Read the book: «Тихий час»

ТИХИЙ ЧАС

Фантастическая повесть о школе, сне и о том, что даже страх можно взять за руку

Часть первая. Как я сюда попал

Глава 1. Мальчик, который никогда не спит

В четвёртом «В» учится двадцать семь человек, и про каждого можно сказать что-нибудь интересное. Про Вовку Титова — что он меняет три зуба на одну жвачку и никогда не прогадывает. Про Настю Ершову — что она умеет шевелить ушами по очереди. Про Дениса Крюкова — что однажды он сказал учительнице «здрасьте» вместо «здравствуйте», и теперь весь класс так делает.

А про Гошу Синицына говорят другое.

Гоша Синицын никогда не спит на уроках. Ни-ког-да.

— Синица не спит, — объяснял Денис всем, кто спрашивал. — Синица заряжается. Он дома ложку к батарее прислоняет и стоит так полчаса. Глаза закрыты, а сам — тюк! — и заряженный.

Класс смеялся. Гоша делал вид, что ему тоже смешно. На самом деле никакой ложки, конечно, не было. Было другое: Гоша боялся засыпать. Не ночью — ночью ещё туда-сюда, с ночником в виде черепахи, которая светит звёздами в потолок. А вот днём… Днём уснуть — это как шагнуть с качелей на ходу: неизвестно куда прилетишь.

— Это потому что в детском саду ты спал на тихом часу и упал с кровати, — говорила мама.

— Я не падал, — бурчал Гоша.

Он и правда не помнил, чтобы падал. Он помнил другое, но про это не рассказывал никому. Он помнил серый свет. Помнил, что все вокруг стояли, как куклы, и не отвечали. И помнил далёкий-далёкий звонок, от которого внутри становилось холодно, будто проглотил сосульку. Ему тогда было пять лет, и взрослые сказали, что это просто сон. «Просто сон» — так и сказали.

Но Гоша-то знал: не похож это был на простой сон. Простые сны цветные и дурацкие. А тот был серый и настоящий, как коридор школы.

Поэтому в четвёртом «В» Гоша считался странным. Он единственный ни разу не прикладывался щекой к парте. Единственный, кто на последнем уроке сидел прямо, как пограничник в дозоре, и держал сам себя за мочки ушей — оттянет и отпустит, оттянет и отпустит. Больно, зато надёжно.

Зато Лена Королёва спала на уроках всегда.

Это была удивительная девочка. Она приходила в школу с подушкой. Не с большой — с маленькой, дорожной, надувной, и клала её в парту вместе с пеналом. Когда начинался третий урок, Лена доставала подушку, укладывала на неё щёку и засыпала так спокойно, будто была у себя дома в воскресенье.

И — вот что самое странное — её почти никогда не будили.

Учителя, которые в начале года громко говорили «Королёва! Немедленно проснись!», к ноябрю почему-то замолкали. Они просто начинали говорить чуть тише. А Мария Петровна, их классная, вообще вела себя непонятно: если замечала, что кто-то засыпает, она прерывалась на полуслове, смотрела на спящего, потом на часы — старые такие, на цепочке, — и… продолжала урок как ни в чём не бывало. Только голос у неё становился другой. Мягкий, как будто она сама себе колыбельную пела.

— Мария Петровна просто добрая, — сказала как-то Настя Ершова.

Но Гоша видел, как однажды в конце такого «тихого» урока Мария Петровна подошла к спящему Денису, постояла над ним, шевеля губами, и тихо-тихо щёлкнула пальцами. Денис дёрнулся, поднял голову и спросил: «А что задали?» — как будто и не спал вовсе.

И Мария Петровна выдохнула. Так, знаете, выдохнула — будто держала-держала тяжёлый портфель и наконец поставила.

Гоша тогда подумал: взрослые что-то знают про сон. Что-то, чего не знают дети.

Он не подозревал, как близко к правде был. И что совсем скоро сам всё узнает — самым худшим из возможных способов.

Всё началось во вторник, после пятого урока.

Гоша стоял у окна и ждал, когда мама закончит разговаривать с Марией Петровной (она всегда задерживалась: «Георгий, вы не могли бы есть в столовой? Он у вас вообще ест?»). За окном шелестел ноябрь. В стекле отражался пустой класс: перевёрнутые на парты стулья, доска с остатками дроби, и в этом отражении — сам Гоша, лохматый, с оттопыренным ухом.

— Синицын, — сказали вдруг сзади.

Гоша обернулся. В дверях стояла Лена Королёва. Одной рукой она держалась за косяк — всегда так делала, будто боялась, что её унесёт. Другой прижимала к себе свою надувную подушку.

— Ты никогда не спишь на уроках, да? — спросила Лена.

— Не-а, — сказал Гоша и сразу насторожился. Обычно после такого вопроса смеются.

— Совсем-совсем никогда?

— Совсем-совсем.

Лена посмотрела на него долгим взглядом — так смотрят на объявление о пропаже собаки, когда собака нашлась.

— Это очень плохо, — сказала она. — И это очень хорошо. Я не решила ещё, как именно.

— В смысле? — спросил Гоша.

Но Лена уже ушла — тихо, как она всё делала. Только подушка мелькнула в коридоре.

А на следующий день, на большой перемене, она подсела к нему за столик в столовой, придвинула к себе его нетронутый компот и сказала:

— Синицын. Мне нужна твоя помощь. Это будет опасно, непонятно и, скорее всего, тебе не понравится.

— А что делать надо? — спросил Гоша, потому что, когда говоришь «нет», с тобой больше не разговаривают интересные люди.

— Тебе надо будет уснуть на уроке, — сказала Лена Королёва. — Один раз. По-настоящему.

И Гоша вдруг почувствовал, как у него холодеют кончики пальцев — точь-в-точь как тогда, в детском саду, когда он услышал далёкий звонок.

Глава 2. Предложение Лены Королёвой

— Нет, — сказал Гоша.

— Я знала, что ты так скажешь, — кивнула Лена. — Поэтому я принесла компот.

— Мой компот?

— Твой. Пей.

Гоша машинально отпил. Компот был из сухофруктов и совершенно не спасал от разговора.

— Зачем мне спать на уроке? — спросил он. — Чтобы надо мной весь класс смеялся? Денис и так говорит, что я заряжаюсь от ложки.

— Не для класса, — сказала Лена. Она огляделась и понизила голос: — Ты знаешь, что такое тихий час?

— Это в детском саду. Когда всех укладывают спать, а кто не спит — тот лежит тихо.

— Правильно, — сказала Лена. — Только это не детский сад придумал. Детский сад просто знает. Есть такое место — Тихий час. Туда попадают все, кто засыпает на уроке. Не вообще все, а… — она наморщила лоб, подбирая слово, — …честно заснувшие. По-настоящему. Не те, кто притворяется, чтобы урок пропустить, а те, кого сон сам забрал.

Гоша посмотрел на неё внимательно. Лена не шутила. У неё даже уши покраснели — она всегда краснела, когда говорила серьёзное.

— И что, ты там была? — спросил он, стараясь, чтобы вышло насмешливо.

— Раз сто, — сказала Лена просто. — Я сплю на уроках с первого класса. Сначала случайно, потом нарочно.

— Нарочно?!

— Тише ты! — Лена дёрнула его за рукав. — Нарочно, потому что там… Ну, знаешь, как бывает: придёшь в новое место — страшно, страшно, а потом привыкаешь. И уже не страшно, а интересно. Там всё серое и тихое, и школа стоит как заколдованная, и люди ходят во сне… И туда нужен провожатый. Мне нужен ты.

— Почему я?

— Потому что ты не должен там быть, — сказала Лена и посмотрела на него так, что Гоше стало не по себе. — Понимаешь, кто засыпает сам — тот во сне и остаётся. Ходит как сонный, видит половину, помнит половину. А я… я научилась просыпаться внутри. Но я там всё равно как гость по приглашению: мне можно далеко не всё. А если привести человека, который спать не должен, — он будет там настоящий. Свободный. Он может то, чего не могу я.

— Например?

— Например, — Лена помедлила, — разбудить застрявших.

Гоша вспомнил серый свет из детского сада. Вспомнил неподвижных кукол-людей. Вспомнил сосульку в животе.

— Нет, — сказал он снова, но уже не так уверенно.

— У меня друг застрял, — тихо сказала Лена. — Толя Белых, он из нашего подъезда, на три года старше. Год назад уснул на алгебре — и не вышел. Лежит теперь дома, спит. Врачи говорят: «Редкий случай, организм отдыхает». А он не отдыхает. Он там. Ходит по школе, бросает в кольцо бумажный мячик и не помнит, кто он. Я прихожу к нему каждый раз, как засыпаю. Говорю с ним. Он не отвечает.

В столовой стало почему-то очень шумно: кто-то уронил поднос, Денис орал, смеясь, а Гоша слышал только, как у него самого колотится сердце.

— А я при чём? — хрипло спросил он.

— При том, что застрявшего может разбудить только тот, у кого голос настоящий, — сказала Лена. — Спящий спящего не услышит. А ты… ты ведь больше всех на свете держишься за бодрствование. Ты вцепился в неё обеими руками, я видела, как ты себя за уши дёргаешь. Значит, внутри Тихого часа ты будешь самый настоящий из всех. Самый громкий. Твой голос долетит куда угодно.

— А если я сам застряну? — спросил Гоша. Вот теперь он задал главный вопрос и сам это понял.

Лена отвела глаза.

— Не застрянешь, — сказала она. — Надо просто успеть до звонка.

— До какого звонка?

— До третьего, — сказала Лена. — В Тихом часе звенит три раза. Первый — далеко, второй — ближе, третий — над самым ухом. Кто не вышел до третьего — остаётся.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Оттуда же, откуда знаю, что спать надо на правой щеке, — буркнула Лена. — Опыт.

Гоша молчал. Он смотрел на свой компот, на плавающую в нём курагу, на Лену, которая вдруг стала совсем не сонной, а очень даже напряжённой. Он думал о двух вещах сразу. Первая: надо отказаться, пойти домой, включить ночник-черепаху и никогда-никогда не спать на уроках. Вторая: если он откажется, то Толя Белых так и будет вечно бросать бумажный мячик в серой пустой школе. И Лена будет ходить к нему раз за разом. И никто ему не поможет. Никто. Кроме мальчика, который боится засыпать.

— Это очень глупо, — сказал Гоша. — Бояться и всё равно лезть.

— Это не глупо, — ответила Лена. — Глупо — это бояться и не знать чего. А ты хотя бы узнаешь.

— А если там правда страшно?

— Там правда страшно, — согласилась Лена честно. — Но там и правда интересно. И потом — я буду рядом. Почти.

Гоша вздохнул так, будто собирался нырнуть с моста.

— Когда?

— В четверг, — сказала Лена. — Шестой урок, литература, после обеда. Самое сонное время во всей школе. Мария Петровна будет читать вслух — это помогает.

— Что делать-то мне?

— Ничего, — сказала Лена. — Просто положи голову на парту и слушай мой голос. Я знаю одну штуку… мою бабушка мне в детстве напевала. Работает безотказно. Пять минут — и ты уже там.

— Пять минут?!

— Ну, по нашим часам, — сказала Лена загадочно. — Там время другое. Там у тебя будет целых три звонка. Это много. Это очень много, Синицын.

Она встала, забрала свою надувную подушку и уже ушла на два шага, когда Гоша окликнул её:

— Лена! А почему ты мне? Мы же почти не разговариваем.

Лена обернулась.

— Потому что ты единственный в классе, кто смотрит на спящих не как на дураков, — сказала она. — Все смеются. А ты — смотришь. Я думала об этом целый год.

И ушла.

А Гоша сидел и смотрел на остывший компот, и почему-то вспоминал, как мама говорила в детском саду: «Ты у нас такой храбрый мальчик». И как он тогда промолчал. Вот сейчас бы тоже промолчать — да поздно.

Глава 3. Пять минут

До четверга Гоша три раза собирался передумать.

В среду утром он даже отрепетировал речь: «Королёва, я человек практичный. Практичные люди в неизвестность не ныряют». Но на большой перемене увидел, как Лена идёт по коридору со своей подушкой под мышкой — одна, тихая, — и речь куда-то делась.

В четверг с утра шёл дождь со снегом. Мама надела на Гошу шарф до самых глаз и сказала, что он у неё бледненький и чтобы он ел в столовой суп. Гоша сидел на литературе и думал: «Вот сейчас Мария Петровна начнёт читать, и всё. Назад дороги нет».

Шестой урок тянулся как жвачка. За окном темнело — в ноябре темнеет рано и обиженно. Мария Петровна читала вслух какую-то старую книгу про мальчика и море. Голос у неё был ровный-ровный, как дорога без поворотов. Половина класса уже лежала на партах. Денис спал, раскрыв рот, и Настя Ершова рисовала у него на щеке усы — он не чувствовал.

Гоша посмотрел на Лену. Лена посмотрела на Гошу и чуть кивнула.

«Ну всё», — подумал Гоша.

Он положил голову на сложенные руки. Парта была твёрдая и холодная — так и надо, говорил он себе, от холодной не уснёшь.

Лена начала петь.

Она пела не вслух — вернее, вслух, но так тихо, что слышно было только ему. Это была странная песня без слов: одни звуки, медленные и тёплые, будто кто-то гладил по голове рукавицей. Под неё хотелось не спать, а… не хотеть. Не хотеть держать спину прямо. Не хотеть контролировать уши. Не хотеть.

«Держись, — сказал себе Гоша и оттянул мочку уха. — Держись…»

Голос Марии Петровны стал ватным. Буквы в книге — он скосил глаза — поплыли и сделались похожи на муравьёв, которые строятся в колонну и уходят на зимовку. Рукавица гладила и гладила. Парта под щекой вдруг перестала быть холодной — она стала тёплой, как мамина рука.

«Я только на секундочку, — подумал Гоша. — Только проверю, мягкая ли…»

И провалился.

* * *

Знаете, как бывает во сне: падаешь — и вздрагиваешь, и снова не спишь. С Гошей произошло наоборот. Он будто падал-падал, а потом мягко сел, как в кресло, и оказалось, что он не спит.

Он лежал щекой на парте. Та же рука под головой. Тот же запах — мел, дерево, чья-то апельсиновая жвачка.

Но всё было не то.

Первым делом Гоша заметил свет. Он был серый. Не как в дождь и не как в сумерки, а как будто из мира аккуратно вынули все краски и оставили только карандашный набросок. Настя Ершова — серая. Денис — серый, и усы у него на щеке тоже серые. Мария Петровна у доски — серая, с поднятой рукой, и указка в руке замерла на середине жеста, как стрекоза, пойманная за крылья.

Замерла.

Гоша поднял голову так резко, что перед глазами поплыло.

Класс стоял неподвижно. Не «все уснули и дышат» неподвижно, а по-настоящему: Настя с занесённым фломастером, Денис с приоткрытым ртом, Вовка Титов в пол-оборота, будто хотел кинуть жвачку и передумал навсегда. Пылинки висели в сером воздухе, как мухи в янтаре. Из окна лился ровный свет без дождя и без снега.

Тишина была такая плотная, что Гоша слышал, как у него внутри стучит.

— Мария… Петровна? — прошептал он.

Никакого ответа.

Он встал. Ноги были ватные. Он обошёл парту и помахал рукой перед лицом Дениса — Денис не моргнул. Перебрался к Насте Ершовой и помахал перед её лицом — Настя не моргнула. Вблизи от неё веяло теплом, живым человеческим теплом, но сама она была тяжёлая и неподвижная, как мебель.

Тогда Гоша сделал то, чего делать не стоило, — но он ведь ещё не знал правил. Он протянул руку, чтобы потрясти Настю за плечо.

И замер. Серая тишина будто подалась к его руке — прислушиваясь, ожидая. Гоша не мог бы объяснить почему, но кожей почувствовал: стоит пальцам её коснуться — и случится что-то необратимое. Такое, что назад уже не отыграешь.

Он убрал руку.

«Ладно, — решил он. — Будем по-старинке. Без рук».

И тут Гоша увидел, что некоторые всё-таки двигаются.

В глубине класса, между рядами, медленно шла Мария Петровна. Совсем не так, как обычно: ноги она переставляла осторожно, на полусогнутых, руки висели вдоль тела, а глаза были закрыты. Она дошла до окна, постояла, повернулась и пошла обратно — как маятник в часах.

«Сомнамбула», — всплыло у Гоши в голове слово из какой-то передачи.

Он бросился к двери. Коридор был такой же серый и такой же застывший: у стены стоял замерший семиклассник с поднятой для броска рукой, на полу лежал мяч, который никогда не долетит, и над всем этим висела тишина — огромная, как спортивный зал.

— Эй! — крикнул Гоша. — Есть тут кто-нибудь?!

Тишина проглотила его крик, даже не поперхнувшись. Эха не было. Звук просто падал на пол и оставался лежать.

Гоша побежал. Он бежал по коридору мимо замерших детей, мимо распахнутых дверей классов, где всё застыло, как на фотографии, и с каждым шагом ему становилось яснее одно очень нехорошее, очень знакомое чувство.

Серый свет. Неподвижные люди. Тишина.

Он это уже видел. Пять лет назад. В детском саду, на тихом часу.

Гоша остановился посреди коридора, и сосулька, которую он проглотил тогда, снова шевельнулась у него в животе.

— Спокойно, — сказал он сам себе дрожащим голосом. — Это сон. Это просто сон. Сейчас я проснусь, и Денис будет ржать, и всё.

Он зажмурился и изо всех сил представил свою комнату, черепаху-ночник, звёзды на потолке. Досчитал до десяти. Открыл глаза.

Серый коридор был на месте.

И тогда из-за поворота, не спеша, вышел кот.