: теоретико-эмпирический анализ // Психологический журнал. 2011. Т. 32. № 3. С. 85–95.

Кольцова В. А. История психологии: Проблемы методологии. М.: Издво «Институт психологии РАН», 2008.

Кольцова В. А., Журавлев А. Л. Сущностные характеристики и факторы формирования российского менталитета // Психологический журнал. 2017. Т. 38. № 3. С. 5–17.

Королёв А. А., Журавлев А. Л., Кольцова В. А. История и психология: неумолчный диалог: Учеб. пособ. / Под ред. А. А. Королёва. М.: Изд-во МосГУ, 2011.

Личность и бытие: субъектный подход: Материалы научной конференции / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. В. Знаков, З. И. Рябикина. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2008.

Методология комплексного человекознания и современная психология / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2008.

Сметанина О. М. Проблема психологии народов в творчестве Вильгельма Вундта: Дис. … канд. психол. наук. Нижний Новгород, 1999.

Субъектный подход в психологии / Под ред. А. Л. Журавлева, В. В. Знакова, З. И. Рябикиной, Е. А. Сергиенко. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2009.

Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991.

Шкуратов В. А. Историческая психология. М.: Смысл, 1997.

Раздел 1. Методологические проблемы исторической психологии

Историческая психология в системе социогуманитарных наук

Е. В. Харитонова

doi: 10.38098/thry.2020.25.72.002

Интерес к исторической психологии в нашей стране имеет неравномерный характер: периоды подъема и увеличения публикаций чередуются с периодами заметного снижения числа работ в данной области. Эти колебания можно объяснять разными причинами. Например, некоторые полагают, что в такие исторические периоды, когда общество (народ, нация, государство) находится на подъеме, уверенно смотрит вперед, увлечено созиданием нового и не ориентируется на прошлые достижения («Мы наш, мы новый мир построим»), количество исследований в области исторической психологии заметно снижается. И наоборот: когда общество переживает непростые времена, кризис, периоды преобразований, оно начинает чаще вспоминать прошлое, в какой-то степени идеализировать его, использовать прошлые достижения и, если это возможно, возрождать его отдельные элементы. В таком случае, можно предположить, что историческая психология помогает обратиться к прошлому, его урокам и становится наиболее актуальной в непростые периоды жизни общества.

Полагаем, что без изучения и переосмысления прошлого, без анализа исторического опыта затрудняется понимание настоящего и особо сложным представляется прогнозирование будущего. «Исторические катастрофы и переломы, которые достигают особенной остроты в известные моменты всемирной истории, всегда располагали к размышлениям в области философии истории, к попыткам осмыслить исторический процесс, построить ту или иную философию истории»; «все указывает на то, что в человеческой истории есть периодическое возвращение тех же моментов, не в том смысле, чтобы они могли по существу повторяться, потому что ничто исторически индивидуальное не повторяется, но в том, что есть формальное сходство, которое помогает постигнуть эпоху, сопоставив ее с эпохой предшествующей» (Бердяев, 1969, с. 7, 215).

Историческая психология: источники становления и предшествующие влияния

Историческая психология – относительно новая область знания, оформившаяся в мировой науке в качестве самостоятельной дисциплины в 1940-е годы, на стыке психологии с широким кругом социогуманитарных наук – историей, социологией, культурологией и др. Впервые сам термин был предложен французским психологом И. Мейерсоном в 1948 г. Он упомянул такое словосочетание в своей книге, получившей название «Психологические функции и произведения», и предложил его для обозначения специальной научной дисциплины, направленной на изучение психики человека в конкретно-исторических условиях, на исследование изменений психического склада личности в процессе социального развития.

Однако исследования в области исторической психологии начались еще задолго до введения такого обозначения. Упомянем, например, работу В. Вундта «Психология народов. Исследование закона развития языка, мифов и обычаев», 10 томов которой, опубликованные в 1900–1920-х годах, справедливо относят к предметной области исторической психологии. В это же время в Германии М. Лацарус и Г. Штейнталь проводили свои исследования «духа народа», которые также могут быть отнесены к истокам исторической психологии. В 1859 г. они основали журнал «Психология народов и языкознание», в котором публиковались статьи, посвященные проблеме исторического влияния на формирование народной психологии посредством языка, религии, мифа, обычаев и т. п.

Еще одно направление, осуществившее синтез истории и психологии и лежавшее в основе исторической психологии, сложилось в европейской науке благодаря французским историкам школы «Анналов», представленной в 1929 г. Марком Блоком и Люсьеном Февром. М. Блок изучал ментальность людей прошлого и считал, что в конечном итоге определяющим фактором человеческих поступков в истории является психология. Эти идеи были продолжены в психолого-исторических исследованиях Ж. Вернана, М. Детьена, П. Франкастеля, Р. Мандру, Ж. Ле Гоффа, Ж. Дюби, которыми были осуществлены реконструкции мировоззрения, индивидуального и коллективного сознания людей различных эпох, выявлено своеобразие их личностей, чувств, ментальности.

Л. Февр призывал к интеграции усилий историков и психологов: «Не менее очевидно и то, что зарождение подлинной исторической психологии станет возможным благодаря заранее ясно оговоренному сотрудничеству историков и психологов. Психологов, направляемых историками. Историками, которые, будучи должниками психологов, должны взять на себя заботу об организации их труда. Совместного труда, яснее говоря – труда коллективного» (Февр, 1991, с. 107).

В США в предметном поле исторической психологии проводились исследования сразу по нескольким направлениям научного знания: социально-культурной антропологии, кросскультурной психологии и психоистории. С начала XX в. в Америке набирают популярность исследования, посвященные происхождению и функционированию человека в контексте культуры – в рамках социально-культурной антропологии. Основные идеи и логика данного направления созвучны работам Вундта, Лацаруса, Штейнталя: для того, чтобы познать психологические особенности человека из любого общества, необходимо изучать его культуру, а именно язык, традиции, обычаи. Так, Ф. Боас изучал культуру и языки индейцев, живущих в Северной Америке, Р. Бенедикт описала их представления о духах-оберегах. Широко известна и ее работа «Хризантема и меч», выполненная по заказу Службы военной информации США в 1944–1946 гг. и направленная на изучение японской культуры, особенностей японского национального характера в современном понимании. М. Мид описала особенности социализации детей и подростков на Самоа, и т. д. Общим для всех этих исследований стало выявление различных аспектов инкультурации, социализации личности в зависимости от культуры, национальных особенностей. Любые поступки и действия личности в данном контексте рассматривались как элементы культуры, усвоенной через определенные модели мышления и нормы; затем подобные проявления стали считать стандартизированным поведением в обществе.

Более поздние исследования в области кросскультурной психологии также опираются на «Психологию народов» В. Вундта и работы американского исследователя В. Риверса, который возглавил экспедицию психологов и антропологов, изучавших связь между культурой и основными психологическими процессами в Южно-Тихоокеанской зоне. Однако подлинный расцвет кросскультурной психологии начинается только в 1960-е годы. Основной темой становится изучение черт сходства и различия в мышлении и поведении людей разных культур и создание всеобъемлющей универсальной психологии (Г. Триандис, Д. У. Берри, У. Д. Лоннер, Д. Брунер, Г. Яхода, Г. Мюррей, Г. Виткин и др.).

Психоистория также относится к направлениям научного знания, которые проводят свои исследования в междисциплинарной сфере. Первая работа по психоистории вышла в 1958 г.: это труд Э. Г. Эриксона «Молодой Лютер. Психоаналитическое историческое исследование» (Эриксон, 1996). Используя психоанализ, автор делает попытку объяснить «тип душевной организации» и индивидуальные кризисы молодого монаха, которые протекают на фоне исторических кризисов, их взаимосвязь и взаимовлияние. Таким образом, методологической основой психоистории является психоаналитическая теория З. Фрейда и ее развитие в неофрейдизме. Она используется при анализе исторической личности, выявляя ведущие мотивы (как сознательные, так и бессознательные), которые определяют ее поведение и деятельность. Ведущий представитель данного направления Ллойд де Моз полагает, что психоистория является наукой о моделях исторической мотивации при использовании для этой цели психоаналитических методов. Однако, на наш взгляд, представители психоистории (Л. де Моз, Д. Крен, Д. Плэтт, Г. Лоутон и др.) не являются в полной мере историческими психологами, так как их подход к объяснению взаимосвязи психологии и истории ограничен одним методом и потому не позволяет выявлять весь спектр детерминации поведения, мышления, деятельности, состояний как отдельного человека, так и какой-либо социальной группы в тот или иной исторический период.

В этом смысле в отечественных исследованиях, которые являются источниками становления исторической психологии в России, рассматривался самый широкий диапазон влияний и на общество, и на человека. Например, большой вклад в развитие исторической психологии в России внесла деятельность Русского географического общества, основанного в 1845 г. Помимо изучения географии России, она была направлена на создание и реализацию обширной этнографической программы, опубликованной и разосланной по всей Российской Империи в 7000 экземплярах для сбора сведений о ее населении по шести разделам: описание внешней наружности, описание языка, о домашнем быте, об умственных и нравственных способностях, об образовании, о народных преданиях, традициях и памятниках. Анализ собранных материалов и их описание осуществили Н. И. Надеждин, В. И. Даль, К. Д. Кавелин, А. И. Пискарев, А. Д. Башмаков и Н. А. Мордвинов, далее был выпущен специальный сборник материалов. С опорой на полученные сведения были опубликованы следующие издания: «Народные русские сказки» А. Н. Афанасьева, «Пословицы русского народа» В. И. Даля, «Песни, собранные П. В. Киреевским», «Великорусские загадки» И. А. Худякова. Данные материалы, на наш взгляд, в недостаточной степени используются в психологии при описании русского и российского менталитета, хотя содержат в себе неисчерпаемый потенциал для психолого-исторической реконструкции психологических особенностей мышления, мотивации, поведения, ценностных ориентаций, системы отношений и других проявлений на уровне личности и группы.

Не в полной мере оценен вклад в развитие исторической психологии культурно-исторических исследований русского историка А. С. Лаппо-Данилевского. Особенно это касается его работ «История русской общественной мысли и культуры XVII–XVIII вв.», «История политических идей в России в XVIII в. в связи с общим ходом развития ее культуры и политики» (Лаппо-Данилевский, 1990, 2005). Основная идея, представленная в этих трудах, посвящена раскрытию предположения о том, что развитие общества первично по отношению к развитию государства. По мнению авторов, «просвещенное» государство должно способствовать формированию личности русского человека. Подобные идеи отражены и в работе М. О. Кояловича «История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям», опубликованной в 1884 году (Коялович, 2011). Безусловно, что при изучении особенностей русского и российского менталитета (см., например: Историогенез…, 2016, 2019; Кольцова, Журавлев, 2017; и др.) обращение к исследованиям этих авторов является необходимым условием достоверности и содержательной наполненности выдвигаемых теоретических построений.

В русле отечественной науки значимость воздействия культуры на развитие личности в психологическом аспекте обосновал в своей культурно-исторической психологии Л. С. Выготский, эмпирическое подтверждение этих идей своего учителя продолжил А. Р. Лурия. В 1961 г. Б. Ф. Поршневым, выступившим с докладом «Состояние пограничных проблем биологических и общественно-исторических наук», был поставлен вопрос о междисциплинарных исследованиях в области социальной и исторической психологии (Поршнев, 1962). Он организовал семинар по исторической психологии при Институте всеобщей истории АН СССР, а в 1966 г. вышла его книга «Социальная психология и история» (Поршнев, 1966). В ней в наиболее полном виде была представлена разработанная Поршневым социально-психологическая концепция, в которой обосновывалась трактовка исторических событий и в целом исторического процесса как последовательной смены фаз «суггестия – контрсуггестия – контрконтрсуггестия».

Одним из крупных событий в становлении исторической психологии в отечественной науке стало издание книги «История и психология» под редакцией Б. Ф. Поршнева и Л. И. Анцыферовой в 1971 г. (История и психология, 1971). Именно в этой работе были поставлены важные вопросы о том, что изучает историческая психология: исторический аспект психологии или психологический аспект истории, и о том, как правильно назвать дисциплину: историческая психология или психологическая история. До сих пор исторические психологи находятся в поисках единого, удовлетворившего бы всех ответа на них, – возможно, потому, что историческая психология относится к области междисциплинарного взаимодействия (подробнее см.: Историческая психология…, 2004; Королёв, Журавлев, Кольцова, 2011; и др.). Ее междисциплинарные связи охватывают достаточно широкий круг наук: социологию, философию, культурологию, этнографию, антропологию и др. Вышеупомянутый сборник научных статей, несомненно, является примером подобных связей, так как в нем представлены статьи психологов, историков, социологов, философов. Обратимся к некоторым из них.

В статье А. Р. Лурии «Психология как историческая наука (к вопросу об исторической природе психологических процессов)» центральным стало высказывание о влиянии общественно-исторических изменений на основные законы сознания. Ученый привел результаты конкретных исследований и сделал вывод о том, что «высшие специфически человеческие формы психической деятельности, такие, как произвольное внимание, активная память, отвлеченное мышление, по своему происхождению должны пониматься как социальные процессы, формирующиеся в условиях общения ребенка со взрослыми, в условиях усвоения общечеловеческого опыта. Они являются общественно-историческими по своему происхождению, опосредованными по своему строению и сознательными, произвольно-управляемыми по способу своего функционирования» (Лурия, 1971, с. 60).

Исследованию социальных настроений как объектов исторической науки посвящена работа Б. Д. Парыгина. Автор делает в ней акцент на изучении живой истории, «которая должна отражать все проявления человеческой психики, эмоций и страстей, массовые настроения, порывы и увлечения» (Парыгин, 1971, с. 103).

В 1971 г. в отечественной науке довольно редко употреблялось понятие «менталитет», но вопрос общности национальной культуры и единого психического склада народа широко обсуждался. Статья социолога И. С. Кона «К проблеме национального характера», также размещенная в этом сборнике, посвящена исследованию национального характера. При этом автор указывает, что необходимость тесной связи истории и психологии нигде, вероятно, не проявляется так отчетливо, как в исследовании данной проблемы (Кон, 1971, с. 122).

Тому, как проявляется национальный характер в конкретный исторический период, посвящена статья историка Г. Л. Соболева «Источниковедение и социально-психологическое исследование эпохи Октября». «Чтобы понять, почему люди определенной исторической эпохи поступали так, а не иначе, еще недостаточно раскрыть экономические, политические и идеологические условия, в которых протекала их деятельность. Задача состоит в том, чтобы проследить, как эти факторы воздействуют на сознание людей в их повседневной жизни, как исторически развивается психология различных социальных групп, классов и общества в целом» (Соболев, 1971, с. 226).

Несмотря на богатство представленного в нем материала, данный сборник имел отсроченное влияние на становление исторической психологии. Следующая волна основных и значимых работ в этой области поднялась только во второй половине 1980-х годов и не спадала вплоть до конца 1990-х. Так, в 1987 г. А. Я. Гуревич возобновляет деятельность семинара по исторической психологии, организованного Б. Ф. Поршневым. Здесь встречаются историки, психологи, культурологи, философы и представители других наук, обсуждаются проблемы культурно-исторической детерминации психики, подробно изучается французский подход к изучению менталитета в рамках исторической психологии. Результаты семинаров публикуются в ежегоднике «Одиссей. Человек в истории», который начал выходить с 1989 г.

В 1990-е годы выходит целый ряд работ, в которых обосновываются методологические проблемы исторической психологии (Белявский, 1991; Шкуратов, 1994, 1997; и др.), опубликованы первые учебники (Боброва, 1997; Шкуратов, 1997). В эти же годы в Институте психологии РАН ведется разработка теоретико-методологических оснований исторической психологии В. А. Кольцовой (Кольцова, 2004а, 2008). Под ее руководством были выполнены конкретные исследования по исторической психологии (Барская, 1998; Спицина, 1994; Федоркова, 2000; Харитонова, 1999; и др.).

Следующим важным этапом становления исторической психологи в России, на наш взгляд, является публикация материалов «круглого стола», посвященного проблемам исторической психологии и состоявшегося 1 апреля 2003 г. в Московском гуманитарном университете. Междисциплинарность обсуждаемых проблем также подтверждается составом участников: среди них психологи А. Л. Журавлев и В. А. Кольцова, историки А. А. Королёв и М. М. Мухамеджанов, философы В. В. Журавлев и А. Э. Воскобойников, социолог В. А. Луков. В работах этих ученых также немалое место уделено попытке решения вопроса о предмете, структуре и методах исторической психологии (Историческая психология…, 2004).

Предмет исторической психологии и ее междисциплинарные связи

В существующих работах по исторической психологии ее предмет определяется автором, исходя из его собственных представлений и исследований в данной области. Приведем несколько определений: «Историческая психология – это научная дисциплина, целью которой является соизмерение истории человека и истории человечества. Историческая психология обнаруживает и изучает законы взаимоизменчивости общества и человека в ходе истории, выявляя зависимости между историческими и психологическими феноменами, описывает закономерности формирования личности как объекта и субъекта исторического процесса» (Боброва, 1997, с. 5).

«Историческую психологию можно определить как изучение психологического склада отдельных исторических эпох, а также изменений психики и личности человека в специальном культурном макровремени, именуемом историей. Историческое время есть связь между прошлым, настоящим и будущим человечества» (Шкуратов, 2015, с. 11).

«Объектом изучения исторической психологии является не просто человек, в котором сосредоточена вся сложность психических и психологических проявлений, но шире – человек истории, или человек культуры. Историческая психология по своему характеру и задачам является наукой о происхождении психических деятельностей в истории культуры» (Белявский, 2004, с. 6).

В. А. Кольцовой было предложено следующее определение: «Предметом изучения в исторической психологии выступает особый класс детерминант – исторические детерминанты развития психики субъекта (как индивидуального, так и коллективного). Человек или группа рассматриваются как носители исторических норм и ценностей. Историческая психология исследует высшие этажи психики – социально-историческое сознание как ту реальность, которая связывает человека с обществом, цивилизацией, историей в целом» (Кольцова, 2004а, с. 24).

Исходя из вышеизложенных определений, мы полагаем, что предмет исторической психологии многогранен. В поле ее исследований включены следующие проблемы: воздействие исторических процессов на психику людей, влияние значимых исторических событий на индивида или коллективного субъекта, изменения психики человека в разные временные отрезки в ее конкретных проявлениях (мышление, общение, ценностные ориентации, поведение и т. п.).

Вопрос о специфике методов в исторической психологии также был обозначен В. А. Кольцовой и обсуждался на заседании упомянутого выше «круглого стола». Отмечалось, что «невозможность реального взаимодействия с исследуемым объектом требует выбора и использования особых исследовательских техник» (Кольцова, 2004б, с. 28). Безусловно, такой техникой является метод психолого-исторической реконструкции, который предполагает воссоздание изучаемых явлений на основе анализа различных источников, содержащих в себе объективированное выражение человеческой психологической переменной в реальном историческом процессе. Именно метод психолого-исторической реконструкции был использован в конкретных проведенных исследованиях: «Историко-психологическая реконструкция становления норм и способов общения в советском обществе в послереволюционный период, 10–20-е годы XX столетия» Л. В. Спицыной, «Психолого-историческая реконструкция особенностей психики гомеровского человека» А. Д. Барской, «Социально-исторические детерминанты агрессивного поведения: психолого-историческая реконструкция на материалах 20-х и 90-х гг. XX века» Е. В. Харитоновой, «Психолого-историческая реконструкция Московского Купеческого Общества как субъекта предпринимательской активности» И. Р. Федорковой.

Основным и часто критикуемым недостатком метода психолого-исторической реконструкции является сложность самой работы с источниками, невозможность применения методов современной психологии и исследовательской работы непосредственно с испытуемыми, что вынуждает обращаться к иным источникам и получать информацию о психологическом содержании опосредованно. В таком случае, полагают критики, трудно избежать субъективности при интерпретации данных. Пока достоверность в исследованиях по исторической психологии достигается привлечением огромного массива источников, адекватностью построенной модели, основанной на современных психологических теориях, использованием по возможности методов математической статистики.

Так как историческую психологию отличает междисциплинарность, возможно, что и поиск адекватных методов исследования необходимо осуществлять в смежных науках и использовать их для повышения верификации полученных данных в исторической психологии. Междисциплинарность как явление современной научной мысли подразумевает тесную связь двух и более отраслей знаний, направленных на решение сложных, широкомасштабных проблем, где опыта и методологии только одной дисциплины бывает недостаточно и она нуждается в существенном дополнении. В таком случае междисциплинарность позволяет реализовывать масштабные комплексные исследования.

С целью выявления междисциплинарных связей в социогуманитарных науках была предпринята попытка рассмотреть наряду с исторической психологией такие научные дисциплины, как историческая социология, историческая культурология и историческая антропология. Попытаемся понять, как осуществляется связь истории с современной социологией, культурологией, антропологией, какие научные методы исследования применяются, что составляет проблемное поле этих наук и какие исследовательские задачи в них решаются.

Теоретической задачей исторической социологии является «изучение социальных изменений и тенденций в развитии общества, выявление общих вневременных закономерностей, развитие новой теории, способной обеспечить более убедительное и исчерпывающее объяснение исторических явлений и структур» (Миронов, 2009, с. 12). Кроме теоретической задачи, историческая социология имеет и задачу верификационную, состоящую в «проверке какой-либо социологической теории на исторических данных», и прикладную: «использование существующих концепций и объяснений для анализа исторических данных. При этом предметом анализа может служить одно, несколько обществ или отдельная сфера общественной жизни» (там же). Глубокий научный потенциал исторической социологии заключен в возможности анализа и прогнозирования: «социологический анализ исторических изменений позволяет нам понять как источники современного мира, так и объем, и последствия текущих трансформаций» (Лахман, 2016, с. 20).

Историческая социология, таким образом, обращена прежде всего «к социологическим материалам прошлого и соответствующим документам, источникам», к «социальной истории процессов» и ее исследованию для выявления строения и функционирования социальной структуры общества. Источниками для подобного изучения становятся исторические факты и сопоставление их с данными нескольких конкретных социологических исследований (Кремнев, 2016, с. 44).

Необходимо заметить, что историческая социология в России, также имея статус молодой науки, стала активно развиваться в постсоветский период, в то время как западные исследования в этой области начались раньше, но тем не менее секция исторической социологии в Американской социологической ассоциации появилась только в 1983 г.

Что касается методов исторической социологии, можно отметить, что так как перед исследователем ставятся определенные специфические задачи, то и методы привлекаются под решения этих задач: с опорой либо на социологический, либо на исторический инструментарий. И в том, и в другом случаях трудно избежать недостатков и критики, так как в первом историческая действительность анализируется в логике социологических понятий и категорий, а при другом подходе просто описываются исторические события с попыткой их проанализировать в социологическом ключе. Собственных, оригинальных методов пока не разработано, но исследования в данной области продолжаются, как и попытки создать специфические методы исследования.

Еще одно относительно новое направление в отечественной науке – это историческая культурология, которая имеет дискуссионный характер и по предмету, и по методам исследований, и, как считают, по праву существования в целом. Она может быть определена как «специализированная научная дисциплина, изучающая „следы“ прошлого в настоящем, а также возможности практического использования объектов культурного наследия. Это область науки, изучающая макроисторическую динамику, используя всю совокупность структурно-функциональных методов, позволяющих выделить компоненты динамики исторического развития в масштабной системе пространственно-временных координат, а также описать социальное взаимодействие этих структурных единиц – начиная от норм, ценностей, стереотипов и кончая институциональными организациями» (Селезнева, 2015, с. 8).

Историческая культурология обращается к истории с позиции культурологической методологии познания: «Прошлое изучается как совокупность происшествий, ситуаций и форм по определению тривиальных, нормальных, обыденных – в противоположность событиям и фактам… попадающим в исторические хроники (на чем строится вся историческая наука), т. е. речь идет о феноменах культуры… а вовсе не о „шедеврах“ в искусствоведческом смысле» (Историческая культурология, 2015, с. 9). Таким образом, историческая культурология изучает в большей мере повседневную жизнь человека и общества в конкретный исторический период, не акцентируя внимания на исторических событиях данного времени.

Основным методом, обеспечивающим достоверность и надежность в исследованиях по исторической культурологии, является исторический метод. Кроме него используют другие общенаучные методы: системный, диалектический, структурно-функциональный, сравнительно-исторический, семиотический, моделирования, биографический, герменевтики и ряд других.

Таким образом, историческая культурология изучает способ существования людей, исследует эволюционную динамику самоорганизации их жизнедеятельности на разных исторических этапах. Обращение к изучению реального повседневного культурного контекста жизни обычных людей, безусловно, является объединяющим историческую культурологию и историческую психологию. В то же время интерпретация этих данных позволяет описывать тот ли иной конкретный исторический период с разных позиций, раскрывая, с одной стороны, историческую динамику его культуры, с другой – психологию его повседневности.

Также историческая психология имеет тесные связи с исторической антропологией¹, которая предметом своего научного анализа избрала человека как изменяющегося во времени члена общества и как отдельная научная дисциплина впервые была представлена в 1978 г. в статье А. Бюргьера в энциклопедии «Новая историческая наука» (Бюргьер, 2003). Одним из источников исторической антропологии, как и исторической психологии, является история ментальностей М. Блока, Л. Февра и др. Далее в работах французских историков проблема ментальности стала расширяться и включать в себя для анализа новые переменные, например, демографическую историю, т. е. не просто анализ статистики рождаемости, смертности, количества браков и т. п., а анализ качественного отношения людей к смерти, рождению, старости, детям, болезням. Именно эти темы представлены в работе Ф. Арьеса «Ребенок и семейная жизнь при старом порядке», опубликованной впервые в 1960 г., и в более поздних его исследованиях эволюции отношения человека к смерти (Арьес, 1992, 1999).

Историческая антропология переживала взлеты, вызывала интерес историков во многих странах, но в то же время и много критики, разногласий в определении ее предмета и методов. В отечественной науке работы по исторической антропологии представлены, например, в журналах «Одиссей», «Диалог со временем». Это исследования А. Я. Гуревича, Ю. Л. Бессмертного, М. М. Крома, А. Л. Ястребицкой, Л. М. Дробижевой и многих других. Особое направление в отечественной исторической антропологии – военно-историческая антропология, занимающаяся изучением влияния такого экстремального явления, как война, и на отдельного человека, и на общество в целом. Наиболее видный представитель этого направления Е. С. Сенявская полагает, что подобные исследования возможны только при междисциплинарной кооперации истории, военной науки, социологии и психологии.

Научные исследования в области исторической антропологии и в области исторической психологии объединяет обращение к изучению исторического контекста, причем не просто прошлого, но человека в истории, в конкретный исторический период его существования. Тезис о том, что изучение психологических аспектов социальной активности людей невозможно вне временного контекста, наиболее значим и для исторической психологии.

Таким образом, историческая психология, являясь междисциплинарной наукой, имеет и общую методологическую основу своих исследований, характерную для гуманитарных и социальных наук в целом, объектом которых является человек во всех его проявлениях и связях. Такая сложившаяся антропологизация в современных социально-гуманитарных науках определила тенденцию на методологический синтез и совместную разработку новых подходов и методов исследования на основе уже имеющихся в арсенале.

Междисциплинарность исторической психологии возникает «как непосредственная реакция на „злободневные“, требующие безотлагательного, как правило, в режиме актуального времени, решения, проблемы» (Киященко, Моисеев, 2009, с. 16). Так как предметом исторической психологии является исследование человека как объекта и субъекта истории, изучение обусловленности структуры его сознания и поведения социоисторической процессуальностью, а именно вопрос об исторической детерминации психики в конкретное время, является ведущим в подобных работах. Для его решения необходимо обращение к самому широкому историческому контексту с привлечением всех доступных материалов из разных областей знаний, в таком случае исследования в области исторической психологии приобретают характер трансдисциплинарности.

Впервые термин трансдисциплинарность был предложен Ж. Пиаже в 1970 г. Он полагал, что таковыми являются исследования, выходящие за пределы конкретных дисциплин, преодолевающие их границы и использующие холистический подход к предмету исследования. Таким образом, если при междисциплинарном исследовании знания одной научной области дополняют, методологически обогащают знания другой науки, то трансдисциплинарные исследования изначально по своей сути не видят границ, не обращают внимания на жесткие дисциплинарные деления для решения поставленных задач. Трансдисциплинарность, по Ж. Пиаже, выступает особым этапом в развитии междисциплинарных исследований, так как в них изучаемый предмет находится в более общей системе отношений, может рассматриваться с позиций разных наук и с привлечением к исследованию их специфических методов.

Полагаем, что историческая психология нуждается именно в трансдисциплинарных исследованиях. Для них не определены конкретные методы, это скорее стратегии познания с привлечением методов наук, участвующих в исследовании предмета. Одним из крупнейших центров в Европе, осуществляющих взаимодействие ученых гуманитарных, социальных, когнитивных наук для проведения трансдисциплинарных исследований, является Национальный центр «Rethinking Interdisciplinarity» в Париже, созданный в 1978 г. Его основатель Э. Морен, определяя особенности трансдисциплинарных исследований, писал: «Междисциплинарность может означать только и просто то, что различные дисциплины садятся за общий стол, подобно тому как различные нации собираются в ООН исключительно для того, чтобы заявить о своих собственных национальных правах и своем суверенитете по отношению к посягательствам соседа. Но междисциплинарность может стремиться также к обмену и кооперации, в результате чего может становиться чем-то органическим… Что касается трансдисциплинарности, здесь часто идет речь о когнитивных схемах, которые могут переходить из одних дисциплин в другие, иногда настолько резко, что дисциплины погружаются в состояние транса. Фактически, именно интер-, поли- и трансдисциплинарные комплексы знания работают и играют плодотворную роль в истории науки; стоит запомнить те ключевые понятия, которые здесь привлекаются, а именно – кооперация, точнее говоря, соединение или взаимосвязь или, выражаясь еще более точно, совместный проект» (Морен, 2005, с. 16).

Можно констатировать, что трансдисциплинарные исследования осуществляют взаимосвязь фундаментального и прикладного знания для решения острых проблем современности, с которыми сталкивается общество и человек. Это проблемы глобализации, цифровизации, экологические проблемы, актуальный вопрос пандемии коронавирусной инфекции и особенностей жизни после пандемии и мн. др., ответы на которые необходимо искать в том числе и в историческом прошлом.

Полагаем, что историческая психология, ставшая самостоятельной дисциплиной психологической науки, является в то же время интеллектуальной тенденцией для более объемного осмысления общественных процессов, роли исторической детерминации жизнедеятельности человека и общества, особенностей исторического воспроизводства культурной специфики народов. На наш взгляд, это одно из самых перспективных направлений современной науки, способных решать крупные комплексные задачи исследования историогенеза поведения и деятельности людей с точки зрения их психологического содержания.

Таким образом, потенциал для новых исследований в исторической психологии широк, источниковая база благодаря современным информационным технологиям во многом доступна. Сама современная действительность, с ее динамикой и постоянным стремлением к инновациям, безусловно, направляет нас к прошлому, чтобы осознать его величие, остановиться для продумывания перспектив и приступить к трансдисциплинарным исследованиям в области исторической психологии.

Литература

Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М.: Прогресс – Академия, 1992.

Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при старом порядке. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 1999.

Барская А. Д. Психолого-историческая реконструкция особенностей психики гомеровского человека: Дис. … канд. психол. наук. М., 1998.

Белявский И. Г. Лекции по исторической психологии. Одесса: Астропринт, 2004.

Бердяев Н. А. Смысл истории: опыт философии человеческой судьбы. Париж, 1969.

Боброва Е. Ю. Основы исторической психологии. СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 1997.

Бюргьер А. От серийной к комплексной истории: генезис исторической антропологии // Homo Historicus: К 80-летию со дня рождения Ю. Л. Бессметрного: В 2-х кн. Кн. 1 / Отв. ред. А. О. Чубарьян. М.: Наука, 2003. С. 191–219.

Де Моз Л. Психоистория. Ростов-на-Дону: Феникс, 2000.

Историогенез и современное состояние российского менталитета / Отв. ред. В. А. Кольцова, Е. В. Харитонова. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2015.

Историогенез и современное состояние российского менталитета: Вып. 2 / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Е. Н. Холондович. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2016.

История и психология / Под ред. Б. Ф. Поршнева, Л. И. Анцыферовой. М.: Наука, 1971.

Историческая психология: предмет, структура и методы: Учеб. пособ. / Под ред. А. А. Королёва. М.: Изд-во МосГУ, 2004.

Историческая культурология / Отв. ред. Э. А. Шулепова. М.: Академический проект – Альма-Матер, 2015.

Кольцова В. А. Теоретико-методологические основы истории психологии. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2004а.

Кольцова В. А. Особенности предметной области исторической психологии (взгляд психолога) // Историческая психология: предмет, структура и методы: Учеб. пособ. / Под ред. А. А. Королёва. М.: Изд-во МосГУ, 2004б. C. 12–31.

Кольцова В. А. История психологии. Проблемы методологии. М.: Издво «Институт психологии РАН», 2008.

Кольцова В. А., Журавлев А. Л. Сущностные характеристики и факторы формирования российского менталитета // Психологический журнал. 2017. Т. 38. № 3. С. 5–17.

Королёв А. А., Журавлев А. Л., Кольцова В. А. История и психология: неумолчный диалог: Учеб. пособ. / Под ред. А. А. Королёва. М.: Изд-во МосГУ, 2011.

Коялович М. И. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. М.: Институт русской цивилизации, 2011.

Кремнев Н. Т. Историческая социология: Вопросы теории общественного развития. М.: ЦСПиМ, 2016.

Киященко Л. П., Моисеев В. И. Философия трансдисциплинарности. М.: ИФ РАН, 2009.

Кон И. С. К проблеме национального характера // История и психология: Сборник трудов / Под ред. Б. Ф. Поршнева, Л. И. Анцыферовой. М.: Наука, 1971. С. 122–158.

Лаппо-Данилевский А. С. История русской общественной мысли и культуры. XVII–XVIII вв. М.: Наука, 1990.

Лаппо-Данилевский А. С. История политических идей в России в XVIII в. в связи с общим ходом развития ее культуры и политики. Кельн, 2005.

Лахман Р. Что такое историческая социология? М.: ИД «Дело» – РАН-ХиГС, 2016.

Лурия А. Р. Психология как историческая наука (К вопросу об исторической природе психических процессов) // История и психология: Сборник трудов / Под ред. Б. Ф. Поршнева, Л. И. Анцыферовой. М.: Наука, 1971. С. 36–63.

Миронов Б. Н. Историческая социология России: Учеб. пособ. СПб.: ИД СПб. гос. ун-та – Интерсоцис, 2009.

Морен Э. Метод. Природа природы. М.: Прогресс-Традиция, 2005.

Парыгин Б. Д. Социальное настроение как объект исторической науки // История и психология: Сб. трудов / Под ред. Б. Ф. Поршнева, Л. И. Анцыферовой. М.: Наука, 1971. С. 90–105.

Поршнев Б. Ф. Состояние пограничных проблем биологических и общественно-исторических наук // Вопросы философии. 1962. № 5. С. 117–129.

Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. М.: Наука, 1966.

Селезнева Е. И. Историческая культурология. М.: Ритм, 2015.

Соболев Г. Л. Источниковедение и социально-психологическое исследование эпохи Октября // История и психология. М.: Наука, 1971. С. 226–241.

Спицына Л. В. Историко-психологическая реконструкция становления норм и способов общения в советском обществе в послереволюционный период, 10–20-е годы XX столетия: Дис. … канд. психол. наук. М., 1994.

Харитонова Е. В. Социально-исторические детерминанты агрессивного поведения: психолого-историческая реконструкция на материалах 20-х гг. XX в.: Дис. … канд. психол. наук. М., 1999.

Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991.

Федоркова И. Р. Психолого-историческая реконструкция Московского Купеческого Общества как субъекта предпринимательской активности: Дис. … канд. психол. наук. М., 2000.

Шкуратов В. А. Историческая психология. Книга первая. Введение в историческую психологию. М.: Кредо, 2015.

Эриксон Э. Г. Молодой Лютер. Психоаналитическое историческое исследование. М.: Московский философский фонд «Медиум», 1996.

Теоретические и эмпирические предпосылки становления исторической психологии в русской науке второй половины XIX – начала XX вв.

В. П. Позняков

doi: 10.38098/thry.2020.25.72.003

Статья подготовлена по Госзаданию № 0159–2020-0006.

Некоторые теоретические и методологические проблемы исторической психологии

В условиях интенсивных и зачастую непредсказуемых изменений, происходящих в современной российской экономике и обществе в целом, все больший научный интерес вызывает история российского государства и, в частности, роль психологических факторов в этой истории. Взаимосвязи истории и психологии имеют в отечественной науке глубокие корни (см., напр.: История и психология, 1971; Поршнев, 1979; и др.). Но именно в последние два десятилетия происходит становление и развитие исторической психологии как относительно нового научного направления (Журавлев, 2011; Историческая психология…, 2004; Королёв, Журавлев, Кольцова, 2011; Самохвалов, 2016; Шкуратов, 2015; и мн. др.). Проводятся научные конференции, посвященные исследованиям в этой области (История психологии и историческая психология, 2001; История отечественной и мировой психологической мысли, 2006, 2010, 2016; и др.). Создаются научные подразделения, специально ориентированные на проведение историко-психологических исследований. Отмечается рост числа публикаций, которые можно с уверенностью отнести к данному научному направлению. В этих публикациях делаются попытки рассмотрения и определения предмета исторической психологии как научного направления или как отрасли психологической науки, ее структуры и основных задач, теоретических и методологических проблем, а также результатов конкретных эмпирических исследований. Не ставя перед собой задачу детального рассмотрения и анализа результатов этих исследований и взглядов отдельных авторов, попытаемся выделить некоторые общие черты, по которым наблюдается сходство в позициях и взглядах их авторов, и сформулировать собственные представления по этим вопросам.

Не вызывает сомнения, что историческая психология как научное направление или отрасль психологической науки является междисциплинарной областью знаний, формирующейся на стыке материнских дисциплин – истории и психологии. Поэтому, как и некоторые другие научные направления и отрасли психологического знания – например, этническая, экономическая, экологическая, политическая психология и др. (подробнее об этом см.: Журавлев, 2011, с. 65–84), – она изначально имеет двойной статус: исследования в этой области проводились и проводятся как психологами, так и историками. Однако если рассматривать историческую психологию как научное направление или отрасль психологической науки, то при определении ее предмета, методов и задач логично исходить из представлений о предмете, методах и задачах психологической науки. В таком случае сразу необходимо определиться с областью психологического знания, с которой тесно связана или в которую включается историческая психология. Думается, что с большим основанием эту область правомерно определить как социогуманитарное направление психологического знания (см., напр.: Кольцова, 2018), или область социально ориентированных отраслей психологии (Журавлев, 2011, с. 217–226). Заметим сразу, что этим объясняется изначальная специфика методологии историко-психологических исследований, которая гораздо ближе к методологии социальных и гуманитарных наук, нежели к методологии естественно-научного знания. В качестве основного, но не единственного отличия назовем невозможность (или крайне ограниченную возможность) использования классического лабораторного эксперимента в качестве метода историко-психологического исследования. Если говорить более конкретно, то по своему предмету и методам, как представляется автору данной статьи, историческая психология наиболее близка к социальной психологии, поскольку область объектов и явлений, относящихся, по мнению исследователей, к историко-психологическим и составляющих предметное поле исторической психологии, практически совпадает с предметным полем психологии социальной. Оговоримся при этом, что и по данному вопросу (о предмете социальной психологии) существуют разные мнения.

В своих теоретических положениях и эмпирических исследованиях мы придерживаемся представлений о предмете и задачах социальной психологии, сформированных в научной школе Института психологии РАН – школе Б. Ф. Ломова, К. К. Платонова и Е. В. Шороховой – и развиваемых в работах А. Л. Журавлева и его учеников. Согласно этим представлениям, предметом социальной психологии выступают психические явления, возникающие в процессе социального взаимодействия и взаимоотношений людей в различного рода группах, а также психологические особенности этих групп. Основными объектами социально-психологических исследований выступают личность, человек как социальный индивид, член общества, а также человеческие общности – большие и малые группы, которые, как и отдельные личности, являются (и как таковые изучаются) субъектами социальной жизнедеятельности и участниками общественной жизни, в том числе и исторического процесса (см., напр.: Социальная психология, 2002; и др.).

Исходя из развиваемых в данной научной школе положений об общественно-исторической детерминации социально-психологических явлений (подробнее см.: Журавлев, Кольцова, 2018; Историогенез…, 2016; Социально-психологическая динамика…, 1998; и др.), мы полагаем, что любые социально-психологические явления (или, говоря другими словами, социальная психология, понимаемая в онтологическом смысле этого термина, как сфера явлений общественной жизни) являются исторически специфичными. И в этом смысле социальная психология как отрасль психологического знания или социальная психология, понимаемая в гносеологическом смысле этого термина, как наука, изучающая психические явления общественной жизни, является наукой исторической. Это ее первое методологическое ограничение.

Изучая те или иные социально-психологические явления – процессы, состояния и свойства социальных индивидов и человеческих общностей, – исследователь всегда изучает реальных людей, живущих в конкретное историческое время, включенных в конкретные социальные группы, являющихся носителями и выразителями современных им общественных отношений. Из сказанного следует второе методологическое ограничение исследований в области исторической психологии: трудность использования в качестве основного метода эмпирического исследования лабораторного эксперимента даже в его социально-психологической версии. Объектами эмпирических исследований в области исторической психологии должны быть в первую очередь реальные социальные группы и входящие в них индивиды, включенные в реальные социальные отношения и взаимодействия, участники реальных исторических событий и процессов.

Наконец, третье методологическое ограничение историко-психологического исследования связано с невозможностью (а если говорить точнее, то с принципиальной ограниченностью) непосредственного эмпирического исследования реального социального взаимодействия и социальных отношений индивидов и групп как участников исторических событий и процессов. Поскольку историческая психология, как и историческая наука в целом, имеет объектом своих исследований, как правило, события прошлого, нередко – чрезвычайно далекого прошлого, у исследователя нет возможности наблюдать и эмпирически исследовать реальные процессы социального взаимодействия и связанные с ними социально-психологические явления. Основным источником эмпирической информации в исторических и историко-психологических исследованиях выступают артефакты (продукты и результаты человеческой деятельности, в большинстве своем – письменные источники, документы и т. п.). Поэтому сама процедура историко-психологического исследования получила название психолого-исторической реконструкции (Барская, 1998; Кольцова, 2008; и др.). Это мысленное восстановление хода исторических событий, особенностей поведения, мыслей и чувств участников, является основным методом исторических исследований в целом, поскольку непосредственное наблюдение и фиксация этих явлений (по крайней мере, из области далекого прошлого) невозможны.

С другой стороны, и в рамках эмпирических социально-психологических исследований (не историко-психологических, а связанных с изучением реального социального взаимодействия, происходящего «на глазах» исследователя, наблюдателем, а нередко и участником которых он сам является), непосредственное постижение явлений внутреннего мира исследуемых людей также крайне затруднено. И психолог-исследователь восстанавливает, интерпретирует и объясняет эти явления на основе данных, получаемых с помощью двух основных эмпирических методов социально-психологического исследования – наблюдения и опроса. В этом смысле любое социально-психологическое исследование является не чем иным, как психологической реконструкцией, в терминах психологической науки, эмпирических данных, полученных прежде всего в результате наблюдений и опросов.

Из высказанного положения, которое может восприниматься как свидетельство принципиального ограничения возможностей получения психологического знания, вытекает, однако, и важное позитивное следствие, касающееся методологических оснований эмпирических исследований в области исторической психологии. Оно состоит в том, что эмпирические данные, полученные в результате психологических исследований (прежде всего эмпирических исследований в области социальной психологии, проведенных в реальных социальных, а значит, и в конкретных социально-исторических условиях), могут и должны рассматриваться как эмпирические источники данных для историко-психологического исследования того исторического периода, в который эти исследования проводились.

Эмпирические предпосылки становления исторической психологии в российской науке

В этой связи специальный интерес представляет исторический анализ процесса становления исторической психологии в России. В рамках данной статьи в качестве исходного материала для анализа были выбраны материалы, представленные в монографии Елены Александровны Будиловой «Социально-психологические проблемы в русской науке» (Будилова, 1983, 2019). Анализируя зарождение социально-психологических исследований в русской науке во второй половине XIX – начале XX в. (т. е. в период, предшествовавший революции 1917 г.), Е. А. Будилова отмечает, что первые эмпирические исследования, которые можно классифицировать как исследования социально-психологические, проводились на стыке зарождающейся психологии и других отраслей социального знания: социологии, этнографии, юриспруденции, языкознания, военной науки, психиатрии и др. Эти исследования имели ярко выраженный прикладной характер и были направлены на анализ актуальных проблем развития российского общества и государства.

В ходе данных исследований были собраны обширные и уникальные научные материалы, содержащие фактические данные в том числе и о социально-психологических явлениях, характеризующих жизнедеятельность представителей самых различных слоев и социальных групп российского населения в исследуемый исторический период. Сам интересующий нас исторический период развития российского общества и государства можно с полным правом обозначить как период осуществления масштабных преобразований. Речь идет в первую очередь о проведении земельной, военной и судебной реформ в России, реализация которых имела серьезные последствия, связанные с изменениями в образе жизни, мировоззрении, идеалах и т. п. Поскольку эмпирические данные собирались квалифицированными исследователями, с использованием последних достижений науки того периода, их вполне можно назвать первыми эмпирическими свидетельствами историко-психологического знания.

Результаты этнографических исследований русского народа, выполненных научными сотрудниками, членами Русского географического общества, по программе Н. И. Надеждина (Надеждин, 1847; и др.), сразу после их появления привлекли внимание отечественных и зарубежных ученых. В них содержится разносторонний и многообразный материал, характеризующий социально-психологические особенности представителей различных российских регионов, и в первую очередь – российского крестьянства. Будучи представителями самой многочисленной социальной группы российского населения того исторического периода, являясь коренными носителями социально-психологических особенностей российского народа, его менталитета, российские крестьяне в этих исследованиях практически впервые стали объектом серьезного научного анализа, в том числе и социально-психологического. Именно поэтому их результаты до сих пор представляют большой научный интерес для специалистов в области исторической психологии.

Последующее обращение исследователей к изучению социально-психологических особенностей российского крестьянства на разных этапах исторического развития российского общества и государства позволило выявить как базовые, устойчивые их характеристики, которые с полным правом можно отнести к особенностям российского менталитета (Журавлев, Кольцова, 2018; Историогенез…, 2016; Кольцова, Синякина, 2018; и др.), так и закономерности их динамики в условиях радикальных социально-экономических изменений (Позняков, 1997; Позняков, Журавлев, 1992; Шорохова, 1999; и др.).

Не меньший интерес для исторических психологов представляют и результаты многолетних исследований психологических особенностей жизни тюремных, ссыльных и бродяжнических общин, проведенных Н. М. Ядринцевым (Ядринцев, 1872). В этих эмпирических работах, выполненных на уникальном и малодоступном для научного исследования объекте, анализировались типичные социально-психологические феномены: совместная деятельность и общение, взаимоотношения коллектива и личности, групповые нормы и др. В ходе данных исследований автор активно использовал такие методы сбора эмпирических данных, получившие впоследствии широкое распространение в социально-психологических исследованиях, как наблюдение (в том числе включенное) и беседа. Полученные результаты содержат эмпирические данные и факты, характеризующие социально-психологические особенности представителей этой своеобразной и самобытной субкультуры российского общества в рассматриваемый исторический период. Обращение современных исследователей к изучению социально-психологических особенностей представителей криминальной субкультуры российского общества и факторов ее формирования подтверждает актуальность этого направления исторической психологии (Королёв, 2016).

Особый интерес для исторических психологов представляют исторические периоды, характеризующиеся высокой интенсивностью происходящих в обществе изменений, высокой активностью мыслей, чувств и поведения участников исторических событий (об относительно недавних подобных исследованиях см.: Социально-психологическая динамика…, 1998; и др.). К таким историческим периодам, помимо уже обозначенного выше времени радикального реформирования, можно отнести периоды войн и революций. Российская история на рубеже XIX–XX веков дает нам яркие примеры таких периодов и событий, нашедших свое отражение в эмпирических исследованиях, которые в настоящее время с полным правом можно отнести к разряду историко-психологических. В качестве примера рассмотрим период русско-японской войны, а также хронологически и исторически тесно связанные с ним события первой русской революции 1905 г.

Ученик и соратник В. М. Бехтерева Г. Е. Шумков, более двух лет служивший в действующей армии врачом во время русско-японской войны, проводил регулярные психологические исследования солдат и офицеров. Результатом стала книга «Психика бойцов во время сражения», однако вышел в свет только первый ее том (Шумков, 1905), содержащий введение и описание метода исследования, и ряд научных статей, опубликованных в журнале «Военный сборник». Особый интерес представляют результаты исследования, связанные с описанием и анализом коллективных чувств бойцов, возникающих в условиях боевой обстановки, – в частности, коллективного чувства тревоги (Шумков, 1914). По сути, эти исследования положили начало научному изучению коллективных чувств, которое не потеряло своей актуальности и сегодня. В настоящее время к числу научных работ, результаты которых вполне относятся к историко-психологическим, можно привести исследования синдрома посттравматического стрессового расстройства участников войны в Афганистане (Зеленова, Лазебная, Тарабрина, 1997; и др.).

Военный юрист Д. Д. Безсонов, взявшись за разработку проблемы массовых преступлений в общем и военно-уголовном праве, в качестве объектов исследования рассматривал в том числе, стачки, вооруженные восстания, мятежи, крестьянские волнения 1905–1906 гг. Специальное внимание автор уделяет анализу социально-психологических факторов, определяющих преступное поведение толпы. К их числу он относит прежде всего чувство страха перед сплоченной массой, которое испытывают воинские части, направляемые против «бунтовщиков», и осознание толпой своей силы, своего могущества как основной ее признак и свойство. Под влиянием осознания этой силы у отдельных людей, участвовавших в массовых волнениях, формируется чувство солидарности и стремление присоединиться к толпе, подчиниться ей. Это чувство, по мнению автора, особенно усиливается, когда в толпе появляются вожаки. Исследование Д. Д. Безсонова является одной из первых (если не первой) попыток социально-психологического анализа, настроений и чувств участников революционного движения. В дальнейшем к этой проблеме исторической психологии обращались многие ведущие российские исследователи-социологи: П. Л. Лавров, Н. К. Михайловский, Г. В. Плеханов и мн. др., и она до сих пор не потеряла своей актуальности.

Теоретические предпосылки становления исторической психологии в российской социологии

Итак, выше было показано, что во второй половине XIX в. в различных отраслях российской науки – этнографии, юриспруденции, военной науке и др. – были проведены многочисленные эмпирические исследования, предметом которых выступали социально-психологические явления: феномены групповой и массовой психологии, общения и взаимоотношений людей, психологические особенности представителей различных социальных групп. Результаты этих исследований способствовали формированию новых отраслей психологической науки, в первую очередь социальной психологии, а также этнической, юридической, медицинской, военной и др.

Вместе с тем, поскольку эти эмпирические исследования проводились в естественных условиях конкретного исторического периода жизни российского общества, с использованием достаточно строгих и объективных (по крайней мере, с учетом научных возможностей того времени) методов исследования, их результаты представляют большой научный интерес и для исторической психологии. Их можно анализировать и как эмпирические предпосылки становления отечественной исторической психологии, и как эмпирическую базу дальнейших историко-психологических исследований. По вполне понятным причинам сами исследователи, для которых изучаемые ими проблемы и явления были современными, актуальными, не рассматривали результаты своих исследований с точки зрения формирования и развития теоретических представлений в области исторической психологии. Вопрос о статусе такой научной дисциплины в то время вообще не ставился.

Однако в этот же исторический период целый ряд теоретических научных проблем, непосредственно относящихся к компетенции исторической психологии, разрабатывался в рамках другой интенсивно формировавшейся отрасли научного знания – социологии. Дело в том, что с самого начала формирования представлений о социологии как позитивной науке в работах ее основателей и классиков – Огюста Конта, Герберта Спенсера и др. – основное внимание было сосредоточено на исследовании личности и общества с опорой на представления и достижения естественных наук: физики, биологии и др. Большие надежды возлагались и на психологическую науку. Не случайно историки науки говорят о широком распространении психологического направления в социологии, к представителям которого относят в европейской науке Г. Тарда, Г. Лебона и др., а в России – П. Л. Лаврова, Н. К. Михайловского, Н. И. Кареева и др. В монографии Е. А. Будиловой дан детальный и глубокий анализ взглядов этих ученых и значения их работ для становления отечественной социальной психологии (Будилова, 1983, 2019). Однако в контексте проблемы становления отечественной исторической психологии работы этих авторов заслуживают специального рассмотрения.

Одним из первых российских социологов, обратившихся к психологии как научной основе изучения общественной жизни, был П. Л. Лавров. С точки зрения истории отечественной исторической психологии интересно, что один из первых научных трудов П. Л. Лаврова, которого Е. А. Будилова называет основателем субъективной школы в социологии, имеет название «Исторические письма». «Лавров критиковал органицизм и социал-дарвинизм в социологии, справедливо утверждая, что между понятиями биологического организма и понятием общества имеется существенная разница. Исходя из „антропологической точки зрения“, он высказывал мысль о том, что человек должен быть в центре современной науки, и отсюда выводил необходимость опирающегося на психологию субъективного метода в социологии» (Будилова, 2019, с. 273). При этом Будилова ссылается на оценку коллеги и одного из главных оппонентов Лаврова историка и социолога Н. И. Кареева, который отмечал, что социология Лаврова имела не экономическую и не политическую, но психологическую основу (там же).

Весьма современно выглядят сегодня представления П. Л. Лаврова о значении человеческой деятельности, направляемой потребностями и влечениями, стремлениями и целями, для прогрессивного исторического развития, об активности «критически мыслящих» личностей как психологическом факторе этого развития. Крайне актуально звучат его слова о роли субъективного фактора в истории: «общественные формы являются как изменяющиеся в истории продукты общественного творчества личностей в виду их блага, и потому личность всегда имеет право и обязанность стремиться изменить существующие формы сообразно своим планам и идеалам» (Лавров, 1965, т. 2, с. 640).

Решающую роль психологическому фактору в процессе исторического развития уделял видный российский социолог Н. К. Михайловский. Рассматривая его взгляды, имеющие прямое отношение к проблемам исторической психологии, Е. А. Будилова пишет: «В изучении социально-психологических явлений Михайловский видел средство объяснения исторического процесса и считал необходимым исследовать массовую психологию» (Будилова, 2019, с. 274). Михайловский критиковал зарубежных социологов, представителей социал-дарвинизма (Г. Спенсера и др.), за то, что они не учитывали роли социально-психологического фактора в историческом процессе, и считал, что законы, действующие в социальной жизни, надо искать в социальной психологии: «Коллективная массовая психология еще только начинает разрабатываться, и сама история может ждать от нее огромных услуг» (Михайловский, 1914, т. 8, с. 162).

Историко-психологический анализ теоретических представлений Н. К. Михайловского в области социальной психологии – в частности, основные положения его теории героев и толпы, взгляды на подражание, общественное настроение и социальное поведение как психологические факторы исторического развития – хорошо представлены в работах советских ученых (Парыгин, Рудаков, 1971; и др.). Своими идеями о роли психологических факторов в общественной жизни и истории общества Михайловский опередил зарубежных коллег, и они сами это признавали.

Яркий представитель психологического направления в социологии Н. И. Кареев последовательно отстаивал идею о психологическом объяснении общественных явлений, для которого, по его мнению, «обычная индивидуальная психология должна быть дополнена психологией коллективной… чтобы последняя изучала процессы и результаты психологического взаимодействия по всем трем категориям – ума, чувства и воли» (Кареев, 1913, с. 110). Выступая в 1912 г. на торжественном заседании Психоневрологического института в Петербурге с речью «О значении психологии для общественных наук», Кареев специально остановился на вопросе о связях исторической и психологической наук. В XIX в., по его мнению, научные поиски были обращены в сторону историзма. В XX в. «обнаруживаются новые искания… главным образом в сторону психологизма… Самый историзм не только не может ничего иметь против этого, но должен всячески содействовать психологизму, потому что и сама-то наука история – вся в психологии» (Кареев, 1912, с. 87). Эти слова видного русского ученого во многом оказались пророческими, о чем говорит неизменный и возрастающий интерес современных историков к методам и достижениям психологической науки.

Во многом опередившими свое время и весьма актуальными, хотя и не бесспорными, являются критические замечания Кареева в адрес представителей марксизма по поводу их взглядов на роль и соотношение экономических и психологических факторов в историческом развитии: «явления духовного характера, происходящие в обществе, т. е. всю культурную жизнь общества, его религию, мораль, философию, литературу, искусство, равно как политические и юридические воззрения они хотят вывести из экономики общества, иначе говоря, хотят объяснить факты коллективной психологии принципами политической экономии, как будто не существует индивидуальной психологии, которая в эволюционном и логическом порядке предшествует и коллективной психологии, и самой политической экономии» (Кареев, 1913, с. 95). Здесь справедливости ради следует сказать несколько слов в защиту марксизма в части его представлений о роли личности и психологических факторов в истории. Классические положения марксистской философии по этому поводу никогда не сводились к вульгарному материализму и экономизму. Достаточно обратиться к работам выдающегося марксистского социолога Г. В. Плеханова, социально-психологические взгляды которого хорошо представлены в работах отечественных историков психологии (Парыгин, Флегонтова, 1973; и др.). Для Плеханова, отмечает Е. А. Будилова, «существенным было объяснение того, как марксизм относится к социально-психологическим проблемам, поскольку и противники марксизма, и его мнимые последователи – те, кто, прикрываясь марксизмом, извращали его, – уверяли, что признание объективных законов общественного развития несовместимо с признанием значения психологического фактора в общественном развитии» (Будилова, 2019, с. 288). Глубокий анализ представлений марксизма об исторической детерминации психики и об активной роли личности в развитии общества, представленный в работах ведущих советских психологов – Б. Ф. Ломова, К. К. Платонова, Е. В. Шороховой и др., – является фундаментальным вкладом в современное научное психологическое знание. Что касается вопроса о взаимодействии экономических и социально-психологических явлений в жизни современного общества, то эта научная проблема активно обсуждается и разрабатывается в отечественной экономической психологии (Журавлев, Позняков, 2004; Социально-психологическая динамика…, 1998; и др.).

* * *

Многочисленные и разнообразные связи истории и психологии как явлений общественной жизнедеятельности и как фундаментальных наук, изучающих эти явления, по-прежнему ждут глубокого их исследования. В данной статье мы лишь обратили внимание на связи, складывающиеся между историей психологии как фундаментальным, оформившимся и признанным научным направлением и исторической психологией как развивающейся и формирующейся областью психологической науки. Исследователи, занимающиеся изучением истории психологической науки, открывают нам новые, ранее широко не известные фигуры психологов, знакомят нас с их теоретическими воззрениями и эмпирическими исследованиями. В свою очередь результаты этих исследований, выполненных, как правило, в предыдущие, исторически предшествующие современным, периоды жизни общества, могут представлять самостоятельный интерес и для исторических психологов как эмпирические факты и данные о социально-психологических явлениях, имевших место в конкретных общественно-исторических условиях, в реальных социальных группах. Анализ этих результатов и сделанных на их основе обобщений и выводов будет способствовать уточнению и развитию научных представлений о взаимосвязях истории человеческого общества и явлений общественной психологии.

Литература

Барская А. Д. Психолого-историческая реконструкция особенностей психики гомеровского человека: Дис. … канд. психол. наук. М., 1998.

Безсонов Д. Д. Массовые преступления в общем и военно-уголовном праве. СПб.: Типо-лит. К. Л. Пентковскаго, 1907.

Будилова Е. А. Социально-психологические проблемы в русской науке. М.: Наука, 1983.

Будилова Е. А. На рубеже веков: Очерки истории русской психологии конца XIX–XX века / Под общ. ред. В. И. Белопольского, А. Л. Журавлева. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2019.

Журавлев А. Л. Актуальные проблемы социально ориентированных отраслей психологии. Изд-во «Институт психологии РАН», 2011.

Журавлев А. Л., Кольцова В. А. История и современное состояние российского менталитета // Психологические исследования глобальных процессов: Предпосылки, тенденции, перспективы / Отв. ред. А. Л. Журавлев, Д. А. Китова. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2018. С. 183–199.

Журавлев А. Л., Позняков В. П. Экономическая психология: теоретические проблемы и направления эмпирических исследований // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2004. Т. 1. № 3. С. 46–64.

Зеленова М. Е., Лазебная Е. О., Тарабрина Н. В. Психологические особенности посттравматических стрессовых состояний у участников войны в Афганистане // Психологический журнал. 1997. Т. 18. № 2. С. 34–49.

Историогенез и современное состояние российского менталитета. Вып. 2 / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Е. Н. Холондович. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2016.

Историческая психология: Предмет, структура, методы / Под общ. ред. А. А. Королёва. М.: Изд-во МосГУ, 2004.

История и психология / Под ред. Б. Ф. Поршнева, Л. И. Анцыферовой. М.: Наука, 1971.

История психологии и историческая психология: состояние и перспективы развития («III Московские встречи по истории психологии»): Тезисы международной научной конференции / Отв. ред. В. А. Кольцова, Ю. Н. Олейник. М.: Изд-во МосГУ, 2001.

История отечественной и мировой психологической мысли: постигая прошлое, понимать настоящее, предвидеть будущее: Материалы Международной конференции по истории психологии «IV Московские встречи» / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Ю. Н. Олейник. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2006.

История отечественной и мировой психологической мысли: ценить прошлое, любить настоящее, верить в будущее: Материалы Международной конференции по истории психологии «V Московские встречи» / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Ю. Н. Олейник. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2010.

История отечественной и мировой психологической мысли: судьбы ученых, динамика идей, содержание концепций: Материалы всероссийской конференции по истории психологии «VI Московские встречи» / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Ю. Н. Олейник. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2016.

Кареев Н. И. О значении психологии для общественных наук // Вестник психологии, криминальной антропологии и педологии. 1912. Вып. 1. С. 78–88.

Кареев Н. И. Введение в изучение социологии. СПб., 1913.

Кольцова В. А. История психологии: проблемы методологии. М.: Издво «Институт психологии РАН», 2008.

Кольцова В. А. Гуманитарное знание: история и перспективы развития // Психологическое знание: Современное состояние и перспективы развития / Под ред. А. Л. Журавлева, А. В. Юревича. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2018. С. 37–70.

Кольцова В. А., Синякина Е. Г. Отношение к другому в русской культуре и менталитете // Человек и мир. 2018. Т. 2. № 2. С. 108–127.

Королёв А. А. Формирование криминальной субкультуры в России в XIX веке: источники и историография // История отечественной и мировой психологической мысли: судьбы ученых, динамика идей, содержание концепций: Материалы всероссийской конференции по истории психологии «VI Московские встречи» / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Ю. Н. Олейник. М.: Издво «Институт психологии РАН», 2016. С. 531–537.

Королёв А. А., Журавлев А. Л., Кольцова В. А. История и психология: неумолчный диалог: Учеб. пособ. М.: Изд-во Моск. гуманитарного ун-та, 2011.

Лавров П. Л. Философия и социология: Избранные произведения: В 2 т. М.: Мысль, 1965.

Надеждин Н. И. Об этнографическом изучении народности русской // Записки Русского географического общества. СПб., 1847. Кн. 2. С. 61–115.

Михайловский Н. К. Полное собрание сочинений: В 10 т. СПб., 1909.

Парыгин Б. Д., Рудаков Л. И. Н. К. Михайловский о психологическом факторе в историческом процессе // История и психология / Под ред. Б. Ф. Поршнева, Л. И. Анцыферовой. М.: Наука, 1971. С. 277–295.

Парыгин Б. Д., Флегонтова С. М. Г. В. Плеханов о роли психологического фактора в истории // Социальная психология и философия: Сборник науч. трудов / Под ред. Б. Д. Парыгина. Вып. 2. Л.: ЛГПИ им. А. И. Герцена, 1973. С. 3–14.

Позняков В. П. Групповая дифференциация в сельских общностях в условиях изменения форм собственности // Психологический журнал. 1997. Т. 18. № 5. С. 62–73.

Позняков В. П., Журавлев А. Л. Динамика межгрупповых отношений в условиях изменения форм собственности // Психологический журнал. 1992. Т. 13. № 4. С. 24–32.

Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. М.: Наука, 1979.

Самохвалов Д. С. Историческая психология: основы историко-психологических исследований. Минск: БГУ, 2016.

Социальная психология: Учеб. пособ. для вузов / Отв. ред. А. Л. Журавлев. М.: Пер Сэ, 2002.

Социально-психологическая динамика в условиях экономических изменений / Отв. ред. А. Л. Журавлев, Е. В. Шорохова. М.: Издво «Институт психологии РАН», 1998.

Шкуратов В. А. Историческая психология: В 2 кн. Книга первая. «Введение в историческую психологию». М.: Кредо, 2015.

Шорохова Е. В. Психологические особенности социально-экономических преобразований в сельском хозяйстве России в 20-е–30-е годы XX века // Социальная психология экономического поведения / Отв. ред. А. Л. Журавлев, Е. В. Шорохова. М.: Наука, 1999. С. 28–55.

Шумков Г. Е. Психика бойцов во время сражений. СПб., 1905.

Шумков Г. Е. Роль чувства тревоги в психологии масс как начала, нивелирующего индивидуальности // Военный сборник. 1914. № 9. С. 86–94.

Ядринцев Н. М. Русская община в тюрьме и ссылке. СПб.: Тип. А. Моригеровского, 1872.

Существует ли историческая психология?

Д. С. Самохвалов

doi: 10.38098/thry.2020.25.72.038

Вопрос, вынесенный в название статьи, может показаться праздным. Формально существует давний интерес психологов к истории, а историков – к психологии. Он отнюдь не случайный, так как объектом изучения тех и других является человек. В разных странах мира печатаются монографии, сборники и даже периодические издания, ставящие перед собой цель междисциплинарной интеграции двух наук. Наконец, есть вполне конкретные исследователи, которые определяют область своих научных изысканий как «историческую психологию», «палеопсихологию», «социально-историческую психологию», «психоисторию» и т. д. Казалось бы, все это свидетельствует о наличии традиций, наработанных связей и об устойчивом фундаменте для будущих проектов. Однако при ближайшем рассмотрении может оказаться, что историческая психология – всего лишь иллюзия: то, что мы воспринимаем как существующее, но на самом деле имеющее весьма условный характер.

Проблемы с выяснением существования исторической психологии начинаются уже на этапе ее определения. Ряд современных авторов смело говорят о ней как о науке (Старовойтов, 2010) или научной дисциплине (Мохначева, 2015). Исследователи-практики, работающие одновременно в поле истории и психологии, предпочитают давать более обтекаемые формулировки, например, «гуманистическое искусство» или «сплав истории и психологии» (Saffady, 1974, p. 552). Российский психолог и философ В. А. Шкуратов приводит пять определений исторической психологии, которые трактуют данное понятие как «все социогуманитарные исследования на стыке психологии с историческими науками», направления истории и психологии, одну из дисциплин психологии, гуманитарную альтернативу психологии и, наконец, историческую критику психологии (Шкуратов, 2015, с. 13). Столь широкое разнообразие определений свидетельствует о размытости представлений в исследовательской среде.

Само по себе отсутствие общего мнения о сущности исторической психологии является вполне нормальной ситуацией, поскольку для исследовательских кругов характерны наличие дискуссий и ориентация на инструментальный подход. Для примера, в современной историографии также нет единого определения истории как сферы исследований, что не мешает существованию истории как академической дисциплины. Однако в случае с исторической психологией вопрос выглядит сложнее: отсутствуют не только единое определение, но и устоявшиеся методологические подходы, общие цели, а проблемное поле напоминает лоскутное одеяло.

При составлении проектов междисциплинарной интеграции в первую очередь учитывают наличие общих потребностей и интересов. Между тем важной составляющей также является проблема взаимного понимания представителей разных дисциплин. Отчасти она происходит из различий в традициях, которые формировались на протяжении развития той или иной науки. Желание совмещать методологию истории и психологии для достижения конкретных целей зачастую сопровождается преувеличением значимости единого объекта исследования, игнорированием, а то и отрицанием значительных различий в подходах, методах и приемах двух наук.

В европейских странах со времен Геродота и вплоть до XIX в. история оставалась частью литературы и поэтому опиралась на риторическое искусство передачи и осмысления информации. Вместе с тем, уже в античности были выработаны приемы реконструкции произошедших событий на основе анализа и синтеза доступных фактов, предлагалось практическое применение знаний о прошлом. В период романтизма история выделилась в самостоятельную академическую дисциплину, однако долгое время продолжала ощущать влияние литературы. В частности, описания людей минувших эпох, их характера и деятельности чаще всего строились на тех же способах и уловках, к которым обычно прибегают литераторы.

С развитием понимания научной направленности деятельности историков происходил процесс заимствования ими в своих трудах концепций языкознания, социологии, экономики, антропологии и других наук. Таким образом, историки не являлись консерваторами и изначально были открыты для междисциплинарного взаимодействия. Но данный процесс имел сложный характер. Он был обусловлен противоречиями внутри самой исторической науки. Дело в том, что, реконструируя события прошлого, историки заняты выявлением отдельных фактов. Собственно, историческая реконструкция строится на редукции, и из других наук заимствуются лишь те методы, которые соответствуют редукционистскому подходу. Признание историками общих для всех методов анализа источников долгое время служило объединительной цепью для различных групп историков, разделенных по идеологическому принципу, и, в конечном счете, делало историю относительно целостной наукой. В то же время это создавало трудности при построении общей картины исторического развития. Вот почему историки отдают предпочтение теориям, выработанным в рамках других гуманитарных дисциплин, прежде всего социологии и социально-культурной антропологии. Пожалуй, единственной теорией исторического развития, разработанной профессиональным историком, является цивилизационный подход А. Тойнби.

Психология как наука сформировалась в XIX – начале XX вв. и на протяжении этого периода практически не оказывала влияния на историю. Возможно, потому, что не могла предложить готовых детально разработанных концепций социального и политического прогресса. Интерес самих психологов к истории чаще всего ограничивался отбором отдельных фактов для их дальнейшей интерпретации. История воспринималась ими как частный исследовательский инструмент, а не отдельная дисциплина с присущими ей методологией и философией. Любопытно, что позже в трудах психологов за понятием «исторический» закрепились лишь формы генетического или ретроспективного описания. Например, в работах Л. С. Выготского, основателя советской школы, получившей после его смерти название «культурно-исторической психологии», термин «исторический» применяется по отношению к изменениям в ходе социально-культурного развития (Выготский, 1934). Сама история представлялась ученому схематически как среда, в которой формируются особенности поведения. Пожалуй, единственным его современником, близким к идее тесной кооперации психологии и истории, был И. Мейерсон. Он определил психологию как изучение истории (Шкуратов, 1997) и призывал к постижению психики человека через анализ его творений и установление причин изменения в поведении людей различных эпох. К сожалению, его призывы во многом оставались программными и носили лишь теоретический характер.

Методологический кризис, начавшийся после Первой мировой войны, вынудил историков более внимательно отнестись к знаниям, предлагаемым психологией. Известно, что основатель Манчестерской историографической школы Л. Б. Нэмир интересовался теорией З. Фрейда. Один из основателей школы «Анналов» М. Блок изучал ментальность людей прошлого и считал исторические факты по преимуществу психологическими. Его ближайший коллега и соратник Л. Февр настаивал на сотрудничестве историков и психологов. Но большинство историков, занимавшихся анализом жизни людей прошлого, предпочли избегать непосредственного контакта с психологией как наукой. Представители истории повседневности, истории ментальностей и исторической антропологии стали описывать формы существования и поведения, определенные процедуры и модели мышления, основанные на внешних факторах. Большое влияние на них оказала концепция «шаблонов культуры» Р. Бенедикт, которая утверждала, что культура, словно некая мистическая сила, избирательно заимствует те или иные индивидуальные черты, чтобы превратить их в главные характеристики конкретного своего представителя (Benedict, 2005).

Другим способом избегания историками непосредственно психологии стал интерес к языкознанию, деконструкции и объяснению человека прошлого с точки зрения герменевтики, семиотики и структурного анализа исторических текстов. Хотя психология и не отвергает ценность семиотического анализа (более того, собственный опыт определения и трактовки знаковых систем присущ некоторым направлениям психологической науки), историки, применяющие данный подход, как правило, игнорируют практику психологов, опираясь на идею существования априорных шаблонов внутри текста или культурной реальности. Таким образом, мы наблюдаем любопытный феномен наличия двух разных «исторических психологий». В одной фактически нет места истории, в другой – психологии.

Во второй половине XX в. появились проекты исторической психологии, основанной на методологической интеграции двух наук. Они имели единичный характер и до сих пор остаются актуальными. Так, советский академик Б. Ф. Поршнев предложил собственное видение исторической психологии, которую считал необходимой для создания полноценной картины развития человечества (Поршнев, 1966). Его труд «О начале человеческой истории» представляет собой любопытное сочетание использования отдельных известных в то время фактов из истории, археологии, психологии и физиологии с попыткой интерпретации особенностей развития палеолитического человека на основе методологической кооперации истории и психологии. Однако усилия Б. Ф. Поршнева не нашли продолжателей. Советские авторы работ по исторической психологии ограничивались пересказом опыта зарубежных ученых.

В США интеграционное направление, сложившееся в рамках «новой истории», получило название психоистории. Впервые в научный оборот данное название ввел психолог Э. Эриксон, известный своими работами, посвященными историческим личностям, в которых он применял собственную теорию психосоциального развития. Э. Эриксон полагал, что «различные психологии и психологи подвластны историческим законам, а историки и исторические летописцы – законам психологии» (Эриксон, 1996, с. 559–560). Впрочем, представления самого автора об истории сводились к попытке понять внешний фон деятельности личности. Вплоть до начала 1970-х годов психоистория развивалась благодаря небольшой группе ученых, чьи изыскания строились на применении психоанализа для толкования исторических фактов, причем их взгляды на возможность и степень кооперации истории и психологии существенно различались.

В 1974 г. психоисторик Ллойд де Моз предложил психогенетическую теорию истории. Ее главной особенностью было то, что методы психоанализа использовались не для трактовки отдельных фактов, а объясняли мотивацию исторического развития. Психогенетическая теория претендовала на то, чтобы стать новой парадигмой. Подобно другим представителям «новой истории», Ллойд де Моз рассчитывал на то, что его детище заменит традиционные исторические представления, сравнивал традиционную историю с астрологией, а психоисторию с астрономией. Вместе с тем психогенетическая теория практически не затрагивала проблему исторической реконструкции, отрицала важность описательности, хотя именно реконструкция лежит в основе информации о прошлом, а описательность превращает исторический контент в единое целое (Де Моз, 2000).

Сегодня мы можем признать, что интеграционные модели исторической психологии или психоистории имеют весьма ограниченный успех. Ситуация осложняется тем, что как психология, так и история обладают весьма условной дисциплинарной целостностью. Каждая из этих наук представлена различными направлениями, идеология, методология и сфера исследований которых порой противоречат друг другу. Современный начинающий ученый, решивший заняться исторической психологией, неминуемо сталкивается с дилеммой методологического выбора. Отсутствие единых представлений приводит к тому, что она чаще решается с помощью интуиции, а не сформированной теоретической базы. В результате то, что мы называем исторической психологией, превращается в хаотический набор отдельных исследований, мало связанных друг с другом. Очевидно, что для упрочнения междисциплинарного взаимодействия историки и психологи должны больше знать об особенностях сопредельной науки, а для построения исторической психологии как отдельной дисциплины – начать совместную работу над проблемами реконструкции фактов и выработки общих подходов к источникам.

Литература

Выготский Л. C. Мышление и речь. Психологические исследования. М.—Л.: Государственное социально-экономическое издательство, 1934.

Де Моз Л. Психоистория. Ростов-на-Дону: Феникс, 2000.

Мохначева М. П. Историческая психология и история исторической науки: проблемы междисциплинарного взаимодействия на современном этапе // Историческая психология и социология истории. 2015. Т. 8. № 2. С. 187–197.

Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. М.: Наука, 1966.

Старовойтов А. Л. Историческая психология: курс лекций. Могилев: МГУ им. А. А. Кулешова, 2010.

Шкуратов В. А. Историческая психология. М.: Смысл, 1997.

Шкуратов В. А. Историческая психология. Книга первая. Введение в историческую психологию. М.: Кредо, 2015.

Эриксон Э. Детство и общество. СПб.: Ленато – АСТ, 1996.

Benedict R. Patterns of Culture. Boston – N. Y.: Houghton Mifflin Harcourt, 2005.

Saffady W. Manuscripts and psychohistory // The American Archivist. 1974. V. 37 (4). P. 551–564.

Некоторые аспекты научно-методологического анализа проблемного поля исторической психологии

О. Е. Серова

doi: 10.38098/thry.2020.25.72.004

Познавательный объем исторической психологии, пожалуй, несопоставим по масштабу ни с какой другой сферой специального психологического познания: его составляет психологическая феноменология в рамках мирового исторического процесса. Но на оси времени принято выделять определенные референты, терминологически определяемые как «прошлое», «настоящее» и «будущее». Каждому из этих эпизодов исторического времени принадлежит условная множественность психологической феноменологии, или психосферы, под которой понимаются «все психические свойства, процессы, неотчуждаемые от человека компоненты менталитета» (Розов, 1999, с. 73). Область изучения исторической психологии могут составлять психологические события, происходящие в данный исторический момент, уже произошедшие или еще не произошедшие.

С методологической точки зрения исследование психосферы на линии времени настоящего наиболее прозрачно, так как применение широкого диапазона инструментальных средств научной психологии в ее эмпирическом поле не вызывает вопросов. Футурологический аспект ее исследования и в прямом, и в переносном смысле – область незнаемого; обсуждение присущей ей методологии прогнозов и экстраполяций выходит за рамки задач данной статьи. Фокус последующего рассмотрения составят гуманитарные по своей природе проблемы изучения психосферы на линии времени прошлого, по отношению к которой употребление понятия «историческое» наиболее привычно.

В связи с такой постановкой проблемы важно проставить акценты в вопросе соотношения двух наук – исторической психологии и истории психологии. Очевидно, что свой фундаментальный смысл исследования по исторической психологии обретают только в качестве составляющей истории психологического знания. Историческая психология, в сравнении с историей психологии, создает иной, более емкий и гуманитарный, контекст изучения генезиса психики и психологического знания. Психология, по словам современного историка, помогает интерпретировать историческую действительность так, «чтобы она в максимальной степени была очеловечена» (Шалак, 2009, с. 108). Но вне генетически объединяющего русла истории психологии результаты исследований по исторической психологии представляют собой, по существу, конгломерат знаний, имеющих случайный характер.

В одной из своих работ именно в аспекте истории психологического знания анализирует специфику применения результатов исторической психологии ее апологет на поприще российской науки В. А. Шкуратов (Шкуратов, 2015). Как направление научного поиска историческая психология выдвигает амбициозные цели и задачи, вовлекая исследователя в построение комплексных стратегий изучения «психического склада отдельных исторических эпох», «изменений психики и личности человека в специальном культурном макровремени, именуемым историей» и возможностью найти ответ на извечный вопрос: «Какими были люди в прошлом на самом деле?» (Шкуратов, 1997, c. 15). Как научная дисциплина она является результатом интеграции исторического и психологического подхода к постижению психологической реальности. Возможность интеграции обусловлена целым рядом родственных черт составляющих ее наук, но в первую очередь фундамент ее интегративности покоится на принципах уникальности и одушевленности, одинаково присущих как истории, так и психологии в отношении изучаемых ими явлений.

Существует и различие, которое содержится в акцентах исследовательской установки. Исторический факт прежде всего вписан в течение времени, психологический – в содержание внутренней жизни. Историческое видение акцентирует процессуально-временной аспект явления, а психологическое видение – содержательный. Логика исторического исследования моделирует и воспроизводит процесс, а логика психологического исследования – содержание внутренних состояний личности.

Тем не менее, в практике исследования психологический и исторический аспекты существуют в неразрывном единстве: в целях изучения психологическая фактология предоставляется исторической наукой, а она, в свою очередь, способна устанавливать аутентичные (с достаточной степенью приближенности) пространственно-временные взаимосвязи между феноменами только на основании выявления внутренних мотивационных механизмов исторического процесса.

В словосочетании «историческая психология» главным словом является существительное «психология». Соответственно, в русле исторической психологии мы будем иметь дело не с историко-психологическим, а с психолого-историческим исследованием. Но если построение несущих конструкций его научно-методологического каркаса в первую очередь будет зависеть от особенностей предмета, целей и задач психологии, то совсем не в последнюю – от особенностей анализа исторического знания. Таким образом, с одной стороны, мы вступаем на зыбкую почву фундаментально неразрешенных проблем современной психологии, унаследовавшей метанаучный предмет изучения, с другой – в сферу словесно-образных нарративов, характерных для исторических исследований, т. е. в области познания, равноудаленные от привычных измерительных схем ортодоксальной «научности».

Профессор В. А. Шкуратов при определении предмета исторической психологии пишет: «историческая психология в широком значении – подход, помещающий психику, личность в связь времен» (там же, c. 14). Предмет исторической психологии – личность в связи времен, и это очень созвучно хайдеггеровскому пониманию экзистенции и человека как бытия-в-мире. Однако в зависимости от установок научного мировоззрения конкретного исследователя эти философские категории могут иметь многоплановое творческое развитие.

Представляется важным более подробно остановиться на характеристиках, одинаково принадлежащих и психологии, и истории, так как, несмотря на универсальность определенных их составляющих, в своей совокупности они выступают базовым основанием уникальности контента исторической психологии, для которого ни психологическое, ни историческое не являются «аспектом», а в своей органической взаимотрансформации составляют его существенный признак и свойство.

По природе своих познавательных метазадач историческое и психологическое знание является инструментом самопознания и нравственной самоидентификации человека, осознания им своего личностного начала: «Без сознания своей личности каждым человеком народ был бы стадом; без сознания своих особенностей каждым народом таким стадом было бы все человечество» (Градовский, 2001, c. 319). Таким образом, исследовательский контент исторической психологии представляет собой определенный во времени содержательный фрактал самосознания исторической личности и исторической общности (народа, культурного сообщества, цивилизации, человечества), или «личностное самовыражение человека» (Следзевский, 1999, с. 50), постигаемое современным исследователем в жизненной (временной) ситуации через его личное понимание и сопереживание, а также посредством эвристической практики.

Любая наука независимо от ее отраслевой принадлежности стремится к достижению истины. Психология и история не являются здесь исключением. Несмотря на архисложность предмета своего исследования, они стремятся привести калейдоскоп гипотетических предположений о нем к истине последнего вывода. Именно для этого они и существуют, иначе самосознание человечества будет иметь все шансы превратиться в процесс тиражирования иллюзий, в производство фейковой реальности неведомого существа.

Как психология, так и история признают объективность изучаемых ими явлений, т. е. реальность существования явлений внутренней духовно-психологической природы. Не требует особых доказательств утверждение, что предмет исторической психологии воссоздается сознанием исследователя на основе интерпретаций информации, полученной им в ходе научно-критического анализа документальных источников, в которых, в свою очередь, определенный факт бытия уже представлен как результат рефлексии в форме слова. Таким образом, предмет исторической психологии выступает явлением мысленного мира. Но следует особо подчеркнуть включенность этической составляющей и в сам предмет, и в методологию его исследования, так как на каждом этапе мы имеем дело с явлениями человеческого духа, с понятийно-образными результатами его познавательного творчества, с результатами его выбора и интеллектуально-нравственной оценки.

Для той и другой науки характерно признание каузальных связей между явлениями, но каузальности, имеющей далеко не механический и не линейный характер. Проблема детерминации имеет длительную историю, и ныне актуальный этап ее развития – это эвристическая категориальность экзистенциального подхода, посредством которой получила выражение специфичность пространственно-временных характеристик существования глубинных пластов психологии исторического человека.

И для психологии, и для истории характерна констатация высокой степени влияния обратных связей на изучаемый феномен и невозможность его чистой дифференциации в условиях иерархических и циклических взаимовлияний социокультурного, личностного и логико-научного планов бытия. Отсюда многофакторная и многомерная характерология процессов и явлений, изучаемых в контексте исторической психологии как восприемницы этих наук.

В контексте научной психологии и исторической науки сохраняется требование если не проверки, то соответствия выводов их теории практике. Но при встрече этих наук, в интегративном пространстве исторической психологии понятие «практика» принимает расширительное толкование – исторический опыт человечества.

Интегративной уникальности предмета исторической психологии и связанных с ним проблем соответствует стратегия междисциплинарного исследовательского подхода, который предполагает выбор различных путей исследования и различных концептуальных схем объяснения, но – и это самое важное – направлен на приведение их результатов к обобщениям, что называется, «нового поколения». Потому междисциплинарный подход – это менее всего простая компиляция разных концепций из областей смежных наук. По отношению к формируемой множественности конкретных методов исследования выдвигается требование их органичного синтеза и приведения в познавательное единство. Необходимы коренной пересмотр и реконструкция их теоретических положений для того, чтобы они стали новыми методологическими моделями, способными отразить не только развитие соответствующих аспектов, но и интегративное единство предмета исторической психологии.

Как форма познавательной практики контекст исследования по исторической психологии представляет собой диалог, разворачивающийся между современным исследователем и людьми прошлого, принадлежавшим к разным цивилизациям и культурам. И определение здесь исследовательского процесса через понятие «диалог» не является метафорическим.

Первое, с чем мы сталкиваемся в процессе этого диалога, – ограниченность смысловых интенций вопрошания. Оказывается (и об этом писал известный российский исследователь А. Я. Гуревич), что кроме тех вопросов, которые релевантны нашему времени и нашей культуре, никаких других со своей стороны мы задать не можем. Следовательно, вступая в исследовательский диалог, проводя на основании документальных и других источников реконструкцию психоистории, мы всегда отправляемся от настоящего, от его глубинных интеллектуальных потребностей. Настоящее – ментальная константа, относительно которой разворачивается ретроспективно-перспективное движение нашей мысли по оси времени в пространстве конструируемой психологической реальности. То же можно сказать и о базовой культуральной обусловленности наших запросов и, не входя далее в подробное обсуждение вопроса о значении материнской культуры, для понимания высказанной мысли приведем вывод известного западноевропейского мыслителя Э. Трельча: образ собственной культуры – триггер для формирования исторического познания (Трельч, 1994).

Вторая отличительная черта исследовательского диалога – двусторонняя активность коммуникативной взаимосвязи: наш виртуальный визави из прошлого проявляет себя не менее активным участником диалога, нежели мы сами. Оказывается, что «когда мы спрашиваем людей прошлого и ищем их ответы в оставленных ими памятниках, превращаемых нами в исторические источники, мы неизбежно наталкиваемся в них на феномены, которые не охватываются нашим вопросником. Мы не только задаем им вопросы, но и слышим голос людей прошлого, сообщающих нам нечто, нашими досье не предусмотренное. В этих случаях люди прошлого принимают активное участие в установленном с ними диалоге, побуждая нас формировать новые вопросы» (Гуревич, 1999, с. 16).

Необходимость формирования сбалансированного диалога выводит нас на уровень проблемы оценочного знания, поскольку она методологически целиком завязана на сущностную специфику исследований гуманитарного плана. Современная научная психология все еще неуверенно чувствует себя на поприще гуманитарной методологии, и актуальная ситуация дефицита релевантных методологических решений отсылает нас к историческому опыту отечественной философии психологического познания, – в частности, к содержанию учения выдающегося русского историка, философа и методолога А. С. Лаппо-Данилевского. В своем труде «Методология истории» (1910–1913) ученый раскрыл особенности внутреннего механизма процесса психологической реконструкции и заявил о неотъемлемости аксиологического измерения в историко-психологическом анализе. Он утверждал, что исследователь в ходе решения задачи реконструктивного описания психологической динамики, присущей личности исторически «другого», принципиально недоступной его наблюдению, владеет только одним средством – методом «научного анализа состояний собственной душевной жизни» (Лаппо-Данилевский, 2010, с. 349). Однако этот метод, как и любой другой, лишь приближает исследователя к научному пониманию психологии людей ушедших эпох. Никогда не может выдвигаться цель воспроизведения «чужой одушевленности во всей ее полноте», поскольку в таком акте всегда «соучаствует» то сознание, в котором воспроизводится чужая одушевленность, т. е. сознание самого исследователя. «Я не могу перестать быть Я даже в момент сочувственного переживания чужого Я», – писал ученый (там же, c. 345). Соответственно, исследователь должен осознавать ограниченность потенциала психолого-исторической реконструкции: восстановлению подлежит не целостное «историческое Я», а комбинация состояний его сознания, более или менее аутентичная по своему содержанию.

По выводам А. С. Лаппо-Данилевского, критический анализ в русле гуманитарного знания всегда аксиологический. Только путем аксиологического анализа происходит окончательное формирование исследовательского контента, поскольку выбор осуществляется на основании личностной системы ценностных представлений исследователя, внутренних предпочтений, обусловливающих его научное мировоззрение. Только осознав ценностную иерархию своего Я, ученый может входить в герменевтический круг исследования и приступать к реконструкции духовно-психологических состояний исторической личности или составлению психологического портрета эпохи.

Своими нравственными интуициями ученый творит и время, и действительность научного поиска. Однако это далеко не спонтанный процесс: «Следует иметь в виду, что ученый, в частности историк, постоянно подвергает свое научно-квалифицированное психологическое построение чужой душевной жизни научному же контролю; он признает его лишь гипотезой, сила которой зависит от степени ее пригодности и области ее применения; он принимает ее лишь в том случае, если факты ей не противоречат и если она помогает ему объяснить эти факты», – пояснял А. С. Лаппо-Данилевский (там же, c. 348). Трансцендирование самого истолкователя в сферу жизненного мира исторического человека проходит под контролем его воли и сознания. По смыслу высказанных идей, ценностные понятия, которые формулирует ученый, имеют для него абсолютный, истинный характер и потому обладают силой императивов по отношению к его личности и нравственных оснований ее самоидентификации. В контексте традиционных воззрений русской философии это значит, что речь идет о понятиях, общезначимых для той культурной среды, которой принадлежит ученый и выразителем смысла которых он является. Таким образом, общезначимость продуцируемых его личным сознанием понятий выступает необходимым условием диалогического общения в гуманитарном контексте историко-психологического исследования.

В творчестве выдающегося русского мыслителя А. С. Хомякова впервые была сформулирована идея «живого знания» – внутреннего, непосредственно данного, предпосылочного, изначально истинного и целостного. Источником его являются самоочевидные истины веры той культурно-психологической общности, духовные ценности которой формируют самоидентификацию человека (Серова, 2002). Всегда противопоставляли внешнему индуктивно-кумулятивному знанию истинность интуитивного и самоуглубленного «софийного» познания Ф. М. Достоевский, В. С. Соловьев, П. А. Флоренский. Таким образом, признание аксиологического предпосылочного знания, носящего личностно-универсальный смысл, и его приоритетной роли было характерно для отечественной традиции познания.

Смысловая интерпретация вышеизложенных идей позволяет утверждать философско-психологическую доказанность принадлежности мышлению человека предпосылочного знания, позволяющего схватывать индивидуальным сознанием первоначальную истину об актуально ненаблюдаемом явлении, и научную ценность методологии аксиологического познания как адекватного способа критической работы со специфическим контентом исследований гуманитарно-психологической направленности.

* * *

Краткий анализ и обсуждение отдельных блоков проблем исторической психологии, предпринятые в данной статье, позволяют прийти к следующему заключению.

1. Методологическая стратегия исследований по исторической психологии по линии времени прошлого определяется дисциплинарной принадлежностью исторической психологии к области гуманитарного знания.

2. Аксиологический концепт предпосылочного «живого знания» обладает методологическим потенциалом обоснования возможности адекватного постижения смыслов актуально ненаблюдаемой и восстановленной творческим мышлением исследователя информации, заключенной в интегративных феноменах исторической психологии.

3. Можно предложить следующую формулировку прогностического плана методологических поисков в проблемном поле исторической психологии: на основании активного использования методологических достижений, относящихся к славному прошлому отечественной психологии, провести аналитическое обобщение достижений теории познания новейшего времени и разработать конкретные положения методологической стратегии, способной обеспечить творческую перспективу развития исторической психологии в едином поле истории психологического знания.

Литература

Градовский А. Д. Первые славянофилы // А. Д. Градовский. Сочинения / Отв. ред. А. Ф. Замалеев. СПб.: Наука, 2001. С. 299–364.

Гуревич А. Я. Двойная ответственность историка // Проблемы исторического познания: Материалы международной конференции / Отв. ред. Г. Н. Севастьянов. М.: Наука, 1999. С. 11–24.

Лаппо-Данилевский А. С. Методология истории: В 2 т. Т. 1. М.: Росспэн, 2010.

Розов И. С. Теоретическая история как исследовательская программа: фундаментальные понятия и принципы // Проблемы исторического познания: Материалы международной конференции / Отв. ред. Г. Н. Севастьянов. М.: Наука, 1999. C. 71–84.

Серова О. Е. Стадиально-континуальная модель познавательного процесса в психолого-философском наследии А. С. Хомякова и И. В. Киреевского (опыт психолого-исторической реконструкции) // Актуальные проблемы истории психологии на рубеже тысячелетий: Сборник научных статей: В 2 ч. Ч. 2 / Науч. ред. В. А. Кольцова, Ю. Н. Олейник, О. Е. Серова. М.: МГСА, 2002. С. 12–24.

Следзевский И. В. Эвристические возможности и пределы цивилизационного подхода // Проблемы исторического познания: Материалы международной конференции / Отв. ред. Г. Н. Севастьянов. М.: Наука, 1999. C. 47–57.

Трельч Э. Историзм и его проблемы. М.: Юрист, 1994.

Шалак В. А. Историческая психология как метод очеловечивания истории // Психология в экономике и управлении. 2009. № 2. С. 107–110.

Шкуратов В. А. Историческая психология. М.: Смысл, 1997.

Шкуратов В. А. Историческая психология как история психологического знания // Российский психологический журнал. 2015. Т. 12. № 4. С. 31–45.

Проблема метода в исторической психологии

Е. Н. Холондович

doi: 10.38098/thry.2020.25.72.005

Статья подготовлена по Госзаданию № 0159–2020-0006.

Исторической психологии как отрасли психологического знания всего несколько десятков лет. Это обусловливает многие трудности, встающие на ее пути в процессе развития: отсутствие общепринятых подходов, неразработанность системы понятий, низкая достоверность эмпирических данных, дискуссионность многих выдвигаемых положений, нехватка общепризнанных методик исследования, позволяющих квантифицировать полученные результаты. Все вышеперечисленные проблемы порождают противоречивое отношение к данной области психологии. Для того, чтобы ей достойно отвечать на возникающие вопросы, необходимо определиться со своими предметом, объектом, методами исследования, местом в системе наук.

В. А. Кольцова выделяет некое межпредметное пространство, «в котором сливаются „психологизирующая история“ и исторически ориентированная психология» (Кольцова, 2004, с. 19). На этот же аспект исторической психологии указывал еще В. Вундт, говоря о возможном слиянии истории и психологии, так как история часто в объяснении исторических фактов обращается к психологическим мотивам, в то время как психология невозможна вне исторического времени (Вундт, 1910). В. А. Шкуратов выделяет в качестве предметной области исторической психологии «психику и личность в связи времен» (Шкуратов, 1997, с. 15). Хотя, необходимо сделать акцент на том, что историческая психология имеет дело прежде всего с социально-психологическими явлениями, происходящими в контексте исторического времени. Следовательно, ее особенность заключается в раскрытии темпоральных психологических явлений, разворачивающихся в динамике и присущих определенным индивидам и социальным группам. Это открывает возможность исследовать не только причинную обусловленность явлений, их становление и развитие, но и возникающие последствия (что реализует прогностическую функцию психологической науки), и не только содержательные характеристики психологических явлений прошлого, но также и их процессуальные, динамические аспекты.

Исходя из этих положений, можно говорить, что предметом исторической психологии выступает психологический мир человека, психологические характеристики как отдельного индивида, так и человеческих общностей в системе макровременных изменений, а также психологическая составляющая самого исторического процесса. Специфика же ее объекта состоит в отнесенности к историческому контексту. Формирование и развитие индивидуального и группового субъекта включено в различные системы детерминант – общество, культура, история. Человек выступает как выразитель определенной культуры, исторического времени, как участник определенной системы общественных отношений. Все это непосредственно влияет на его сознание и поведение, систему норм и ценностей. Таким образом, объектом исторической психологии является индивидуальный или групповой субъект в социокультурном историческом пространстве.

Как уже было отмечено, данная отрасль психологии изучает психические явления и процессы не статично, а в их динамике. Это позволяет говорить о возможности исследования человека целостно, что, по мнению Б. Г. Ананьева, является одной из важнейших задач психологической науки (Ананьев, 1977). Также следует сделать акцент на том, что историческая психология находится на стыке различных наук о человеке: истории, социологии, культурологии, этнологии и др., и близка по своей сути к другим отраслям психологии – к социальной, политической психологии, психолингвистике, психологии развития, психологии личности и др. Это позволяет говорить о ее междисциплинарном характере, что, с одной стороны, добавляет сложности в проведение исследований, так как приводит к «размытости» получаемых данных, но, с другой стороны, позволяет привлекать для исследований методы различных смежных дисциплин.

Само историческое исследование в его «чистом» виде носит комплексный характер. Историческая психология по своей сути также реконструкционная дисциплина, так как имеет дело с объектом, удаленным во времени от исследователя, хотя реконструкция в той или иной мере присутствует в любой форме научного познания: даже полученные в результате эксперимента данные являются реконструктивными. Предложенную В. А. Кольцовой процедуру психолого-исторической реконструкции можно назвать своеобразным примером, основой для любого психолого-исторического исследования. Она включает в себя совокупность определенных операций, алгоритм, последовательное использование различных методов изучения исторической реальности, будь то психологическое знание прошлого, сознание индивидуального или коллективного субъектов, психологические аспекты исторического развития и др.

Выбор метода исторической психологии обусловлен ее объектом, которым является прошлое, предполагающее ретроспективный характер исследования. Но проблема ее метода состоит еще и в том, что полученные результаты дважды субъективированы: во-первых, интерпретация истории делается творцами источников, во-вторых, происходит интерпретация этих источников историком, их изучающим. Поэтому требуется применение целой совокупности методов, позволяющих снять возникающие интерпретационные противоречия.

И. Д. Ковальченко определяет научный метод как «совокупность путей и принципов, требований и норм, правил и процедур, орудий и инструментов, обеспечивающих взаимодействие субъекта с познаваемым объектом с целью решения поставленной исследовательской задачи» (Ковальченко, 1987, с. 39). Метод научного познания есть всегда единство объективного и субъективного. Субъективное – это то, что вносит сам исследователь. Объективное – сама познаваемая реальность, ее характеристики и особенности. Что касается методов исследования в исторической психологии, то проблемность данной области науки заключается в отнесении ее к гуманитарному знанию, описательному по своей сути, что делает ее ближе к истории и отдаляет от психологии – естественнонаучной дисциплины (Кольцова, 2004). Историческая психология изучает человека не в реальном времени, а в историческом, следовательно, для нее доступны только косвенные данные, содержащиеся в исторических источниках, которые являются продуктами деятельности человека прошлого. Поэтому закономерным становится использование в этой области идиографических методов исследования, а не номотетических. Как пишет В. А. Кольцова, историко-психологическое исследование имеет дело «с реальностью прошлого. Она не дана исследователю целиком в ее непосредственной форме, не выступает во всех своих аспектах предметом непосредственного наблюдения или экспериментального изучения» (Кольцова, 2008, с. 328), и это обусловливает определенную ограниченность в выборе методов познания. Так, В. Н. Дружинин для исследований в области исторической психологии признавал приемлемым «архивный метод», включающий анализ продуктов деятельности, биографический и герменевтический анализы (Дружинин, 2001). Противопоставляя естественнонаучные методы методу герменевтическому, он указывает на то, что мощность и результативность первых велика при изучении физиологических, психофизиологических процессов, сенсорно-перцептивных систем, эмоций, представлений, интеллекта, способностей, в то время как на уровне подструктур «индивидуальности психологической регуляции деятельности и личностного поведения», а тем более «на уровне уникальной индивидуальности – регуляции жизнедеятельности», возможности герменевтического метода возрастают (Дружинин, 2001, с. 284).

Методы исследования делятся на общенаучные, специально-научные (используемые в той или иной науке) и конкретно-предметные (направлены на изучение конкретных объектов в конкретной научной области) (Кольцова, 2008). Остановимся прежде всего на общенаучных методах, к которым относятся метод абстрагирования, метод идеализации, методы восхождения от абстрактного к конкретному, анализа и синтеза, дедукции и индукции, измерения и наблюдения.

Абстрагирование – формирование обобщенных образов объективной реальности, выделение в ней существенных признаков объекта и пополнение реальности новыми данными. Путем отхода от целостного восприятия объекта при помощи его упрощения и схематизации возникает возможность выделения связей и отношений между различными сторонами действительности: преобразования реального объекта в идеальный. Это роднит его с методом идеализации – создания идеальных объектов, близких, по сути, к объектам реального мира. Данный метод позволяет формировать новые объекты, обладающие идеальными свойствами, при этом нивелируется влияние различных факторов и событий, которые обусловливают разные варианты их развития, т. е. объект становится инвариантным.

Метод восхождения от абстрактного к конкретному направлен на воссоздание целостного объекта, его свойств, основных черт, взаимосвязей между ними, закономерностей функционирования и развития, что в совокупности с отображением объекта сознанием субъекта позволяет достичь единства в форме конкретно теоретического знания в процессе реконструкции. Эта процедура становится возможной при помощи методов анализа и синтеза. Анализ направлен на расчленение объектов исторической реальности на отдельные компоненты и выделение существенных признаков и взаимосвязей между ними. Синтез же необходим для соединения отдельных сторон объекта в целостный его образ. В. А. Кольцова указывает на неразделимость этих методов, объединяя их в аналитико-синтетический метод исследования явлений объективной реальности. М. Блок также подчеркивал, что воссоздание целостной исторической реальности возможно только после анализа: это его продолжение, «его смысл и оправдание» (Блок, 1986, с. 88). И. Д. Ковальченко указывает на то, что «в целом анализ исторических процессов и явлений как целостностей посредством восхождения от конкретного к абстрактному на основе отвлечения от определенных признаков и идентификации целого по совокупности его отдельных признаков в конечном результате позволяет довести познание до построения его сущностно-содержательных и формально-количественных моделей. Это будут аналитические индуктивно-эмпирические модели» (Ковальченко, 1987, с. 162). Анализ строится на изучении ограниченного числа показателей, реальных, присущих изучаемому явлению, его суть – упрощение или огрубление объекта, приписывание ему состояний или характеристик, которыми он обладает, но в приближенной мере. Задачи его сводятся к раскрытию сути явлений в их количественных показателях, в нахождении возможности их классификации и типологизации и в определении пути дальнейшего проведения анализа развития изучаемого явления.

Метод дедукции представляет собой переход от общего к частному с привлечением общих научных положений. В историко-психологическом исследовании этот метод дает возможность дополнить знания об изучаемом объекте существенными для психологической науки признаками. Индукция же позволяет перейти от частного к общему и реконструировать его конкретные характеристики в единый целостный объект. Эти два метода в научном познании также тесно связаны.

Измерение в историческом исследовании всегда условно, так как относится к количественным характеристикам объекта (сводится к отождествлению нетождественного с тождественным). Проблема состоит в относительной точности измерения, т. е. усредненности показателей. Так, например, динамические ряды характеризуют объекты с точки зрения их временных характеристик (единиц). Они выделяются исследователем с учетом поставленной задачи и структурных показателей или содержатся в источниках. Причем выделяются они на основе качественного анализа количественных признаков.

Метод наблюдения в историко-психологических исследованиях носит опосредованный характер: исследователь реконструирует воспринимаемую им историческую реальность, содержащуюся в исторических источниках. Что же касается эксперимента, то, по мнению В. А. Кольцовой, в исторических исследованиях он имеет только демонстративный или проверочный характер.

Таким образом, общенаучные методы имеют свою специфику использования в исторической психологии. Специально-научные методы исследования в психологии достаточно широко представлены в развернутых классификациях Г. Д. Пирьова, С. Л. Рубинштейна, Б. Г. Ананьева, В. И. Слободчикова и Е. И. Исаева, В. Н. Дружинина и др. Это прежде всего организационные, эмпирические, интерпретационные методы, приемы обработки полученных данных. Именно они представлены в классификации Б. Г. Ананьева, положенной В. А. Кольцовой в основу вышеупомянутой процедуры психолого-исторической реконструкции, которая наиболее часто используется в психолого-исторических исследованиях в настоящее время (Кольцова, 2008). Она направлена на реализацию процессуального аспекта историко-психологического исследования и раскрывает порядок организационно-методологических процедур с применением методов как психологии, так и других наук, с ней смежных. Выделяются следующие методы:

1) организационно-стратегические: метод системного анализа, комплексного анализа, сравнительно-исторический метод, метод единства исторического и логического;

2) методы получения научных данных: источниковедческие, био- и библиографические методы, наукометрические методы, историко-биографический метод, методы моделирования, аналогии, анализа продуктов деятельности, методы текстологического анализа, метод интервью;

3) методы исследования различных аспектов предметной области истории психологии: персоналистического, предметно-логического, социального и процессуального;

4) методы обработки и интерпретации полученных данных (количественного и качественного анализа).

Представленная классификация отражает прежде всего порядок проведения исследований в области истории психологии, так как ориентирована на предметную область этой отрасли. Она раскрывает разные уровни анализа и различные его функции, поэтому некоторые ее методы повторяются и пересекаются друг с другом. Например, сравнительно-исторический метод включен в организационно-стратегический уровень, а также вводится автором и как метод интерпретации полученных данных.

Необходимо сделать ряд комментариев к представленной выше классификации. Наукометрические методы в исторической психологии будут иметь условный характер. То же можно сказать и о методе интервью, так как исследуемый объект удален во времени от исследователя. Его проведение возможно только при незначительной удаленности во времени объектов изучения, например, как это было сделано Н. Г. Немировской при исследовании личности и творчества В. Н. Дружинина (Немировская, 2017). А вот методы, активно применяемые в исторической науке – историко-генетический, метод регрессионного анализа, сравнительный, историко-типологический, уровневый или стратификационный методы и др., – в области исторической психологии более уместны для использования не столько в качестве интерпретационных процедур, сколько в качестве методов получения научных данных. Также необходимо подчеркнуть, что методы количественного анализа в настоящее время активно используются в исторической психологии и в других психологических исследованиях, проводимых на историческом материале. Это и контент-анализ, и различные виды корреляционного анализа, и метод машинной обработки текстов с дальнейшей статистической обработкой полученных данных, и др. (Валуева и др., 2017; Историогенез…, 2016; Китова, Журавлев, 2020; Холондович, 2020). В настоящее время остро стоит проблема верификации результатов психолого-исторических исследований. Изучаемое явление должно быть измерено и представлено в числовых значениях, выделенных в историческом источнике, что часто затруднительно в ретроспективных исследованиях, поэтому необходимо разработать систему по выделению количественных данных, которые бы характеризовали историческую реальность. В то же время следует помнить, что количественные (математические) методы в исторических исследованиях обладают следующими особенностями применения: они не могут заменить описательные методы и имеют ограничения эффективности, обусловленные спецификой объекта исторического познания.

Хотелось бы подробнее остановиться на некоторых конкретно-предметных методах психолого-исторических исследований. Среди них наиболее частое применение получил исторический метод, или реализация принципа историзма. Всякая реальность имеет свою историю возникновения, развития и исчезновения, и должна быть изучена в определенном пространстве и времени, для того чтобы выделить процессы и явления, установить причинно-следственные связи, релевантные для решения конкретных исследовательских задач. Логический же метод изучает внутреннюю суть явлений и направлен на рассмотрение объекта в его внутренней логике развития, как системы элементов, имеющих свои неповторимые качества, при взаимодействии которых друг с другом формируется новый характер отношений. Эти два метода – исторический и логический – тесно связаны друг с другом. Первый позволяет выделить существенные характеристики объекта, второй – понять логику его развития в историческом процессе. Так, при изучении ментальности русского купечества И. Р. Федорковой выделялись как психологические характеристики данной социальной группы, так и происходящие в них изменения на разных этапах истории России (Федоркова, 2000).

В настоящее время в психолого-исторических исследованиях активно применяется метод системного анализа, который включает в себя типологизацию, функциональный и структурный анализы: рассмотрение объекта реальности как некой системы, имеющей свое строение, структуру и функции, формы проявления, а также изучение системы детерминант, обусловливающей его развитие. Структура отражает взаимодействие компонентов и присущие им свойства, в ней выражены интегральные свойства системы. Функции реализуют ее предназначение; это то, на что направлено действие системы в целом. Таким образом, объект исторической реальности рассматривается как многомерный, многоуровневый, многоаспектный.

Системный анализ выступил в качестве методологического основания исследований российского менталитета, проведенных в лаборатории истории психологии и исторической психологии Института психологии РАН (Историогенез…, 2015, 2016; Кольцова, Журавлев, 2017; Холондович, 2018). Данный метод применим и при изучении личности исторического деятеля, которую мы можем рассматривать как систему, взаимодействующую с другими системами (родственники, друзья, сотрудники, враги, соседи, материальные и общественные сферы и т. п.). Межсистемная иерархия формируется под влиянием близости и силы воздействия других людей на изучаемую личность. Отношения этих людей друг к другу в таком случае будут являться функциями компонентов данной мегасистемы, а ее развитием – текучесть ее состава, изменение характера взаимоотношений ее членов (Кольцова, Холондович, 2013).

Аналитико-дедуктивный описательный историко-генетический метод состоит в последовательном раскрытии свойств, функций и изменений изучаемой реальности в процессе исторического развития. Он выявляет «причинно-следственную связь и закономерности исторического развития в их непосредственности, исторические события и личность в их индивидуальности и образности» (Ковальченко, 2003, с. 184). Это самый универсальный, гибкий и доступный метод исторического исследования, который позволяет выявить изменения и устойчивые показатели изучаемой реальности, хотя нельзя отрицать наличие такого его побочного эффекта, как выраженный субъективизм.

Историко-сравнительный метод направлен на выделение сходства и различий, что позволяет познать сущность реальности во всем ее многообразии, но не ее специфику. И. Д. Ковальченко указывает на то, что общественно-историческое развитие – это повторяющиеся во времени явления и процессы, имеющие сходные основания, близкие по форме, но различные по содержанию (там же). Данный метод не позволяет раскрыть особенности динамических объектов, но дает возможность выявить суть явлений на основе имеющихся фактов, общее и повторяющееся, сделать вывод об имеющихся закономерностях и различиях, что дает возможность перейти к более широким обобщениям.

Историко-типологический метод предполагает разделение объектов на классы и типы по общим существенным признакам. Поскольку смена одних качественных состояний другими имеет свою стадиальность, то разделение объектов или явлений изучаемой исторической реальности на определенные типы, имеющие общие существенные признаки в пространственном или временном аспектах, представляет собой суть метода исторической типологизации. Классификация же может быть произведена по менее существенным признакам.

Еще одним важным методом исторического исследования, позволяющим выделить закономерности, присущие разным обществам на сходных этапах развития, понять общее и индивидуально-специфическое, является сравнительно-типологический. М. Блок полагал, что регрессивный (ретроспективный) метод, т. е. метод восхождения от известного к неизвестному, наиболее приемлем в историческом исследовании, так как позволяет оттолкнуться от уже изученных в научном плане явлений и объяснить неведомое известным (Блок, 1986).

Целесообразно также остановиться на методах, которые применяются в исторической психологии сравнительно недавно, но уже доказали свою эффективность. Прежде всего это метод моделирования, который, по нашему мнению, является наиболее перспективным для раскрытия потенциала исторической психологии и реализации ее методологической и прогностической функций, так как выводит ее на новый уровень исследований, способных совместить в себе идиографические и номотетические методы. Благодаря ему возможно существенно повысить уровень достоверности полученного знания. Согласно определению И. Д. Ковальченко, его моделью является «абстрагированное выражение основной сущности объекта» (Ковальченко, 2003, с. 376). Построение данной модели проходит следующие этапы: выбор объекта, постановку задачи и выдвижение гипотезы. В историческом исследовании гипотеза направлена на раскрытие отдельных черт или сторон исторического явления.

Модель базируется на формировании абстрактно-теоретического объекта познания, основана на принципах и методах восхождения от абстрактного к конкретному. Она может быть построена на основе эмпирического анализа явления и отражать переход от эмпирического знания к теоретическому (по такому принципу построена модель изучения ментальности группового субъекта с позиции этнофункционального подхода в психологии (Сухарев, 2017)), а может быть результатом теоретического анализа конкретно-научных представлений об объекте исследования: отражать его основные черты, закономерности и особенности функционирования и развития и тем самым служить основой для построения формально-количественных представлений об объекте. Подобная модель была сконструирована при исследовании современного российского менталитета, проведенном в лаборатории истории психологии и исторической психологии Института психологии РАН. В основу ее были положены теоретические представления о русском характере, выделенные в работах отечественных ученых XVIII – начала XX вв. (Журавлев, Кольцова, 2016).

Метод моделирования направлен, как уже было сказано, на решение двух важнейших задач: получить репрезентативные данные об объекте исследования и выбрать адекватные математические средства их обработки. Цель такого типа исследования – выявить новую информацию об изучаемой реальности. А. В. Бочаров, представляя данный метод, подчеркивает, что, поскольку «мы не можем вернуться в прошлое и изменить историческое событие, то есть провести реальный эксперимент над историческими событиями» (Бочаров, 2006, с. 117), сконструированная модель может выступить аналогом объекта изучения, содержащим его существенные признаки и дающим возможность исследователю познать ее во всем многообразии проявлений. Таким образом, при помощи выделения существенных свойств и связей объекта и создания на их основе абстрактной модели возможно преодолеть существующий субъективизм в психолого-исторических исследованиях и повысить их достоверность.

Еще одним важнейшим методом психолого-исторического исследования – в частности, изучения ментальных характеристик различных групп и особенностей их сознания – является анализ семантики. Смысл, который вкладывается в слова в момент их появления, меняется в процессе исторического развития общества: «старые» слова, приобретая новые смыслы, отражают изменения общественного сознания. М. Блок называл подобные явления «семантическими мутациями» (Блок, 1986, с. 100). По его мнению, анализ семантики позволяет прикоснуться к коллективному бессознательному.

В психологии в настоящее время активно применяются и методы психолингвистики: интент-анализ, контент-анализ, дискурсивный анализ (Митина, Евдокименко, 2010), метод семантического дифференциала (И. Осгуд) и семантического интеграла (В. И. Батов, Ю. А. Сорокина) и др. Это методы косвенного изучения речевого поведения, позволяющие реконструировать ненаблюдаемые феномены чужой психики. Объектом могут выступать различного рода тексты далекого и недалекого исторического прошлого: литературные, публицистические, речи политиков и т. п. При этом интерес вызывает и внеязыковая реальность: личные характеристики автора текста, преследуемые им цели; характеристики адресата текста; различные события общественной жизни, нашедшие в нем прямое и косвенное отражение. В исторической психологии метод контент-анализа был предложен в 1977 г. Л. де Мозом. Его принято считать основоположником психоистории – науки о «моделях исторической мотивации», которая изучает историю детства, историю групп и психобиографии (Самохвалов, 2016, с. 21). В задачи контент-анализа входит выделение и измерение содержащихся в несистематизированном текстовом массиве (газетные или журнальные статьи, выступления политиков, книги, аудиозаписи и т. п.) смысловых категорий, отражающих психологические характеристики того или иного объекта. Эти смысловые категории могут указывать на эмоциональные состояния автора, ценностные установки, мотивы поведения, в целом отражать направленность личности или группы, и др. В зависимости от конкретной задачи производится запись всех метафор, преувеличений, сравнений, необычных речевых оборотов независимо от контекста, установление всех понятий, связанных с семьей, государством, национальными символами и др. или фиксирование слов, выражений, определяющих сильные чувства (гнев, любовь, удовольствие, насилие, страх), наиболее частых повторений и др. Затем выделяются и подсчитываются смысловые единицы: частота упоминания (количество) тех или иных понятий, газетные площади, эфирное время, заголовки статей, которые, в свою очередь, подвергаются количественному анализу (подробнее о методе см.: Психология, 2000; и др.).

В психолингвистике активно используется метод ассоциативного эксперимента, который перспективен и для исследований в области исторической психологии. Это метод выявления ассоциаций, сложившихся у индивида в процессе его личного опыта, при предъявлении ему лексической единицы в качестве слова-стимула, ответом на который выступают первые пришедшие ему в голову ассоциации: одно или несколько слов, словосочетаний, фразеологизмов или цитат (прецедентных выражений) (Довголюк, 2016). Указывая на этноспецифичность языкового сознания, Н. В. Уфимцева отмечает, что ассоциативный метод можно рассматривать как «специфичный для данной культуры и языка „ассоциативный профиль“ образов сознания, интегрирующий в себе умственные и чувственные знания, которыми обладает конкретный этнос» (Уфимцева, 1996, с. 67). Ассоциативный эксперимент позволяет проникнуть в языковое сознание человека, выявив языковые стереотипы и ассоциативные поля, его «ментальный лексикон» (Уфимцева, Балясникова, 2019). Данный метод позволяет реконструировать «языковую картину мира» группового и индивидуального субъекта. Он применим для изучения менталитета, тех трансформаций, которые он претерпевает под воздействием происходящих в мире глобальных изменений, что проявляется в динамике языкового сознания, отражающего процессы общественной жизни.

Проблема языкового сознания активно разрабатывалась в школе Л. С. Выготского, который полагал, что сознание целостно и его можно рассматривать через языковую деятельность (Выготский, 1982). Вслед за ним А. Н. Леонтьев выделял сознание как особую форму внутренней деятельности, формирующуюся в процессе деятельности общественно-исторической (Леонтьев, 2004). Причем им были выделены три составляющие сознания: чувственная, значение и смысл. В. П. Зинченко дополняет их бытийным слоем (действие и образ), рефлексивным (значение и смысл), духовным (я – ты), хронотопным (пространственно-временное измерение жизни) и ценностным, объединяющим в себе социально-культурные значения и индивидуальные смыслы (со-знание). А. Р. Лурия определял сознание как своеобразную систему кодов, тесно связанную с языком (Лурия, 1998), и утверждал, что компоненты структуры сознания имеют общие культурно-исторические основания. Таким образом, можно говорить о том, что «языковая картина мира» является своеобразным отражением коллективного сознания, и ее изучение позволит понять ментальные особенности как отдельных социальных групп, так и целого народа. Данные ассоциативного эксперимента нетрудно сопоставить с данными ассоциативных словарей русского языка, которые позволяют показать динамику в изменении языковой картины мира в разные периоды современной истории (Уфимцева, 2016).

Подводя итог, нужно сказать, что в исторической психологии активно применяются как общенаучные методы исследования (методы абстрагирования, идеализации, восхождения от абстрактного к конкретному, анализа и синтеза, дедукции и индукции, измерения и наблюдения), так и специально-научные (организационные методы, эмпирические, приемы обработки полученных данных, интерпретационные методы), и конкретно-предметные (исторический, логический, метод системного анализа, историко-генетический, историко-сравнительный, историко-типологический, сравнительно-типологический, метод регрессивного анализа, метод моделирования, методы, применяемые к анализу семантики). Все они имеют свою специфику и определенные рамки применения, обусловленные объектом и предметом исследования данной отрасли психологии.

Как нам представляется, особенно перспективными для психолого-исторических исследований являются метод системного анализа, метод моделирования, а также методы, активно применяемые в психолингвистике: контент-анализа, ассоциативного эксперимента, дискурсивного анализа. Нужно также подчеркнуть, что какого-то одного «главного» метода в исторической психологии нет. В настоящий момент только процедуру психолого-исторической реконструкции можно назвать базовой платформой для проведения исследований в исторической психологии. Именно она служит отправной точкой в дальнейшей разработке новых методов изучения человека в историческом контексте.

Активно развиваясь, историческая психология привлекает для своих исследований все новые и новые методы, разработанные как в самой психологии, так и в смежных с нею науках. И в этом заключается еще одна ее функция, выделенная А. Л. Журавлевым, – методологическая (Историческая психология…, 2004): являясь своего рода междисциплинарной областью знания, она выполняет преимущественно комплексные задачи и вносит вклад в целостное изучение человека. В силу этого статуса, а также специфичности объекта изучения, она требует к себе и особого подхода, проведения широких междисциплинарных исследований с привлечением специалистов из разных областей знания. Также хотелось бы напомнить, что историческая психология – молодая наука, и ей предстоит долгий путь, который частично преодолели другие отрасли психологии.

Литература

Ананьев Б. Г. О проблемах современного человекознания. М.: Наука, 1977.

Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М.: Наука, 1986.

Бочаров А. В. Основные методы исторического исследования: Учеб. пособ. Томск: Томский государственный университет, 2006.

Валуева Е. А., Данилевская Н. М., Лаптева Е. М., Ушаков Д. В. Феномен векового роста интеллекта: анализ художественной литературы // Психологический журнал. 2017. Т. 38. № 5. С. 18–26.

Вундт В. Миф и религия. СПб.: Брокгауз-Эфрон, 1913.

Выготский Л. С. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1. М.: Педагогика, 1982.

Довголюк М. Н. Ассоциативно-вербальное поле «Армия»: лингвокогнитивный аспект. Дис. … канд. филол. наук. СПб., 2016.

Дружинин В. Н. Экспериментальная психология. СПб.: Питер, 2001.

Журавлев А. Л., Кольцова В. А. Российский менталитет как предмет психологического исследования: сущностные характеристики и факторы формирования // Историогенез и современное состояние российского менталитета. Вып. 2 / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Е. Н. Холондович. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2016. С. 7–37.

Зинченко В. П. Сознание и творческий акт. М.: Языки славянских культур, 2010.

Историогенез и современное состояние российского менталитета / Отв. ред. В. А. Кольцова, Е. В. Харитонова. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2015.

Историогенез и современное состояние российского менталитета. Вып. 2 / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Е. Н. Холондович. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2016.

Историческая психология: предмет, структура и методы: Учеб. пособ. / Под ред. А. А. Королёва. М.: Изд-во МосГУ, 2004.

Китова Д. А., Журавлев А. Л. Способности и эффективность государственного управления (на историческом примере Петра I) // Способности и ментальные ресурсы человека в мире глобальных перемен. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2020. С. 202–213.

Ковальченко И. Д. Методы исторического исследования. М.: Наука, 2003.

Кольцова В. А. Особенности предметной области исторической психологии // Историческая психология: предмет, структура и методы: Учеб. пособ. / Под ред. А. А. Королёва. М.: Изд-во МосГУ, 2004. С. 12–31.

Кольцова В. А. История психологии: проблемы методологии. М.: Издво «Институт психологии РАН», 2008.

Кольцова В. А., Журавлев А. Л. Сущностные характеристики и факторы формирования российского менталитета // Психологический журнал. 2017. Т. 38. № 3. С. 5–17.

Кольцова В. А., Холондович Е. Н. Воплощение духовности в жизни и творчестве Ф. М. Достоевского. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2013.

Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М.: Смысл – ИЦ «Академия», 2004.

Лурия А. Р. Язык и сознание. М.: МГУ, 1998.

Митина О. В., Евдокименко А. С. Методы анализа текста: методологические основания и программная реализация // Вестник ЮУр-ГУ. Сер. «Психология». 2010. Вып. 11. № 40. С. 29–38.

Немировская Н. Г. Реконструкция жизненного пути и творческой деятельности В. Н. Дружинина: Дис. … канд. психол. наук. М., 2017.

Психология: Учебник для технических вузов / Под ред. В. Н. Дружинина. СПб.: Питер, 2000.

Самохвалов Д. С. Историческая психология: Основы историко-психологического исследования. Минск: БГУ, 2016.

Сухарев А. В. Развитие русской ментальности. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2017.

Уфимцева Н. В. Русские: опыт еще одного самопознания // Этнокультурная специфика языкового сознания / Отв. ред. Н. В. Уфимцева. М.: Эйдос, 1996. С. 139–162.

Уфимцева Н. В. Языковая картина мира: проблема моделирования // Вопросы психолингвистики. 2016. № 27. С. 238–249.

Уфимцева Н. В., Балясникова О. В. Языковая картина мира и ассоциативная лексикография // Вестник ВолГУ. Сер. 2 «Языкознание». 2019. Т. 18. № 1. С. 6–22.

Федоркова И. Р. Психолого-историческая реконструкция Московского купеческого общества как субъекта предпринимательской деятельности: Автореф. дис. … канд. психол. наук. М., 2000.

Холондович Е. Н. Психологическое самочувствие человека как психологическая проблема // ИП РАН. Социальная и экономическая психология. 2018. Т. 3. № 4 (12). С. 61–81.

Холондович Е. Н. Динамика психологического самочувствия человека в России конца XX – начала XXI веков (историко-психологическое исследование) // ИП РАН. Социальная и экономическая психология. 2020. Т. 5. № 1 (17). С. 134–166.

Шкуратов В. А. Историческая психология. М.: Смысл, 1997.

Российская историческая психология: новые горизонты

В. А. Мазилов

doi: 10.38098/thry.2020.25.72.006

Исследование выполнено при поддержке РФФИ, проект № 19–29-07156.

Когда-то К. Маркс и Ф. Энгельс в «Немецкой идеологии» сделали известное замечание о том, что мы знаем только одну-единственную науку – науку истории. Пока время единого знания еще не наступило, существуют дисциплинарные рамки и исторические границы между научными дисциплинами, которые достаточно подвижны. Во всяком случае, в психологии актуальна проблема междисциплинарных исследований (см., напр.: Журавлев, 2007). К истории же отношение неоднозначное. С оценкой классиков можно соотнести высказывание Э. Кассирера, что история – это облако фантазий историков на темы обломков прошлого… Думается, что классики марксизма все же ближе к истине…

В 1973 г. в журнале «Вопросы философии» Б. М. Кедров опубликовал значимую работу, в которой подчеркнул необходимость разработки «диалектики современного научного знания, его методологии и логики» (Бонифатий Михайлович Кедров…, 2005, с. 55), и утверждая, что одно из центральных мест занимает проблема теоретического синтеза научного знания (Кедров, 1973). Кедров отмечает, что эта проблема связана с классификацией наук, но шире ее, так как включает не только междисциплинарные отношения, но и внутридисциплинарные процессы, направленные на теоретическое связывание разрозненного эмпирического материала.

После известной статьи «Эпистемология междисциплинарных отношений» выдающегося швейцарского эпистемолога Ж. Пиаже (Piaget, 1972) принято различать следующие формы взаимодействия дисциплин:

1) мультидисциплинарность как одностороннее дополнение одной дисциплины другой;

2) собственно междисциплинарность как взаимодействие дисциплин;

3) трансдисциплинарность как построение интегральных структур (например, физика не только неживой природы, но физика живого и социальная физика).

Для современной психологии наиболее значимы взаимодействия первого вида, а именно мультидисциплинарность. Вызывает значительный интерес типология когнитивных систем И. Т. Касавина, развивающего идеи Ж. Пиаже и выделяющего, в соответствии с его теорией, три типа систем: мультидисциплинарные, междисциплинарные и трансдисциплинарные.

Характеризуя мультидисциплинарные системы, И. Т. Касавин отмечает, что «такие системы характеризуются использованием некоторой дисциплинарной онтологии и методов для работы в другой дисциплине или их группе» (Касавин, 2010, с. 21). В рамках этих систем, согласно И. Т. Касавину, сохраняется определенная четкость междисциплинарных границ, и такая четкость, предполагающая различие предметов, методов и результатов взаимодействующих дисциплин, выступает условием успеха.

Представляется, что подобные исследования важны для разработки исторической психологии, поскольку к построению полной междисциплинарной исторической психологии психологическая наука пока не готова (см., напр.: Историческая психология…, 2004; Королёв, Журавлев, Кольцова, 2011).

Историческая психология является достаточно новым и весьма перспективным направлением современной российской психологии. Не подлежит сомнению, что она продолжает традиции, сформированные в известных работах «школы Анналов» М. Блока, Л. Февра и др. Сам термин был предложен В. Вундтом в его известной психологии народов. В необходимости подобных исследований никто не сомневался. Можно вспомнить и И. Мейерсона, и Л. Леви-Брюля… Подобные исследования предпринимались и в психоанализе, и в экзистенциализме. Достаточно привести высказывание Ж.-П. Сартра, согласно которому «в этом живом универсуме человек для нас занимает привилегированное место. Прежде всего потому, что он может быть историческим, т. е. беспрестанно определять себя своей собственной практикой через претерпеваемые или вызываемые изменения и их интериоризацию с последующим превосхождением самих интериоризированных отношений» (Сартр, 1994, с. 205–206). Уместно привести и известный тезис К. Маркса, легший в методологические основы советской психологии, согласно которому сама природа человека есть продукт истории.

Данная статья никоим образом не историческая: автор не имеет ни возможности, ни намерения обсуждать сложнейший вопрос предыстории и истории возникновения и развития исторической психологии. Это задача отдельного масштабного исследования. Истоки при желании можно обнаружить и в собственно исторической науке, и в психологии, и в других дисциплинах, поскольку историческая психология – область «пограничная» и может быть по праву квалифицирована как «междисциплинарная». По нашему убеждению, прежде чем решать междисциплинарные вопросы, необходимо обсудить вопросы внутридисциплинарные, – в частности, методологические. Разумеется, это никак не отменяет многочисленных практик исследования, имеющих отчетливый комплексный и междисциплинарный характер. Для решения многих исследовательских задач междисциплинарный подход очевидно необходим: для того, чтобы избежать недоразумений, в огромном числе случаев историку, к примеру, требуется психологическое знание, а психологу-исследователю – знание историческое, поэтому концепция как результат работы неизбежно получается не монодисциплинарной.

Выше было сказано о европейских корнях исторической психологии. Необходимо также подчеркнуть, что в отечественной науке, в том числе и в российской психологии, существует исследовательская традиция, которую по праву можно считать отечественной исторической психологией. Истоки ее можно увидеть в работах К. Д. Кавелина (1818–1885). Во всяком случае, «отсчет» с 1872 г., когда были опубликованы его «Задачи психологии», вполне возможен. В числе тех, кто разрабатывал проблемы исторической психологии в отечественной науке, необходимо назвать Л. С. Выготского, А. Р. Лурию, А. Я. Гуревича, Б. Ф. Поршнева и многих других.

В последние десятилетия эти вопросы продуктивно изучались В. А. Шкуратовым, В. А. Кольцовой, А. А. Королёвым, Е. В. Харитоновой, А. Л. Журавлевым, Е. Н. Холондович, А. В. Сухаревым и др. Еще раз подчеркнем, что наша статья не историко-психологическая, поэтому обзор исследований по проблемам исторической психологии в рамках настоящего текста не предполагается.

Очевидно, что в настоящее время в зарубежной психологии отсутствует сколь-нибудь единое понимание исторической психологии и ее задач. Это скорее направление исследований, чем консолидированный исследовательский подход. Впрочем, лучше процитировать одного из ведущих российских авторов в этом направлении В. А. Шкуратова: «Когда я стал выпускать книги со словами „Историческая психология“ в заглавии, в самом названии имелась определенная двусмысленность и хитрость. Потому что читатель должен был воспринимать историческую психологию как более или менее консолидированную область с исследовательскими направлениями. На деле такой консолидированной области не было. Западные авторы, которых я стал читать с конца 1960-х годов, именовали так себя и парочку близких коллег. Я же объединял всех под одной обложкой и одним названием. На обложке второго издания написано, что это первое в мире учебное пособие, посвященное историческому развитию психологии человека. Насчет учебного пособия и исторического развития психологии человека умолчу, а вот то, что впервые все главные направления психолого-исторической мысли собрались вместе, это действительно так. Таков результат двадцатилетнего чтения. По какому основанию соединены разные гуманитарные подходы? По стремлению и некоторым практическим попыткам синтезировать научные аппараты исторической и психологической наук Нового времени. Историческая психология занимает относительно узкую полосу в спектре переходов между историей и психологией, этими громадными областями знания и культуры. Наше словосочетание обозначает преимущественно отношения двух наук Нового времени, истории и психологии. Но мне пришлось обратиться и к далеким истокам этих отношений» (Колчинский и др., 2016, с. 268).

В российской психологии – и в этом ее историческая специфика – всегда присутствовали традиции методологии на исторической основе (Н. Н. Ланге, В. Н. Ивановский, Л. С. Выготский, С. Л. Рубинштейн, М. Г. Ярошевский, М. С. Роговин и т. д.). Поэтому в ней в значительно большей степени, чем в психологии зарубежной, заметна тенденция определить методологический статус исторической психологии: отметим работы В. А. Кольцовой, В. А. Шкуратова, А. Л. Журавлева, Е. Н. Холондович, В. А. Соснина, Г. В. Акопова, Е. Н. Бакшутовой и др. В настоящее время ведутся интенсивные исследования в лабораториях Института психологии РАН. В русле исторической психологии (в том числе под руководством В. А. Кольцовой) состоялись одни из первых в отечественной психологии конкретные эмпирические исследования менталитета (Историогенез…, 2015, 2016). Необходимо также отметить работы А. В. Сухарева (Сухарев, 2017, 2019).

К сожалению, ограниченный объем настоящей статьи не позволяет остановиться на анализе несомненных достижений в исследовании менталитета и ментальности в современной российской психологии. Отметим только, что эти понятия при всей их важности для исторической психологии не являются базовыми общепсихологическими.

Сегодня, как представляется, вопрос о методологическом статусе исторической психологии пока что не решен. Настоящая статья посвящена обсуждению некоторых ее методологических вопросов.

Определим авторскую позицию. Как уже отмечалось, прежде чем решать междисциплинарные вопросы (в частности, по построению междисциплинарной концепции исторической психологии), необходимо обсудить вопросы внутридисциплинарные, и прежде всего – методологические. Таким образом, в тексте настоящей статьи речь будет идти о психологической исторической психологии.

Как хорошо известно, картина в научной психологии быстро и динамично меняется. Всего несколько десятилетий тому назад советские психологи были убеждены в том, что психологическая наука представляет собой единую систему, ядром которой является общая психология, а вокруг группируются различные психологические отрасли. Объединяющим началом выступали базовые положения общей психологии, отрасли изучали специфику психики в конкретной деятельности, на разных этапах развития, в разных социальных группах. Если бы тогда стояла задача определить положение исторической психологии в системе психологии, она, несомненно, заняла бы место одной из отраслей психологии.

Сегодня, напротив, многим исследователям представляется, будто общая психология уже не существует, нет единой психологической науки, а есть скорее конгломерат наук с разными объектами и методами исследования. Некоторые полагают, что можно говорить не о существовании наук, а лишь о наличии различных исследовательских подходов, что полноценной науки о психике в XXI столетии так и не появилось; что пройденный психологией исторический путь во многом случаен, и т. д.

Как нам представляется, с такой точкой зрения согласиться никак нельзя. Психология должна быть единой фундаментальной наукой, существование которой принципиально необходимо для создания научной картины мира. С нашей точки зрения, наибольшим препятствием для продуктивной разработки психологической науки как фундаментальной научной дисциплины в настоящее время является недостаточная методологическая проработанность. В первую очередь речь идет о конструкте «предмет психологии». Подчеркнем, что поскольку речь идет о разработке психологической исторической психологии, то в основу должен быть положен именно предмет научной психологии.

Хотя нам уже неоднократно приходилось отмечать, что психологи довольно легкомысленно относятся к определению предмета своей науки (Мазилов, 1998, 2017, 2019, 2020), приходится констатировать, что данная проблема до сих пор не подверглась специальному обсуждению. Приведем пример, чтобы не быть голословными. Известный российский методолог В. П. Зинченко в этой связи сочувственно цитирует Г. Г. Шпета: «К задаче определения предмета науки нужно отнестись cum grano salis, следуя совету Г. Г. Шпета: „Для науки предмет ее – маска на балу, аноним, биография без собственного имени, отчества и дедовства героя. Наука может рассказать о своем предмете мало, много, все, одного она никогда не знает и существенно знать не может – что такое ее предмет, его имя, отчество и семейство. Они – в запечатанном конверте, который хранится под тряпьем Философии… Много ли мы узнаем, раздобыв и распечатав конверт? Узрим ли смысл? Уразумеем ли разум искусств? (добавим: и наук. – В. П. Зинченко). Не вернее ли, что только теперь и задумываемся над ними, их судьбою, уйдем в уединение для мысли о смысле?“» (Зинченко, 2019, с. 849).

Причина такого положения дел, в принципе, хорошо понятна. Предмет психологии – психика (если не сказать – душа), а что это такое по сути – не вполне ясно. Поэтому психологам очень пришлась по душе (прошу простить за невольный каламбур) придумка Л. С. Выготского, предложившего вместо непонятного целого изучать «более понятные» и доступные «единицы психического». Не будем здесь приводить аргументацию против такого подхода к рассмотрению предмета психологии (см. об этом: Мазилов, 2020а).

Скажем лишь, что, по нашему мнению, на нынешнем уровне развития психологической науки адекватные целостному предмету единицы вряд ли могут быть сконструированы. Дело в том, что, по большому счету, мы пока не постигли сущности психического. Как прекрасно по этому поводу выразился Карл Юнг, мы пока далеки от того, чтобы понять психологический фактор: «мы еще очень далеки от того, чтобы даже приблизительно понять его сущность» (Jung, 1967, s. 418). Раз мы не понимаем в точности сущности целого, вряд ли сможем сконструировать и единицы, отражающие эту не вполне понятную нам сегодня сущность. Поэтому правильной стратегией в данном случае является рассмотрение предмета в целом – совокупного предмета.

В этой связи приведем два наиболее популярных определения исторической психологии. В. А. Шкуратов пишет: «Историческую психологию можно определить как изучение психологического склада отдельных исторических эпох, а также изменений психики и личности человека в специальном культурном макровремени, именуемом историей… Историческая психология в широком значении слова – подход, помещающий психику и личность в связь времен… Историческая психология принадлежит одновременно исторической и психологической наукам» (Шкуратов, 1994, с. 15). Согласно В. А. Кольцовой, «историческая психология – наука, выявляющая зависимости между историческими и психологическими феноменами и описывающая закономерности формирования личности как объекта и субъекта исторического процесса» (Кольцова, 2009, с. 514).

В. А. Шкуратов обращает внимание на то, что историческая психология должна изучать психологический склад отдельных исторических эпох, а также изменения психики и личности в истории. При этом подчеркивается комплексность дисциплины, ее одновременная принадлежность исторической и психологической наукам. По В. А. Кольцовой, историческая психология рассматривает закономерности формирования личности как объекта и субъекта исторического процесса. Историческая психология, согласно В. А. Кольцовой, тоже принадлежит и исторической, и психологической сферам, поскольку выявляет зависимости между историческими и психологическими феноменами.

Подчеркнем специально, что эти подходы, развиваемые известными исследователями, принесли замечательные результаты, поскольку обозначали сферу исследований новой науки. Если попытаться выделить собственно психологический предмет в этой комплексной науке, то можно прийти к заключению, что их взгляды практически близки: по В. А. Шкуратову, это психика и личность, по В. А. Кольцовой – личность.

На наш взгляд. в том случае, когда речь идет о монодисциплинарной психологической исторической психологии, к предмету психологии предъявляются особые требования. Для разработки психологической исторической психологии требуется особая трактовка предмета психологии. Поясним этот момент специально.

Полагаем, что разработка психологической исторической психологии требует максимально широкой трактовки предмета, причем последний должен пониматься как совокупный, презентирующий все пространство психического.

Хочется подчеркнуть, что совокупный предмет – это не лоскутное одеяло, а единая область. Единства предметной области мы еще коснемся в рамках настоящего текста. Обратим внимание, что об этом на заре научной психологии писал В. Ф. Чиж. В далеком 1886 г. замечательный русский психолог и методолог психологии отмечал: «В прошлом психологии мы не находим самого главного признака того, что предмет изучался научно – равномерного прогресса; известно, например, как мало-помалу развивалась механика, выяснялись новые факты, создавались все более и более объясняющие теории, предыдущее дополнялось, а не уничтожалось последующим; не то в психологии: каждая новая система прежде всего объявляла несостоятельными все предыдущие, потому что это были метафизические системы психологии, а не последовательная разработка психологии как науки» (Чиж, 1886, с. 5). На первый взгляд может показаться, что это высказывание целиком относится к прошлому психологии, но «последовательной разработки» психологии как науки по-прежнему нет, поскольку есть соперничающие, противоречащие подходы. Есть основания полагать, что происходит так не в последнюю очередь потому, что отсутствует совокупный предмет психологической науки, тогда как различные конкурирующие направления и подходы реально конструируют свои частные предметы.

Для темы нашей статьи важно подчеркнуть, что трактовка предмета психологии как совокупного позволяет решить многие задачи, которые раньше вызывали значительные затруднения. В рамках одной небольшой статьи невозможно охарактеризовать или даже обозначить все аспекты. Поэтому отошлем читателя к другой работе (Мазилов, 2020), а здесь лишь отметим самые принципиальные моменты.

Нам уже приходилось писать о том, что логика выделения единиц неизбежно приводит к тому, что происходит «воплощение» психического, в частности, его сведение к тем или иным моделирующим представлениям. Иными словами, уже в процессе понимания психического происходит определенная редукция. Такое положение дел представляется неизбежным. Однако этого не произойдет, если мы будем понимать под предметом науки психологии целостность, т. е. совокупный предмет. Это создает принципиальную возможность идти не от элементов или единиц, а именно от целого. (В нашем случае – отметим, забегая вперед – моделирующим представлением выступает внутренний мир, который имеет свою архитектонику, сложившуюся на основе опыта философских и психологических исследований в предшествующие столетия, о чем будет сказано ниже.) Очень важно, что это единство не задается декларативно, а обнаруживается через единство входящих в него компонентов, которые трактуются не как разнородные, а, напротив, как взаимообусловленные. Именно поэтому можно утверждать, что при таком подходе используется нередуктивная логика исследования. Он позволяет:

– аккумулировать психологическое знание, формировать корпус знания;

– обеспечивать интеграцию, соотнесение знаний и их консолидацию;

– сделать предмет инструментом содержательной работы;

– обеспечить выполнение предметом определенных функций в структуре психологического знания;

– выполнить роль предметной аккумулирующей матрицы, объединяющей платформы;

– использовать инструмент коммуникативной методологии и осуществлять нефорсированную интеграцию психологического знания, сформированного в рамках различных подходов.

До недавнего времени не было возможности рассматривать внутренний мир человека в его целостности, он был лишь общей идеей. Работы В. Д. Шадрикова (Шадриков, 2006; Шадриков, Мазилов, 2015), в которых внутренний мир был не только провозглашен предметом психологии, но и представлена его архитектоника, сделали возможным конкретизировать и операционализировать внутренний мир человека. Данный конструкт прошел соответствующие проверки. Было показано, что он удовлетворительно выполняет необходимые функции и представляет собой надежный методологический инструмент (Мазилов, 2020), в связи с чем возникла необходимость пересмотреть основные психологические понятия, выявив новые отношения между ними.

Внутренний мир един, что обеспечивается, в частности, переосмыслением категории «способность». Как было показано В. Д. Шадриковым, единство внутреннему миру дает новое понимание способностей как соединяющих психологические свойства человека и его психические процессы. Способности имеют уровневое строение, могут быть выделены индивидный, субъектный и личностный уровни, что придает внутреннему миру объемность. На личностном уровне проявляются духовные состояния, что позволяет говорить о духовных способностях. Таким образом, архитектоника внутреннего мира предстает целостной и объемной, и это дает возможность использовать ее как платформу для интеграции психологического знания.

На основе изучения мотиваций, эмоций и чувств, воли раскрывается процесс формирования личностных качеств, которые проявляются как устойчивые формы поведения (подробнее см.: Мазилов, 2020).

Обратим внимание, что традиционное понимание связи способностей и одаренности вызывало значительные трудности. В. Д. Шадриков установил, что данная связь построена не по принципу сведения одного к другому, а по принципу следования одного (одаренности) из другого (способностей). Эта связь реализуется следующим образом. Понимая под одаренностью «системное взаимосодействие способностей…» (Шадриков, 2019, с. 211), автор предлагает выделить три измерения способностей, в которых они реализуются и через которые проявляются в деятельности человека: природные (способности индивида), субъектно-деятельностные (способности субъекта деятельности) и личностные (способности личности). Под природными способностями понимаются «свойства физиологических функциональных систем, реализующих отдельные познавательные и психомоторные функции. В данном определении способности рассматриваются как общие (всеобщие) качества. Здесь реализуется связь психики и ее субстрата, определяемая положением о единстве строения и функции» (там же, с. 102).

Природные способности на уровне их представленности в психической деятельности человека реализуются в виде психических функций (восприятие, внимание, память и т. д.), каждая из которых имеет индивидуальную меру выраженности. Если на уровне всеобщей представленности психических функций у человека можно говорить о способностях индивида, то в ходе реализации им той или иной деятельности следует говорить о способностях субъекта деятельности. Последние отражают операционные механизмы психических функций и также имеют индивидуальную меру выраженности.

Формирование способностей субъекта деятельности происходит за счет достраивания природных способностей следующими четырьмя видами операций: предметно-практическими (сравнение, анализ, синтез и др.), восприятия и памяти (группировка, классификация, систематизация и др.), мышления (сравнение, раскрытие отношений, обобщение и др.) и метаинтеллектуальными (формирование гипотезы, целеполагание, принятие решения, планирование и др.).

Третий вид способностей – способности личности – достаточно многообразен, но в нем выделяются два ведущих личностных образования, определяющих успешность реализации способностей индивида и субъекта деятельности: мотивация и духовные способности. Их место в структуре способностей определяется следующим образом: «С учетом того, что мотивация направляет поведение человека, а поведение реализуется через его способности, а также принимая во внимание структуру психологических функций, мы можем утверждать, что мотивация будет тесно связана со способностями, с одной стороны, определяя их развитие, с другой – проявляясь в функциональных состояниях (духовных способностях)» (там же, с. 120).

Не будем далее говорить о перспективах данного подхода. Лишь обратим внимание на то, что понятие способностей занимает благодаря ему вполне определенное и, что важно, ведущее место среди других психологических понятий. Подчеркнем, что в структуре способностей находится место для духовных способностей: внутренний мир имеет и духовное измерение.

Как уже упоминалось, В. Д. Шадриковым определена архитектоника внутреннего мира, в которой присутствуют все традиционные психологические понятия, что внушает оптимизм относительно выполнения интегрирующих функций. Как неоднократно отмечалось, использование такого подхода позволяет преодолеть функционализм, неизбежный при традиционном понимании предмета психологии, наметить удовлетворительное решение ее методологических проблем (Мазилов, 2020).

Как нам представляется, конструкт «внутренний мир человека» может явиться организующей основой для разработки психологической исторической психологии, а фактор исторического времени – дополнительным измерением для его архитектоники, способствуя интеграции психологического знания. К сожалению, ограниченный объем статьи не позволяет сколь-нибудь подробно остановиться на этом важном вопросе. Скажем только, что историческая реконструкция внутреннего мира, соответствующая наиболее важным этапам истории, представляется актуальной: в действительности, такого материала накоплено очень много, но он пока не аккумулирован и не интегрирован.

Традиционный подход, основанный на старой трактовке предмета, не позволяет в полной мере аккумулировать данные, имеющие самое непосредственное отношение к исторической психологии, но обычно не включающиеся в ее контекст по простой методологической причине – отсутствия платформы, на которой можно их рассматривать и соотносить друг с другом. Поэтому сейчас особенно важно создать такую платформу. В связи с этим обратимся к рассмотрению двух теорий, позволяющих это сделать.

Возможна (и просто необходима) типология внутренних миров человека. Наша психология исходит из того, что природа человека едина: все люди принадлежат к одному виду Homo sapiens sapiens. Кажется, здесь и говорить не о чем, однако существует и иная точка зрения, и принадлежит она исследователю с мировым именем, который имеет многочисленные заслуги перед исторической психологией и является одним из основателей этой дисциплины в СССР. Речь идет о фундаментальных, новаторских исследованиях Б. Ф. Поршнева (1905–1972). В частности, в данном контексте – о его книге, впервые изданной в 1974 г. в измененном цензурой виде (Поршнев, 1974), а в полном варианте – лишь через тридцать с лишним лет (Поршнев, 2006, 2013). Для темы нашей статьи важна разработанная этим ученым теория палеоантропогенеза (подробнее см.: Морогин, 2016а, б; Морогин, Мазилов, 2018).

Кратко изложим суть поршневских идей. В контексте современных научных знаний данная теория, по-видимому, единственная не нуждается в гипотезе о творце. Теория развенчивает три главных заблуждения, которые не позволяли подойти к правильному решению проблемы антропогенеза: миф об охоте на крупных животных как основном занятии человеческого предка; миф об «изобретении» им огня; убежденность в том, что эволюционная форма, предшествовавшая Homo sapiens, вымерла и исчезла с лица Земли тотчас после появления последнего. Homo sapiens sapiens – это род, в котором в разное время сформировались и сосуществуют четыре вида. Их возникновение объясняется психологическим развитием человека, появлением у него новых, чисто человеческих потребностей и принципиально новых способов их удовлетворения – второй и третьей сигнальных систем.

Таким образом, согласно теории Б. Ф. Поршнева, в процессе становления человека современного типа сформировались два «хищных» и два «нехищных» биологических вида:

– неотроглодиты (суперанималы), потомки первоубийц-адельфофагов, каннибалов, убивающих и поедающих своих собратьев;

– диффузный вид (суггеренды), потомки «большелобых», выведенных природой путем «бессознательного искусственного отбора» на начальном «адельфофагическом» этапе антропогенеза на основе критерия податливости на интердикцию и суггестию (стадный вид, к которому относится подавляющее большинство современных людей);

– суггесторы, промежуточный вид, сформировавшийся позднее первых двух, к которому относятся потомки первых человеческих предков, выработавших и генетически закрепивших нейросигнальные механизмы интердикции и суггестии;

– современные неоантропы, новый вид, отпочковавшийся от диффузного в «осевое» время и отличающийся от него способностью критически анализировать и оценивать поведение других людей и свое собственное (Морогин, Мазилов, 2018).

В. Г. Морогиным разработаны экспериментальные психологические процедуры, позволяющие производить психодиагностику этих типов в современном сообществе (см.: Морогин, 2016а, б; Морогин, Мазилов, 2016). На наш взгляд, теория Б. Ф. Поршнева открывает значительные перспективы для исторической психологии. Вряд ли стоит пояснять, что внутренний мир наших современников, относящихся к разным типам, существенно различен. Эти исследования, как представляется, еще впереди.

Теперь обратимся ко второму примеру. Речь идет об исследованиях ярославского ученого Г. В. Парамонова (Парамонов, 2002, 2014). Эти блестящие работы не востребованы психологами, поскольку они о них не знают (из-за отсутствия платформы, о которой говорилось выше). Лингвистам это не очень интересно, а педагогам и методистам данные работы просто мешают: педагогам «удобнее» строить «индивидуальные траектории» (хотя, заметим: педагогические и методические следствия проработаны и прописаны автором детально).

Напомним, что отсутствие общей платформы в психологии приводит к тому, что различные подходы существуют не вполне соотнесенными друг с другом, как бы сами по себе. К примеру, про «коллективное бессознательное» и архетипы теперь известно практически всем, однако их влияние на другие составляющие психической жизни прослеживается неотчетливо, хотя оно весьма значительно и определяет самые разные жизненные «выборы» (Мазилов, Злотникова, 2015). На наш взгляд, проследить это влияние помогают исследования Г. В. Парамонова. Подлинное их значение раскроется, когда они будут включены в структуру целого, войдут в пространство общей психологической платформы. Идеи лингвистической относительности (или лингвистического детерминизма) ныне широко известны, хотя и не реализованы сколь-нибудь полно в психологии по многократно упомянутой в настоящем тексте причине – отсутствия общей платформы. Представляется, что значение исследований Г. В. Парамонова для психологии ничуть не меньше, чем изыскания Э. Сепира и Б. Уорфа…

Понятно, что в рамках этой статьи нет возможности ни описать, ни охарактеризовать крайне интересную концепцию Г. В. Парамонова, поэтому отметим лишь некоторые моменты. Исследователь изучает внутренний мир школьника, его характерное устройство, через призму языка. Путь к психологии у автора пролегает через лингвистику.

Как пишет Г. В. Парамонов, его исследования начались с того, что «было не просто замечено, что разные дети по-разному пользуются средствами русского языка, – это известно многим поколениям лингвистов. Выяснилось, что те средства общения, которые одни и те же дети регулярно актуализируют в процессах своих социокультурных взаимодействий, во-первых, возникли в конкретные исторические эпохи и являют собой системы, или парадигмы, форм, которые в эти эпохи использовались как вполне самостоятельные языки. А во-вторых, эти некогда самостоятельные языки, а теперь элементы языка современного русского национального есть не что иное, как выражения форм культур, доминировавших в те же эпохи, когда они появились» (Парамонов, 2014, с. 5). Исследователю «стало ясно, что взаимопонимание между детьми и взрослыми, в том числе в процессе образовательных взаимодействий, будет достигнуто лишь при условии, что взрослому точно известно, какой формой языка пользуется ребенок и какую культуру она выражает. И, по мысли В. В. Иванова, „различия в речи носителей русского языка связаны не с тем, что одни владеют нормами национального языка, а другие не владеют, а с тем, что разные носители русского языка владеют разными его разновидностями, но и в том и в другом случае мы имеем дело с национальным русским языком“… Мы увидели, что наши современники, пользующиеся как доминантной одной из форм современного русского национального языка, возникшей в конкретную историческую эпоху, видят и понимают мир в ее контексте – и соответственно поступают» (там же, с. 5–6).

Как пишет Г. В. Парамонов, «язык (квинтэссенция общего в конкретных пространствах коммуникации) не может быть универсально-единообразным для всех случаев жизни. Язык – средство высвечивания бытия внутреннего человека и его духовного окружения, их роли и места во времени-пространстве истории человечества, одновременно в диахронии жизни (исторически оформившемся полилоге поколений) и ее синхронии – иерархии наличных общественных отношений и связей. Иерархия общего порождает иерархию ракурсов в высвечивании бытия, форм предметности, получающих выражение в разных формах языка и культуры» (там же, с. 7).

Обратим внимание на то, что «отличие общего языка меж- и надгруппового общения от внутригруппового может проявляться в разнопонимании людьми отдельных слов и выражений, логики их соединений (синтезов) в предложениях как смысловых системных целых, в их стилевой принадлежности, эмоциональной окраски. Отличия могут охватывать всю иерархию языка: от фонетики (фонематики) до стилистики включительно. Такая степень позиционирования выявляется при сравнении языков родовых (предтеч языков современных малых социальных групп, включая семью) и надродовых (общегосударственных, общенародных, общенациональных)» (там же, с. 9).

Согласно Г. В. Парамонову, «в коллективном и индивидуальном сознании многих наших современников, если они одновременно существуют в нескольких принципиально разных пространствах общения, могут актуализироваться и взаимодействовать несколько культурных и языковых доминант – разных типов языка и культуры» (там же, с. 8).

Важно подчеркнуть, что «индивидуальное и коллективное сознания субъектов человеческих взаимодействий (отдельных людей и различных их объединений), формы их языка могут выступать в роли своеобразных фильтров, пропускающих далеко не все виды информации: не соответствующее типу культуры, социокультурному типу языка и сознания может восприниматься как лишенный смысла „шум“» (там же, с. 11).

Приведем еще две выдержки из работы этого автора: «Если человек не только ощущает, но и осознает себя личностью, обладающей собственным внутренним миром, то он должен понимать: его культура формируется и оказывается востребованной, как минимум, в аристотелевском „объемном“ социуме – виртуально трехмерном пространстве внутрисистемных межличностных взаимодействий (общения), выстроенном в соответствии с принципами линейной перспективы, имеющем ясные внешние границы и внутренне системно-дифференцированном, структурно определенном. Системность такого социума, что не раз отмечал Аристотель, достигается при взаимодействии, по крайней мере, трех разных культур: 1) „родовой“, 2) „платоновско-конфуцианской“ с эргативным языком, 3) „аристотелевской“ с языком номинативного строя. Современная мультикультура делает эти взаимодействия мультисистемными, что ведет к необходимости освоить, как минимум, феномен четвертого измерения языка» (там же, с. 16–17).

«Системы и мультисистемы могут быть разными, их качества зависят от качеств их внутренних форм. А сами внутренние формы могут быть ноль- или одномерными (ноль-мерные формы называются сингулярными), двухмерными („плоскостными“), трехмерными („объемными“) и т. д. Внутренняя форма системного (мультисистемного) взаимодействия определяет его логику: например, сингулярную точечную – по нашей терминологии, применительно к языку и культуре, родовую; или однолинейную – родового традиционализма; или плоскостную – „государственную“, описанную Платоном и Конфуцием; или объемную… Системность отношений между „объемами“ и есть мультисистемность. Она предполагает разработку и реализацию, как минимум, логики четырехмерных отношений и связей, языка мультистроя» (там же, с. 17).

Таким образом, автором подробно описаны четыре формы культур – родовая, эргативная, номинативная и мультисистемная, их исторические формы и закономерности функционирования, что, несомненно, должно быть ассимилировано и аккумулировано исторической психологией.

Кратко изложим здесь особенно важные итоги исследования Г. В. Парамонова. Даже в самом современном мультисистемном обществе можно реализовать разные принципы жизни. Понимание специфики сознания человека, группы, социального слоя, народа, реализующих поликультуру и мультистрой языка, может быть достигнуто при анализе мультисистемы грамматических времен современного русского языка, который допускает возможность функционирования в одном социальном мире не только родовой, эргативной и номинативной форм и соответствующих им пространств общения, но и четвертой – языкового мультистроя, который предполагает одномоментную актуализацию в одном сознании названных выше «старых» и четвертого «нового» состояния, обеспечивающего их общее динамичное взаимное равновесное существование.

Отметим также, что Г. В. Парамоновым разработаны методики диагностики школьников, относящихся к тому или иному типу языка и культуры, на основе данных о затруднениях, которые они испытывают при освоении лингвистического материала (в частности, системы времен современного русского языка). Как представляется, психологическая характеристика типов внутреннего мира и его характеристик – целое новое направление в исторической психологии. Я уже не говорю, что Г. В. Парамонов, будучи учителем-практиком, разработал систему обучения, позволяющую детям, относящимся к разным типам, успешно усваивать школьный материал. Излишне упоминать о том, что школьники, относящиеся к «старым» типам, составляют значительный процент учащихся с низкой успеваемостью, но подлинная причина неуспеваемости педагогам, увы, неизвестна. Впрочем, это открывает новые перспективы для педагогической психологии.

Завершая статью, отметим, что примеры исследований, способных стать базой для создания общей психологической платформы, были взяты достаточно случайно. При желании их число можно умножить.

Итак, в настоящее время появляется возможность разработки исторической психологии как психологической исторической психологии. Конструкт «внутренний мир человека» может явиться той организующей основой, которую можно использовать при разработке психологической исторической психологии. Фактор исторического времени способен стать дополнительным измерением для архитектоники внутреннего мира и тем самым способствовать интеграции психологического знания в области исторической психологии.

Отметим, что введение исторического измерения внутреннего мира позволит избежать многих недоразумений. Пока же историческое мышление не проникло глубоко в нашу психологическую науку. Возьмем случайный пример. Классик отечественной психологии, начиная свою книгу о способностях, пишет: «По преданию, записанному Платоном, семь мудрецов Древней Греции, сойдясь в храме Аполлона в Дельфах, написали на нем: „Познай самого себя!“ Это стремление, дошедшее до наших дней, неотделимо от желания познать свои способности и сравнить их со способностями других людей» (Платонов, 1972, с. 7). Однако в VII–VI вв. до новой эры это означало, как мы сейчас понимаем, всего лишь предложение обратиться к Пифии, чтобы узнать ее предсказание, узнать свою судьбу… О самопознании себя и своих качеств можно говорить лишь со времен Сократа, когда появился интерес к внутреннему миру человека. Это была уже другая эпоха, другое мышление… Как представляется, существуют несомненные перспективы развития психологической исторической психологии.

Литература

Бонифатий Михайлович Кедров: очерки, воспоминания, материалы. М.: Наука, 2005.

Журавлев А. Л. Особенности междисциплинарных исследований в современной психологии // Теория и методология психологии: Постнеклассическая перспектива. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2007. С. 15–32.

Историческая психология: предмет, структура и методы. М.: Мос-ГУ, 2004.

Зинченко В. П. Сознание как предмет и дело психологии // Общая психология: Хрестоматия: В 5 т. Т. 1 / Сост. В. А. Мазилов, В. Д. Шадриков, А. А. Костригин. М.: РИД РосНОУ, 2019. С. 848–874.

Историогенез и современное состояние российского менталитета / Отв. ред. В. А. Кольцова, Е. В. Харитонова. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2015.

Историогенез и современное состояние российского менталитета. Вып. 2 / Отв. ред. А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова, Е. Н. Холондович. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2016.

Касавин И. Т. Междисциплинарные исследования в контексте рефлексии и габитуса // Междисциплинарность в науках и философии. М.: ИФ РАН, 2010. С. 15–32.

Кедров Б. М. О синтезе наук // Вопросы философии. 1973. № 3. С. 77–90.

Колчинский Э. И., Лубский А. В., Мининков Н. А., Рябова Л. В., Шкуратов В. А. Проблемы исторической психологии и концептуальной рутины // Политическая концептология. 2016. № 3. С. 266–274.

Кольцова В. А. Историческая психология // Психология: Учебник для гуманитарных вузов / Под ред. В. Н. Дружинина. СПб.: Питер, 1999. С. 507–524.

Кольцова В. А. Особенности проблемной области исторической психологии // Историческая психология: предмет, структура и методы. М.: МосГУ, 2004. С. 12–34.

Королёв А. А., Журавлев А. Л., Кольцова В. А. История и психология: неумолчный диалог: Учеб. пособ. / Под ред. А. А. Королёва. М.: Изд-во МосГУ, 2011.

Мазилов В. А. Теория и метод в психологии. Ярославль: МАПН, 1998.

Мазилов В. А. Ментальность в психологии: новые перспективы // Современные проблемы российской ментальности. СПб.: Астерион, 2005. С. 53–56.

Мазилов В. А. Прогресс на фоне кризиса // Вопросы психологии. 2017а. № 6. С. 107–116.

Мазилов В. А. Методология психологической науки: история и современность. Ярославль: ЯГПУ им. К. Д. Ушинского, 2017б.

Мазилов В. А. De anima: Предмет психологии и границы его постижения // Высшее образование сегодня. 2019. № 6. С. 60–70.

Мазилов В. А. Предмет психологии. Ярославль: Изд-во ЯГПУ им. К. Д. Ушинского, 2020.

Мазилов В. А., Злотникова Т. С. Архетип как код массовой культуры // Психологический журнал. 2017. Т. 38. № 1. С. 135–137.

Морогин В. Г. Антропопсихологические основания ценностно-потребностной диагностики предрасположенности к коррупции. Часть II. «Ценностно-потребностная диагностика человеческих видов, предрасположенных к коррупции» // Вестник по педагогике и психологии Южной Сибири. 2016а. № 3. URL: bulletinpp.esrae.ru/216–1077 (дата обращения: 30.10.2020).

Морогин В. Г. Палеопсихологические основания видовой неоднородности современного человека // Гуманитарные основания социального прогресса: Россия и современность: Сб. статей Международной научно-практической конференции: В 8 ч. Часть 1 / Под ред. В. С. Белгородского, О. В. Кащеева, В. В. Зотова, И. В. Антоненко. М.: ФГБОУ ВО «МГУДТ», 2016б. С. 200–210.

Морогин В. Г., Мазилов В. А. Социальная психология сегодня и палеоантропогенез: есть ли точки соприкосновения // Социальный психолог. 2016. № 2 (32). С. 77–109.

Морогин В. Г., Мазилов В. А. Методологические перспективы палеопсихологической теории антропогенеза Б. Ф. Поршнева // Ярославский педагогический вестник. 2018. № 5. С. 223–234.

Парамонов Г. В. Человек. Язык. Социум. Ярославль: Нюанс, 2002.

Парамонов Г. В. Лингвосоциометрия и ЛСМ-мониторинг. Ярославль: ЯГПУ, 2014.

Платонов К. К. Проблемы способностей. М.: Наука, 1972.

Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории. Проблемы палеопсихологии. М.: Мысль, 1974.

Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории. Проблемы палеопсихологии. М.: Фэри-В, 2006.

Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории. Проблемы палеопсихологии. М.: Трикста – Академический проект, 2013.

Сартр Ж.-П. Проблемы метода. М.: Прогресс, 1993.

Сухарев А. В. Развитие русской ментальности. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2017.

Сухарев А. В. Хаос и космос в ментальности субъекта. М.: Когито-Центр, 2019.

Чиж В. Ф. Научная психология в Германии. СПб.: Унив. тип, 1886.

Шадриков В. Д. Внутренний мир человека. М.: Логос, 2006.

Шадриков В. Д. Способности и одаренность человека. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2019.

Шадриков В. Д., Мазилов В. А. Общая психология: Учебник для академического бакалавриата. М.: Юрайт, 2015.

Шкуратов В. Л. Историческая психология. Ростов-на-Дону: Город N, 1994.

Jung K. G. Die Bedeutung von Konstitution und Vererbung für die Psychologie // Ges. Werke. Bd. 8. 1967. S. 418–423.

Piaget J. The epistemology of interdisciplinary relationship // Interdisciplinarity. Problems of teaching and research in universities. P., 1972. P. 127–139.