Read the book: «Выписка из журнала маневренных карточек (За период с 04.07.1977 по 17.11.1998)»

© Павел Георгиевич Вишняков

© Фотография на обложке Виталия Мамонтова – «Ара губа – пункт базирования кораблей 130 брплк в эпоху её расцвета».

Адмирал Русаков

Сергей Викторович Русаков стал адмиралом, пройдя долгий и трудный путь. Сын офицера, он пришел в училище со срочной службы, и, по воспоминаниям его одноклассников, отличался от сокурсников серьезностью в отношении к будущей профессии.

На Северном флоте свою службу он начал в 130 бригаде противолодочных кораблей, штурманом скр пр.159, и с первых дней заявил о себе как о будущем командире. Быстро прошел он должность командира БЧ, помощника, затем классы – и вернулся в Ара-губу командиром. Тут я, молодой лейтенант-штурман, с ним и познакомился – благодаря тому качеству, которое доминировало в нем, определяло многие его действия – неравнодушию к людям. Мне он помог в трудный момент жизни – и забыл об этом. А я – нет, и долгие годы нашей совместной службы, а потом и дружбы всегда помнил его участие в моей судьбе.

Это качество никогда не выпирало на фоне целого ряда других свойств его натуры, сформировавших судьбу вице-адмирала – любовь к службе, любовь к кораблям, готовность к неожиданным поворотам в обстановке, морское чувство, стремление к новому, – но именно оно и отличало его от многих и многих командиров и начальников.

Сергей Викторович очень много времени уделял будущему своих офицеров – определял их перспективы, планировал судьбы: этому на специальные классы, а этот пойдет на командные, но попозже… Свои прогнозы он с жаром отстаивал у начальников, умело привлекая для их убеждения политработников и партийные органы.

При том, что внешне он был грубоват, за словом в карман не лез – но и зря не обижал, и через какое-то время испуганный первым выходом в море молодой лейтенант понимал, что не все так плохо, что экзамен не кончился, что нужно постоянно быть готовым к вопросам… Тем более, что чувство юмора Сергея Викторовича никогда не покидало – даже в самых тяжелых ситуациях он умел разрядить обстановку.

Его интерес к судьбам людей, с ним служивших, не пропадал после их ухода на другие должности – он всегда интересовался всеми перипетиями карьер своих подчиненных. Многие, кто служил под его началом, могут вспомнить его телефонный звонок: «Я слышал, что ты там-то напортачил… Значит так, послезавтра будь у меня в штабе бригады…», а потом – в штабе дивизии, штабе флота, флотилии…

Пройдя всю линейку командных должностей на плавающих соединениях Северного флота, послужив активно и очень продуктивно начальником Оргмобуправления штаба СФ, Сергей Викторович вернулся на Кольскую флотилию – сначала начальником штаба, а затем и Командующим. Вернулся в очень тяжелое время – это была низшая точка падения корабельного объединения: в дисциплине личного состава, в технической готовности кораблей и судов, в боевой подготовке соединений… На кораблях царил пессимизм, офицеры утрачивали командные качества, постепенно терялся сам смысл службы, заслонявшийся бытовыми трудностями, нежеланием руководства военного ведомства и страны заниматься вооруженными силами.

Он вспоминал в разговоре со мной, что очень трудно ему было возвратить доверие людей к командованию – но он выбрал правильный путь. Русаков сделал все, чтобы вернуть корабли флотилии в море, и не ошибся: выполнение задач боевой подготовки, а потом боевых служб вернуло уверенность экипажам, офицерам, командирам.

Мне он всегда адмирала Макарова напоминал, девиз «Помни войну» был для него руководством к действию. Он ходил на все выходы в море, причем не на кораблях 1-2 ранга, а на тральщиках, мпк и мрк. Гонял молодых офицеров, учил командиров отходить от причалов и швартоваться, лазил в артустановки для проверки правильности действий при осечках, сидел в постах торпедистов, вымокал насквозь на юте при постановке мин…

И добился своего – ему поверили, в него поверили, ему доверились. Флотилия постепенно «встала на ровный киль», чему способствовало еще и его личное участие в решении вопросов берегового обеспечения, проще говоря – бил он воров по рукам.

Огромное хозяйство – посты на побережье, склады, базы, интенданты, причалы, – здесь была плановая работа, без кавалерийских налетов и расстрельных тачанок.

Особой заботой он окружил в годы своего командования флотилией молодых лейтенантов – не этими дешевыми разговорами «о службе морской, о дружбе большой», а заботой об их становлении. Эта забота выражалась, в том числе, в организации штурманских походов вдоль Мурманского берега – под его командованием и личным руководством проводились астрономические тревоги, изучался театр, приобретались навыки несения вахт… А потом объяснялся с Командующим флотом за потраченное топливо и моторесурс…

Доставалось от него командирам, но перед высшими начальниками он горой за них стоял, отправлял в Академию, жилье выбивал, отпуска организовывал…

Да, вечно он кому-то помогал – квартиру получить в средней полосе, ребенка устроить в Нахимовское… Звонили ему до самого последнего дня: «Товарищ Командующий! С праздником! Помните меня? Помогите, не к кому обратиться…» И он, уже будучи гражданским, шел в военные коридоры, просил, а за себя ни разу не попросил.

Вспоминая адмирала Русакова, можно с уверенностью сказать про его жизнь – долгий и трудный путь в конце концов стал славным путем!

О присяге

День защитника Отечества – день мужчин? Почему этот праздник превращается в День Дарения Носков И Гелей Для Бритья всякому существу мужского пола? Кого надо поздравлять?

Чем отличается защитник Отечества от незащитника? А вот чем – Присягой. Не торжественным обещанием в ЗАГСе, не подпиской о неразглашении или об ответственности за ложные показания, а присягой – публичной клятвой перед строем твоих товарищей, держа оружие в непривычных к нему руках.

Произнеся слова присяги, ты отдаешь свою жизнь своей стране – она заберет ее у тебя, когда это будет необходимо. У тебя все впереди: отслужишь год, два или три – в зависимости от степени тоталитарности твоей страны, – уволишься в запас, женишься, нарожаешь детей, но наступит момент, и Отечество позовет тебя. И ты пойдешь – потому что присягал, и этот жаркий день на плацу снова всплывет в твоей памяти – обнимешь жену и детей, и пойдешь навстречу своей смерти – геройской или не очень, от шальной пули, от глупости командиров, но пойдешь. Потому что присяга, верность ей – долг и слава, забыть про нее, не исполнить – позор и проклятие в памяти поколений.

Поэтому и Власов не может быть героем сопротивления кровавому сталинскому режиму, поэтому и Пеньковский с Гордиевским не борцы, а предатели…

Потому что присяга…

Развенчав былую славу, опошлив подвиги отцов и дедов, рассказывая небылицы про Матросова и молодогвардейцев, загнав праздник Победы в рамки, привычные узколобым мыслителям из Единой России, мы воспитали поколения, которым непонятен смысл очевидных вещей – Боевого знамени части или Андреевского флага,» да разве можно отдать жизнь за кусок цветной материи?!» Можно, ребята, и нужно…

Так и с присягой – принявший её раз, уже не может принять другую, а примет – так грош цена обеим! Присяга как грозовые облака на далеком горизонте летнего ясного дня – ты должен, не забудь!

Из текста современной присяги ушел этот смысл – самопожертвование, нет сейчас и служителя культа рядом – священника с Евангелием, но сакральный смысл присяги, её не повседневная сущность должна быть сохранена.

Принявший присягу – всегда защитник Отечества, а не с 09.00 до 17.00, как предполагает ныне действующий президент. И командир имеет право вызвать тебя на службу даже сегодня, и в отпуск ты будешь ездить поздней осенью – после окончания главных мероприятий боевой подготовки, и на боевых службах ты будешь торчать по 5-6 месяцев, стоя на якоре в заливе Саллум, глядя на опостылевшую египетскую пустыню на горизонте…

Потому что присяга…

Древние греки:

«Я не оскверню этого священного оружия и не покину в рядах моего товарища. Я буду защищать не только то, что свято, но и то, что не свято, как один, так и вместе с другими. Я передам потомкам отечество не униженным или уменьшенным, но возросшим и в положении улучшенном сравнительно с тем, в каком я его наследовал. Я буду почитать решения мудрых. Я буду повиноваться законам, которые были или будут народом приняты, и если кто вздумает нарушить их, я не должен того допускать, и стану защищать их, все равно придется ли мне делать это одному или будут со мною другие. Я буду чтить верования» – Клятва эфеба.

Поздравим принявших присягу! С праздником, защитники Отечества!

Из училищных воспоминаний

После сдачи вступительных экзаменов нас сформировали во взвода и роты – начался курс молодого бойца, который должен был закончиться присягой. Шесть часов занятий ежедневно – уставы, строевая поготовка…

Новенькая роба через некоторое время просолилась до каменного состояния, бакинское солнце жарило нестерпимо. Мы пользовались любой возможностью передохнуть, а уж штатные перерывы в занятиях использовали на все 100: собирались в курилках на аллеях и врали друг другу всякие разности, нагоняя себе социальный авторитет. Естественно, покуривая и поплёвывая – через 5-10 минут в центре курилок наплёвывалась огромная лужа тошнотворного, надо сказать, вида.

Сами же её и убирали – в училище курсантов кроме нас не было и приборка на территории системы была целиком нашим почётным долгом.

И вот – позади присяга, начались занятия… С особым, так сказать, трепетом я ждал физо – никогда я не дружил с конями-козлами, брусьями и турниками. Но я был не одинок: группка будущих олимпийцев столпилась в курилке и уныло обсуждала весьма вероятные перспективы не поехать в зимний отпуск из-за несданного зачёта по физо. Разумеется, покуривая и поплёвывая. В это время в курилку зашёл небольшого роста пружинистый человек в спортивном костюме: «Товарищи курсанты, у воспитанного человека нет слюны…»

Это был Яков Погосович Антонов, преподаватель физо, именно он и гонял последующие четыре годы нас по всяким снарядам, бассейнам, рингам и гирям – почти всё забылось. Но его первая фраза врезалась в память навсегда. Так с тех пор и не плююсь.

Варшавский договор

Сразу за забором училища была маслиновая роща. Звали мы её «пампасы». Выгоравшая уже к середине мая трава, колючки, раскалённые камни – и овцы… Неподалёку располагался пивзавод, на котором за пару яловых ботинок можно было получить ведро пива. Бычки в томате, плавленые сырки, несколько бутылок Агдама/Доляра, гитары – и праздник укомплектован!

Выбирались мы туда группами и/или по одиночке – конспирация. Группа на пивзавод, группа – на обустройство бивуака и костра, группа – к дяде Боре за Агдамом, группа – на охрану и оборону. Всё это дело обставлялось как выход для занятий лошадиным спортом по пересечённой местности – спортивная форма, кеды.

Пойманные на этом самоходе не то, чтобы, очень страдали, но репрессировались в рамках дисциплинарного устава. А командир роты Вржижевский ум имел ехидный и добавлял к нарядам и выговорам некоторые обидные и смешные поручения, которые надолго были пищей для остроумия однокашников и младших командиров. Так что, старались не попадаться…

Капитан 1 ранга Варганов, замначфака по политчасти, участник войны, грузный, с красной мордой, потевший на бакинском солнце непрерывно, был постоянным участником этих маёвок – он неутомимо выходил на поиски нарушителей дисциплины и распорядка дня. Бедный старик! – неужели ему было невдомёк, что хруст кустов, сквозь которые он продирался словно танк, и громкое дыхание с кашлем, отфыркиванием и чуфыкиванием сообщали о его приближении лучше любой сирены.

Иногда, впрочем, ему удавалось приблизиться на дистанцию уверенного опознавания: «Атас!» – и курсанты не разбирая дороги несутся кто куда. «Стоять! Стоять!» – куда там, попробуй догони… Однажды в одной из таких компаний он разглядел своего внучатого племянника, носившего ту же фамилию, и его вопль: «Варганов! Стой, подлец, я тебя узнал!», вошёл в анналы.

Ну, вот так или очень похоже и начинала свой отдых в «пампасах» команда, состоявшая из членов клуба интернациональной дружбы – курсантов 14Б роты и гдр-овских немцев, обучавшихся военному делу на третьем факультете. Перед немцами в грязь лицом падать не хотелось, поэтому напряглись, и Доляр заменили водкой, да и колбаски подкупили, на костре пожарить. О музыкальном сопровождении не парились – немцы постоянно привозили в систему все музыкальные новости, вот и сейчас на кассетничке голосила группа «Чингисхан», вошедшая в моду совсем недавно и заполонившая все дискотеки.

Пока разжигали костёр, раскладывали на газетке харчи – пропустили по первой, а уже через часок-полтора озабоченный Володя Ребрунов начал осматриваться: где бы взять ещё… Проблема заключалась в том, что на календаре было 9 мая, и Зых был заполонён патрулями – в магазин не проскочить. Оставался пивзавод – и туда немедля были высланы гонцы, среди которых был и я.

Это была не моя компания, ребята на два года старше нас, в нашей роте они исполняли старшинские должности, но Ребрунов и Русаков были мои земляки, кураторы, так сказать, вот и позвали с собой…

Вернувшись с пивом, мы были встречены радостными возгласами заждавшихся страждущих. Разлили пива, чокнулись, отхлебнули, и тут один немец, скривившись, сплюнул в сторону. «Что случилось?» – участливо потянулись к нему собутыльники. Он, усмехнувшись, кивнул в сторону кассетника, из которого бодренько звучало: «Москау! Москау!», и что-то сказал по немецки. Немцы заулыбались, и кто-то из них озвучил: «Пиво-то могло быть и получше!» …

Участников драки с обеих сторон было примерно равное количество – человек по 8-10. Политес соблюдался – ни ножей, ни камней, ни нунчаков, очень популярных тогда. Немцы пытались сформировать каре, но Вова Ребрунов всё время оказывался в самой середине их боевого порядка, и им приходилось драться атомарно…

Мне достался брат по оружию настоящего прусского типа – высокий, горбоносый, светловолосый и сероглазый, надо сказать, что перепало мне от него основательно, рёбра болели месяца полтора. Я, правда, тоже в долгу не остался – с неделю он встречался мне на училищных аллеях с подозрительно большим распухшим ухом и бланшем под глазом.

Через какое-то время всё кончилось – уставшие, в крови, мы старались отдышаться, не глядя друг на друга, у Русакова на месте носа быстро расла красно-синяя гуля, Ребрунов недоверчиво глядел на выбитый зуб, держа его на ладони, двое немцев махали майкой перед лицом лежащего навзничь рыжего ганса, того самого, глупо пошутившего.

«Эх вы, суки, – сказал Ребрунов, – сегодня ж 9 мая, у меня дед на фронте погиб… Пошли, ребята».

Такие дела.

О страхе

Недавно Россия2 показала фильм о легководолазной подготовке в ВМФ. Я вспомнил свой училищный опыт в этом чрезвычайно романтичном деле.

Полигон был расположен неподалёку от УК-1 – главного корпуса системы, – и включал в себя колокол, закрепленный в нижней части башни для всплытия, имевшей высоту 9 метров, а в маленьком здании неподалёку располагались торпедные аппараты, из которых осуществлялся выход в небольшой бассейн.

Вся подготовка свелась, в-общем-то, к освоению ИСП-60 и ИДА-59. Ничего из того, что сейчас называют дайвингом, не было, хотя мичмана, обеспечивающие всплытие из-под колокола были в аквалангах.

Шёл второй курс, и ЛВД был настоящим морским предметом, возвращавшим самоуважение – после опостылевших лекций по матану безумно умного Бубутейшвили, зубодробительных ОРЭ и ОЭТ, – и по своей значимости для нас шёл наравне с навигацией и мореходной астрономией. Мне – недавнему ботану-отличнику, как бы теперь сказали, – было очень приятно чувствовать себя равным в этом деле со своими однокашниками, и я с удовольствием залезал в резиновый комбинезон, заворачивал фартук, накручивал марку из резинового жгута… Мы передавали друг другу ценные советы, например: чтобы стёкла не запотевали, надо натереть их мылом, запоминали сигналы перестукивания, смеялись, когда при первом погружении большинство из нас забыли открыть клапаны для стравливания воздуха, костюмы надулись и вынесли на поверхность раздутых оранжевых снеговиков.

Выход из колокола и свободное всплытие прошли ровно. Встречавший нас на площадке мичман ловко ловил всплывавшего сильным хлопком ладонью по башке, тормозя стремительное движение наверх, которое в противном случае могло привести с слишком сильному выныриванию, заваливанию набок и удару головой о бортик.

Первые опыты успешны, и мы начали относиться к этим занятиям без пиетета, теряя чувство нового. Очередным этапом был выход из торпедных аппаратов – это были штатные 533-мм ТА, снабжённые иллюминаторами для наблюдения за подопытными. В него помещаются три человека, снабженные металлическими кольцами для подачи сигналов о самочувствии и готовности к работе.

Что ж, пошли – я оказался средним, а торпедный аппарат узким и неудобным, кольцевые ребра жёсткости тормозили движение вперёд, которое и так было небыстрым. Локти согнутых рук прижаты к корпусу, ползёшь в час по чайной ложке, жарко, глаза заливает пот, дыхание всё громче – и вот я уже ничего не слышу, кроме своих вдох-выдохов, и не вижу – глаза слезятся… Упёрся головой в подошвы первого, когда же начнём, пора!

Но нет, аппарат не заполнен водой, а у меня уже затекла шея, руки, в правой ладони кольцо, частая дробь по корпусу – сигнал тревоги, я задыхаюсь, кажется, а правильно ли я всё сделал, а маховик повернул? нет, не повернул, он у меня на атмосферу! сейчас пойдёт вода, заполнит аппарат, я задохнусь, ведь я же средний, сразу выскочить не удастся, первому и третьему хорошо – у них крышки рядом, кремальеры повернут и вытащат, а я здесь пока враскоряку буду торчать сто раз захлебнусь…

Паника, в которую превратился маленький страх, захватывала всё моё существо – я снова почувствовал себя школьником, идущим через тёмный ликинский лес. Понадобилось серьёзное усилие воли, чтобы сбросить с себя липкую пелену страха – маховик у меня повёрнут правильно! мичман-инструктор меня осмотрел! и Паша Шамрай тоже осмотрел! и по плечу похлопал! Лежи и не дёргайся, сраму не оберёшься…

Страх ещё скулил где-то в глубине души, давая о себе знать холодком в животе, но паника пропала – и я услышал стуки-команды. Рука на автомате отстучала ответ, вокруг заструилась вода – когда она дошла до стёкол маски, снова поднялась волна позорного ужаса, но тут же улеглась, а тут впереди забрезжил свет. Это отдраили переднюю крышку, а дальше всё прошло по плану – всплытие в объятия инструктора, подъём по трапу, переодевание, перекур в курилке – без травли и лишних слов…

Но этот опыт не стал привычкой – и ещё много раз мне приходилось бороться со страхом, с этой волной животного ужаса, отшибающего мозги, и каждый раз преодолевать его в самый последний момент.

Романтика

Помню, как к третьему курсу всё пропало – и первое возбуждение от занятий ТУЖК, и мечтания о будущей службе, и радости от того, что потолок – это подволок, а пол – палуба… – всё пропало.

Учёба превратилась в рутину – навигация стала называться математическим обеспечением навигационных измерений, навигационные приборы и системы с шаманскими плясками у дефлектора Колонга плавно перетекли в изучение фазовых и импульсно-фазовых РНС с зубодробительными схемами приёмоиндикаторов, позади были курс легководолазного дела, морская практика – предметы, которые, как я сейчас понимаю, должны изучаться и повторяться все пять лет обучения…

Грин со своими Зурбаганами-Лиссами не вдохновлял, Платов навяз в зубах, после двух практик на кораблях песня «Экипаж – одна семья» вызывала идиосинкразию – будущая служба представлялась работой санитаром в дурдоме с ненормированным рабочим днём, негарантированными выходными и отпуском в месяце июбре…

Что я здесь делаю? – этот вопрос всё чаще стал звучать в моей голове, – учился бы сейчас в Москве, вот, если уволиться под зиму, то к июлю-августу уже дома окажешься…

И вдруг в один прекрасный день над дверями в училищные корпуса появились добротно изготовленные вывески. До сих пор помню – синего цвета, а на них написанные жёлтой краской, аккуратным шрифтом, древние выражения о море и моряках.

Там были (по латыни и по русски): «Navigare est vivare» – «Плавать – значит жить», «Navigāre necesse est, vivere non est necesse» – «Плавать по морю необходимо, жить не необходимо», там была и знаменитая геродотовская – о живых, о мёртвых и о тех, кто в море…

Их было много, их не снимали, они бросались в глаза, на фоне призывов крепить обороноспособность, учиться военному делу, ходить походами, изучать решения и претворять их в жизнь они были явно чужеродными, не из этого времени. Но никто их не снимал.

От них повеяло Арго и Одиссеем, Магелланом и Колумбом, Дрейком и Ушаковым – романтика вернулась в наши ротные помещения и учебные корпуса!

Чья это была идея – до сих пор не знаю. Но этот человек был великий педагог.

Романтика моря с тех пор не покидала меня – иногда скрывалась в служебной рутине, но не пропадала никогда, возвращаясь криком чайки, видом тропического звёздного неба, красотой полярного сияния, белой совой на РБУ, невесть откуда взявшейся в центре Баренцева моря…

О бликах

На самом деле море я первый раз по настоящему увидел в 78-м году, на первой балтийской корабельной практике. Каспий морем не назовёшь (простите, каспийцы!), а до этого как-то не складывалось…

Но красота моря впервые открылась мне через год – в походе вокруг Европы, в Эгейском море. Необыкновенная голубизна и прозрачность, сменяющиеся ежесекундно образы на колеблющейся поверхности, барашки на гребнях волн – становилась понятной любовь древних греков к этой стихии.

Дежурили мы по камбузу – посуда, приборка, жир на тарелках, грязь, запахи соответствующие. И вот понесли мы с напарником мусор выбрасывать. Не особо разбираясь где наветреная, где подветренная стороны, вываливали лагуны за борт, вот дошла очередь и до батареи пустых консервных банок из-под варёной картошки. Набрали полны коробки и понесли, а выбрасывать почему-то стали по одной, а не скопом.

И вот тут я увидел этот свет из голубой глубины – банки погружались медленно-медленно, свет Солнца отражался от них, а в толще воды этот свет давал необычайные блики и ореолы. Банки уходили в глубину, и каждая играла свою световую мелодию в окружении необычайно чистой голубой воды, такой голубой, такой прозрачной…

Долго мы стояли у лееров и смотрели на исчезающую красоту, пока камбузный мичман не вылетел на палубу и, двумя словами нагадив нам в души, вернул нас в реальность.

Помнилась эта картин долго. И забылась – больше, чем на 10 лет…

…

Боевуя службу в 93-м году мы несли тремя кораблями – с СФ «Ленком» и «Бессменный, а с Балтики – «Дружный», у которого в плане БС был пункт, вызывавший если не жгучую, то вполне реальную зависть: официальный заход в Кадис. Нам, северянам, ничего подобного в плановом порядке не грозило, впереди маячила только Арабия (Тартус, конечно), поэтому решение Главкома пойти на Ленкоме в Стамбул вызвало среди экипажа нездоровый ажиотаж.

Комбриг Жаринов, обеспокоенный эмоциональным состоянием корабельной семьи, для начала закрутил гайки, поставив над каждым бычком флагманского офицера, и обозначив прямую зависимость между благополучием штабных и результатами визита. Но грех было жаловаться на корабельных – старались изо всех сил, и Жаринов, успокоившись по поводу покраски, прокладки и прочей рутины, решил лично заняться подготовкой парадного расчёта. Для начала из арсенала вынулись палаши…

Срамнее этих палашей плац-парады не видели – даже в увольнение с ними было стыдно идти. Перевязи выцветшие и драные, медь облезлая… «Бессменный», получив информацию о необходимости готовить свои палаши, впал в радиомолчание. Вдоволь поорав и плюнув в трупы командира БЧ-2 и старпома, имевшего рогатое прошлое, Жаринов вызвал на связь командира «Дружного» и, намекнув на возможность повышения оценки за боевую с «удовлетворительно» до «удовлетворительно с плюсом», приказал готовить смотровое холодное оружие. «Дружный» готовили к визиту и палаши на нём были с иголочки.

Меня вся эта парадно-смотровая суета не волновала ни на йоту. Штурманская служба «Ленкома» была вполне себе удовлетворительной на момент выхода из базы, но сейчас я попытался взглянуть на неё глазами Главного штурмана ВМФ Алексина (грозился прибыть в персональной телеграмме!) – и пришёл в ужас!

Из десятка исправных и повереных секудомеров в строю не оказалось ни одного! А как же служба времени, Скрипниченко – орал я, – как ваши рулевые часы проверяют, а? Может, вообще не проверяют?! И не надо мне тыкать в нос ваши CASIO, по ПШСу 34-му положено с секундомером? Вот и ходите с секундомерами! А барометр, ну-ка, покажите мне барометр, что значит неисправен? Вы каменное лицо жене своей показывайте, что вы стоите, воды в рот набрав? Не набрав?! А что ж тогда – жопой пятачок сжимаете?! Не сжимаете?… Поорать я тоже мог, да.

В самый разгар этих прыжков в ширину голос подал мой любимчик – КЭНГ лейтенант Гаврилюк, закончивший Каспийское училище в последнем выпуске. Знал, прощелыга, мою приязнь к нему: «Та-а-ащ, может на Дружном возьмём? Сейчас туда катер за палашами пойдёт?» Посверкав глазами для острастки, я вызвал на связь штурмана «Дружного». Но парень оказался кремень – не дам, но после уговоров смилостивился – дам, но под расписку, с оформлением накладных и корабельной печатью.

Гаврилюка и отправили: и за палашами, и за секундомерами с барометром. Печать, правда, командир ему не доверил – мичман-секретчик с важным видом запрыгнул в катер с опечатанным портфелем.

К моменту возвращения барказа разгулялся бриз. Пошли барашки, и подошедший к трапу барказ ощутимо болтало. Гаврилюк, стоящий на планшире, являл собой вид настоящего маремана – опустил ремешок на тропической пилотке и стоически терпел брызги по физиономии. 3 палаша он держал под мышкой, намотав портупеи на себя. Барказ раскачивало, крюковые выбирали момент, чтобы зацепиться отпорниками за площадку трапа, но младший штурман решил доиграть свою роль морского волка – и прыгнул! В этот момент волной барказ и трап развело и лейтенант оказался в воде. Из нагрудного кармана у него выскакивают два секундомера, он пытается их схватить, конечно! И в этот момент палаши плавно выскальзывают из ножен и отправляются за секундомерами…

Долго мы наблюдали проблески уходящих на глубину 150 метров секундомеров, иногда водное пространство рядом с ними пронизывали сверкающие молнии – «Палаши,» – вздыхал рядом со мной Сашка Матушкин, старпом «Ленкома», «Да, красиво,» – поддакивал ему я…

Списывали потом всё это барахло, объяснительные писали. Но красоты необыкновенной было это зрелище, уж поверьте…

Такие дела.

О картошке

Вот иногда вспомнится что-то, и давняя досада проснётся и никак не успокоится.

Наряд на картошку – по графику выходили все взвода с 1 по 3 курс, ну, 2-3 раза в семестр. Как водится – в ночь, магнитофон ротный с собой с полным правом, ну, и под занавес себе противень картошечки нажарим.

Возвращались в роту часам к 2-3, а с утра по распорядку дня.

В хозпомещении была машина для чистки – вращающийся на электроприводе барабан с шершавыми стенками. Работала на моей памяти один раз, полночи после неё глазки выковыривали. Так что – ножиками, товарищи курсанты, ножиками! Дежурный по камбузу выдавал эти самые ножики – обычные столовые, со скруглённым острием, тупые до абсолютного состояния.

Помнится, первые разы просили: товарищ мичман, может, наждак есть, поточим? Нет, говорит, такими чистите. Так и чистили, а позже уже какие-то свои приносили, вплоть до бабочек.

Так я потом поинтересовался у начфака (приборщиком был в его кабинете) – в чём сложность поточить-то? А в том, говорит, товарищ Вишняков, что столовыми ножами вы точно друг друга не порежете, а острыми – запросто. А в караул автоматы с боекомплектом зачем выдают, спросил я, постреляем же друга друга. Начфак побагровел и вежливо сказал: пошёл вон за командиром роты.

Тот, когда вернулся от него, поставил меня перед строем и минут десять пророчил мне тяжёлую флотскую судьбу, если я не перестану следить за языком, или пока не найдётся начальник, который мне его подрежет. «Но это буду не я, Паша, – закончил он, – я-то в тебе души не чаю. Да, и к начфаку ты больше не ходи, у него теперь другой приборщик…»

Я себе для картошки купил в хозмаге спецприспособу за 13 коп, и проблем не было.

Но до сих пор удивлён – ну, боитесь вы ножей острых, так купите эти приспособы, штук сорок, и выдавайте на наряд, с ними же и быстрее, и шкурка толщиной с тетрадный лист, а не с палец…

Нет ответа.

Такие дела.

О верблюдах

Возвращались мы с практики – дальнего похода вокруг Европы. Второй курс, который уже третий – это, я вам доложу, те ещё ребята… Управлять ими трудно, контролировать практически невозможно, а когда ВОСО объявляет, что в Баку из Питера мы поедем не через Москву (там Олимпиада шла вовсю), а через Астрахань – и теоретически невозможно.

Две роты курсантов Каспийского училища, заняв четыре плацкартных вагона в середине состава, разорвали поезд «Ленинград – Астрахань», прекратив сообщение между вагонами-некомбатантами, которое осуществлялось только на остановках. Москву объехали по кольцевой дороге, проследовав через станцию «Дулёво» – обидно было до слёз, вот он, дом родной… Но скоро забылось – поездка была насыщенной и по части попеть под гитару, и по части выпить-закусить.

Вот в таком беспробудном состоянии мы и оказались в Астрахани, где нас никто не ждал. Начальники долго ходили к местному коменданту, пытаясь выбить ходя бы полтора вагона под нашу перевозку, а мы расползались по окрестностям в поисках приключений – успешных, надо отметить. И скоро патрули начали приводить в комендатуру станции расхристанных курсантов в разных степенях опьянения, число нарушителей росло и, когда оно перевалило за второй десяток, комендант понял смысл угрозы, прозвучавшей в словах нашего командира роты: «Ну, ладно… Сам себе могилу роешь» Конечно, можно было вызвать на подмогу гарнизонную комендатуру, но комендант решил разрулить ситуацию одним ударом.

Он лично отправился на поиски вагона. Надо было видеть его торжество! – он нашёл ДВА пустых вагона, и по его подсчётам их должно было хватить на 180 человек.

Хватило, конечно – наши командиры тоже были не дураки и настаивать на соблюдении «Наставления о воинских перевозках» в обстановке трогательного единения военно-морского флота с народом, не жалевшим портвейна, чтобы приветить молодых ребят, они не решились.

Загрузились, заняв все третьи полки, настелив матрасы в проходах вагонов, которые прицепили к поезду «Астрахань-Махачкала». Возраст вагона, в котором ехала наша рота, угадывался приблизительно – грязью было покрыто всё. Не работали раковины, не было слива, но самое главное – не открывались окна, забитые гвоздями. Но мы не успели вспотеть – поезд резко остановился, едва выехав за пределы городской черты, и толпа курсантов высыпала на пути.

В голове состава виднелись люди, вскоре появился милицейский уазик. Разведка доложила о сбитой поездом корове, возмущении местных крестьян и путях, перекрытых ими до получения полной сатисфакции за животину.

И в это время кто-то разглядел в непосредственной близости верблюда. Корабль пустыни жевал какие-то растения буро-серого цвета, горбы висели на боку. Окружив дромадера, будущие лейтенанты начали вспоминать «Джентльменов удачи», постепенно сближаясь с объектом насмешек, попихивая его хворостинами в бока.

И вдруг я вижу (а я был у него на кормовых курсовых углах), как хвост верблюда (размером примерно в два кулака) поднимается, из-под него прорисовывается примерно четырёх-пятидюймовое жерло, наполненное продуктом жизнедеятельности…

Я сделал несколько шагов назад, и тут бахнуло! Негромко, но с хорошо видимым аэрозольным облаком и неплохим накрытием окружающих. Крик, шум, гам – верблюд неторопливо начинает движение сквозь поражённых биологическим оружием курсантов, ещё не до конца поверивших, что этот запах с ними надолго.

Практически на каждого из участников этого сафари попало по нескольку весомых порций продукции. Чисть – не чисть: вонь не отступала, воды в вагоне не было…

До Махачкалы мы доехали живыми только потому, что выломали две рамы, а там уж, на берегу Каспийского моря, отстирались, ожидая очередной оказии до Баку…

Такие дела.

О воспитании курсантов

– Ну, что вы здесь сидите? Отпускают вас на все четыре стороны, а они в роте сидят, в праздничный день. Дебилы какие-то… Что, некуда пойти что-ли? Практически выпускники, а в городе так базы и нет? …

Это небольшой кусочек из монолога нашего командира роты Вржижевского, за глаза Казика. Монолог произносился на фоне унылого шарканья по плацу – неуволившиеся остатки 14Б роты двигались на обед. Из 7 шаркавших четверо заступали в наряд, так что Стас, Чича и я могли смело все эти диатрибы отнести к себе.

Досада командира вполне объяснялась – в 16 заканчивалось его старшинство на факультете, и он отправлялся домой, а здесь оставалось трое нестреноженных половозрелых и неоднократно замеченных в употреблении бойцов…

– Товарищ командир, да некуда пойти, – заныл Чича, – нигде никто не ждёт нас, альбатросов, скитальцев морей…

– Ага, никто не ждёт, – саркастически отреагировал командир, – девушек своих нигде сводить вместе не надо, по пьяни болтать не надо много, глядишь – и подождут.

– Чего уж теперь, – философски вздохнул высокий черноволосый красавец Чича, – поезд ушёл, рельсы разобраны.

– А у вас какие планы на вечер, товарищ командир? – набрался наглости будущий доктор военных наук и доцент Иванов.

– Какие планы, какие планы… Светка в гости уехала на Баилов, вернётся поздно, включу телевизор, выпью рюмочку коньячку…

– Так мы к вам подрулим, – черт в очередной раз дёрнул меня за язык.

– Ну, подруливайте-подруливайте…

Похоже, что чёрт не одного меня дёрнул, потому что через пару часов мы уже звонили в дверь квартиры командира, придерживая две бутылки коньяка и лимоны под полурасстёгнутыми шинелями. «А, припёрлись, – ничуть не удивившись, командир пропустил нас в узенький коридорчик, – разоблачайтесь, проходите».

И мы прошли. Поставили две бутылки коньяка на стол. Командир хмыкнул:

«Картошку надо жарить, пошли чистить».

…

Светка заглянула в дверь залы, заулыбалась: «Привет, ребята. Владик, на минуточку?»

…

– Так, ребята. Командир отдыхает, а вам нужно двигать в училище. Вы в книгу увольняемых записались? Нет? Хорошо. Только аккуратно, через пампасы – иначе командира подведёте».

Надо ли говорить, что аккуратнее нашей троицы никто в училище из самохода не возвращался – ниндзя перемахнули через забор в районе бассейна и, помахивая черными крыльями шинелей, ввалились в роту, благополучно избегнув встречи с дежурной службой училища.

И никогда командир не вспоминал нам этот случай, и мы особенно не болтали.

А я эту ситуацию вспомнил уже старшим лейтенантом, придя во вновь полученную квартиру в Видяеве, где три моих доверенных моряка делали ремонт. Ну, или обмывали его – и я знал, как поступить с безжизненными телами.

Общевоинские уставы

«Товарищи курсанты! – подполковник Пефтиев, преподаватель кафедры тактики морской пехоты, грозно всматривался в наши лица, – Уставы – закон жизни воина! А законы нужно знать и выполнять!» На его шишковатой голове фуражка всегда занимала какое-то удивительное положение, придавая ему вид угрожающий и лихой.

«Служи по уставу – завоюешь честь и славу!» – вторил ему начальник этой кафедры полковник Конопельченко, с наслаждением проговаривавший фрикативное «Г». видимо, с таким же удовольствием некоторые училищные преподаватели грассировали.

«О, воин, службою живущий! Читай устав на сон грядущий…» – запомните на всю жизнь это суворовское стихотворение, товарищи курсанты,» – подполковник Жиляев, интеллигентного вида офицер в очёчках с тонкой золотой оправой, обладавший глоткой аки иерихонская труба и неисчерпаемым запасом окопных неологизмов.

Между прочим, Устав внутренней службы, Устав Гарнизонной и караульной службы и Дисциплинарный устав в советское время вводились Указами Президиума Верховного Совета СССР, а нынешние редакции объявлены Указом Президента России. Среди общевоинских уставов только Строевой устав введён приказом Министра обороны.

И именно подполковник Жиляев объяснил мне-первокурснику почему: «Первые три устава ограничивают права советского человека, предусмотренные Конституцией, вплоть до временного лишения его свободы без суда и следствия. Вот почему, товарищ курсант. Что строевой устав? А строевой устав – это приказ Министра обороны! И это больше, чем закон!»

Вспомнил этих людей, пересматривая училищные фотки, на которые они попали случайно, никто и никогда не хотел с ними фотографироваться – придиры и уставники: «как стоите», «поправьте головной убор», «бляха зеленью заросла»… Единственную свою четвёрку за всю учёбу я получил первокурсником – на экзаминированном зачёте по ТМП.

Уже на 4-м курсе меня вызвал к себе Кутафин: «Ты красный диплом-то получать собираешься? Всё равно? Тебе всё равно? А нам с твоим дедом вот не всё равно! Шагом марш к полковникам пересдавать, смотри, проверю!» Кутафин был замначфака по учебной части, имел прозвище Жаконя и переменчивый нрав. Один из его зятьёв был штурманом на лодке 641Б проекта в 4 эскпл и месяц назад погиб при столкновении её с торпедоловом.

Пересдавал я долго, но вывалившись с кафедры вдруг понял, что львиную долю времени заняла строевая тренировка – офицеры морской пехоты обрадовались добровольно пришедшему к ним курсанту четвертого курса с высочайшим самомнение и оттянулись на мне по полной: «выйдите, заправьтесь и снова войдите,» «кто вас учил так руку держать при отдании чести,» «а стриглись вы когда»… А учебных вопросов и не было, если не считать таковым требование перечислить последовательность воинских подразделений от взвода до армии и ничего не пропустить. И только на выпуске Жаконя мне сказал, что он к моему приходу уже договорился с «чёрными полковниками» обо всём…

Штурман крейсера Жданов

Штурман крейсера Жданов Ренат Наилович Сабиров внешностью напоминал актёра Леонова. Но и корабельная кликуха у него была Шерхан, и повадки у него были тигриные – ходил тихо, появлялся неожиданно, тяжёлые двери умудрялся закрывать без характерного лязга. Что позволяло ему вносить в безмятежную обстановку нашей с Женей Погорлюком преддипломной стажировки элементы неожиданности и избыточной нервозности: «Чем заняты, студенты? Дохнете? А как же астрономия, а корректура как? И совесть, совесть не беспокоит вас, а? Капитан-лейтенант, целый капитан-лейтенант поручил вам решение задач по Солнцу, а вы? Корабль готовится на боевую службу, в Средиземное море, а у штурмана по вашей вине не выполнен норматив решения астрономических задач? И у младшего штурмана тоже… А ведь ещё звёзды ждут вас, сколько у нас навигационных звёзд, а? Не помните, понятно… И звёздный глобус тоже не помните, конечно. Ну, зачем нам глобус, у нас впереди навигационные комплексы – Тоболы, Медведицы с Симфониями, а тут глобусы, секстаны…»

Ренат постепенно ярился, и мы перестали ухмыляться, а уж когда он затянул своё любимое «у меня двое дочек, жена третьим беременна», то вскочили с дивана и начали шуршать ВАСами и МАЕ – в этом состоянии он мог и в ухо зарядить.

Выпускник нашего училища 1974 года, обладатель реденькой рыжей шевелюры капитан-лейтенант Сабиров был отличным штурманом, был на хорошем счету у командования, и был одним из главных кандидатов на заветную береговую должность в севастопольской гидрографии. На книжной полке в его каюте стояла семейная фотография – женщины в количестве 3-х единиц глядели прямо в объектив, а глава семейства явно прятал глаза, стыдясь своей неспособности стукнуть кулаком и обеспечить жилищные условия и иные функционалы главы семьи, зависящие от частоты и продолжительности сходов на берег. Так что должность в гидрографии должна была, в том числе, разрешить и застарелые семейные проблемы, раз и навсегда закрепив неустойчивый авторитет главы семейства на недосягаемой для критики высоте. Шерхан, да-с…

…

Штурманская рубка заполнилась проверяющими, от капразов рябило в глазах, флагманский штурман ЧФ с любовью глядел на Сабирова – этот рыжий татарин ни разу не подводил его, вот и сейчас Ренатик разложил на столе образцово-показательную документацию, бирочки сияли белизной, шрифт на них пленял своей «однообразной красивостью», журналы, коих ведётся бесчисленное количество, были в меру засалены, прошнурованы и пронумерованы…

А Ренат Наилыч, соблюдя политес и продемонстрировав безграничное уважение к проверяющим, бочком пробрался к тощему старлею, затерявшемуся на входе: «Товарищ старший лейтенант! Командир БЧ-1 капитан-лейтенант Сабиров!» Тот покраснел от неожиданности и прошептал едва слышно: «Старший лейтенант ш-ш-ш…»

Через некоторое время Шерхан прошипел нам с Женей: «За этого старлея мне персонально ответите. Хвостом за ним, всё записывайте, что говорит, на всё отвечайте «есть, устраним», и только по званию, поняли? Борзота каспийская…» Так мы и делали – хвостом за ним ходили, ЗКШ наготове, есть-так-точно-никак нет.

Старлей повеселел, голос прорезался: «А где тут курят?» Покурили – он из гидрометеослужбы флота оказался, пиджак питерский, начальник ГМС флота его проинструктировал, что и как надо смотреть и спуску не давать. «А приём прогнозов налажен у вас? – А как же.

А факсимильные карты от кого принимаете? – От Неаполя (первое, что пришло на ум)!

А на психрометре у вас заводная пружина сломана! – Так у нас другой есть, этот забыли убрать!

А штурман у вас уважительный какой, представился мне…

В-общем, когда Ренатик выкроил для этого старлея десять минут, тот доложился, что есть несущественные замечания, но боевая часть один к выходу на боевую службу по линии гидрометеослужбы готова. И повторил этот доклад на разборе.

Окончательно мы всё поняли, когда вечером сидели в штурманской:

«Ренат Наилыч, чего это вы перед этим пиджаком навытяжку, он вообще не в курсе же?»

«Дураки вы сопливые, вот что. Мал клоп да вонюч. А я перед ним во фрунт, ему же приятно… Зато теперь боевую отходим, а там и в гидрографию, заявки на карты подписывать от таких, как вы, бестолочей»

Химики вагон сожгли

В нашем училище было 4 факультета. 1-й – штурманский, командный, 2-й – химический, инженерный, и два иностранных: 3-й – страны соцлагеря, а 4-й – движение неприсоединения и примкнувшие…

Иностранцы жили наособь, без заборов, конечно, но наособь – и территория у них была своя, общих лекций/занятий у нас с ними не было, да и интересов тоже. Подраться с местными, если только, сообща – в этом деле нас всегда активно поддерживали кубинцы, слёту ввязывавшиеся в любую стычку, если в ней участвовали советские курсанты.

Два советских факультета вели между собой незримую, но явную борьбу за первенство. Ещё на этапе абитуры – к поступавшим на 2-й фак отношение было сочувственным и жалостливым: «Не повезло ребятам, да». Химикам вешались всякие прозвища – химьё, дусты, пробирки, – со штурманами в этом смысле посложнее, кроме частушки про пуд бумаги я так ничего и не услышал про себя и своих коллег… Много было всяких нюансиков во взаимоотношениях факультетов. Ну вот, например – переход строем по плацу в столовую, Мы выходили на середину плаца перпендикулярно к генеральному направлению движения, когда по этому направлению уже шли роты химиков. И довольно часто строи не расходились, а сталкивались – к явному удовольствию участников, до мордобоя дело не доходило, так, попихаемся… Предмет гордости – «Химью дорогу подрезали» или «Штурманам этим оборзевшим строй разорвали, видел, как они там топтались, гыгыгы…»

В училищном фольклоре химики занимали место кадета Биглера, а руководство их факультета впрямую соответствовало нетленным образам поручика Лукаша и фельдкурата Каца. Да разве можно серьёзно сравнивать наших и химических: у нас начфак Сергеичев! зам Кутафин-Жаконя, а Пучков-строевик? – орёл же! Уж выдерут так выдерут, а эти блеют своё уставное: «Товарищ курсант, ко мне-е-е… Что у вас с бескозыркой и тд»…

И вот поехали в 1980 году химики на стажировку – пятый курс, чего угодно от них можно ожидать. Факультетское начальство не постеснялось прямо перед выездом на вокзал на плацу разобрать чемоданы-вещмешки-противогазные сумки до изнанок, убедилось в отсутствии запрещённых жидкостей и с лёгким сердцем отправило практически лейтенантов в путь. Но ум курсанта пытлив, а мысли извилисты – всё, что полагалось взять в дорогу, уже лежало в автоматических камерах хранения бакинского вокзала. В том числе, подарок невесты одного из фигурантов будущей легенды, работавшей в лаборатории какого-то бакинского НПЗ – 3 трёхлитровых банки спирта. В суете погрузки не составило труда вынести банки-бутылки из уютных ячеек в плацкартные вагоны и растолкать их по рундукам….

Тяжеловат оказался спирт для непривычных курсантских душ и желудков… Решили вернуться к привычному и предложили соседнему купе обмен крепкого на вкусное. Трудно было определить эквивалентность объёмов – 6 литров Агдама равносильны 3 литрам спирта? Если чистый – то да, ещё и наваримся, а как разбавленный…Уже изрядно пьяные инженеры-химики в уме переводили килограммы в литры, литры в бутылки 0,7/0,5, плотность спирта то учитывалась, то не учитывалась: компромисс устоялся на соотношении 3 литра спирта = 12 бутылкам Агдама 0,7. Ударили по рукам, но вопрос о чистоте спирта замедлил обмен.

«… Чистый, говоришь?» – с недоверчивым прищуром члены обменной делегации глядели на трёхлитровую банку, почти под горлышко наполненную прозрачной жидкостью. Как доказать качество – в лабораторных условиях это пустяковый вопрос, но в вагоне?

«А давай подожжём. Если горит, то всяко больше 70,» – это предложение было реализовано сразу. С банки сорвали плотную полиэтиленовую крышку и чиркнули спичкой… Вагон качнуло, банка слетела – огненная река моментально растеклась по проходу. Все попытки побороться с огнём завершились неудачно – поезд нёсся перегоном Баку-Махачкала с бешеной скоростью, ветер из десятков щелей раздувал пламя. Думаю, что зрелище в наступившей к тому времени ночи было выдающееся – пылающий вагон в середине состава…

Поезд остановили стоп-краном. Курсантов вернули в Баку. Разбирательство было быстрым, предыстория восстановлена в подробностях, главные действующие лица, шокированные произошедшим, не отпирались – их и отчислили в течении нескольких дней.

А к нашему училищу надолго приклеился, как теперь говорят, слоган: «Каспийцы? Это ваши химики вагон сожгли?»

Такие дела.

Кнехт

Тут пили кофе с училищным другом Стасом, вспомнили курсантский анекдот.

Курсанты ВВМУ редко застёгивают накладные воротники с полосками на внутренние пуговички выреза, к 3-4-5 курсу вообще, можно сказать, не застёгивают. А настоящая борзотень – это когда воротник не штатный, с синей подкладкой, а отрезанный от белой форменки: белая подкладка словно белое крыло, когда ветер поднимает её своим порывом…

И вот гуляет по г. Москва отпускник – в клешах, приталенной тёмно-синей форменке, беска на затылке и тд. Ветром сдувает незастёгнутый воротник и плавно кладёт его в грязную лужу – такой белый, такой голубой снаружи… Что делать – достаёт из лужи, отжимает, аккуратненько складывает и в карман. И продолжает дефиле, ну, например, по улице Чкалова, была такая в советской Москве.

А навстречу патруль с Курского: «Товарищ курсант! Почему нарушаете?! Где воротник?!»

Начальник патруля чётко представлял себе воротник с тремя полосками, поэтому когда курсант продемонстрировал ему наличие суконного тёмно-синего воротника, намертво притаченного к фланке, то на некоторое время оторопел, но справился: «Не-е-ет, вы тут своими флотскими штучками мне мозги не парьте! У вас ещё один воротник есть… Как-то он у вас называется коротко… Забыл,» – и с надеждой поглядел на нарушителя.

«Кнехт, – покаянно изрёк нарушитель, – кнехт он называется… Запачкался он, в лужу упал, товарищ старший лейтенант…», и достал из кармана злополучный элемент формы одежды.

Торжествующий старлей затребовал отпускной и на обороте написал: «Нарушение формы одежды в г. Москва – грязный и мятый кнехт носил в кармане.»

Гюйс. Гюйс он называется.

Такие дела.

Полковник

В училище из нас готовили универсальных штурманов – как для кораблей, так и для ПЛ. Подготовка проводилась по единой программе, все мы активно изучали навигационный комплекс «Сигма», разработанный для первых советских ракетовозов пр.667а, в специально построенном здании был смонтирован комплекс «Тобол» в тренажерном варианте, позволявший руководителю моделировать самые различные варианты его использования.

Обучавшие нас офицеры прошли замечательную школу на флотах, многих из них я по сю пору вспоминаю добрым словом. Абсолютное большинство из них были уверены в волшебной силе секстана и хронометра, протрактора и магнитного компаса, и наше (мое, в частности) стремление заниматься только инерциальными системами навигации, а также РСДНами и прочими Лоранами, вступало с этими взглядами в серьезное противоречие. Особенно в походах: утренними навигационными сумерками или вечерними – что сопровождалось еще более поздним отбоем, надо же было решать астрономические задачи на время! Девиация магнитного компаса тоже та еще лженаука! а если учиться этому делу на учебных нактоузах, то в ней (лженауке) отчетливо слышался запах серы!

Слава Богу! – наши возмущения даже не выслушивались, навыки в использовании основных штурманских приборов доводились преподавателями до автоматизма – проверки секстана и порядок девиационных работ («ложимся на МК=0 и поперечными магнитами доводим полукруговую девиацию до половины…») я помню прекрасно, вот только звездное небо подзабыл…

Были среди нас парни – в отличии от многих моих сокурсников, стремившихся на атомоходы, они-то хорошо знали с какой стороны у бутерброда масло, и кто его туда намазывает! Это были будущие погранцы. В составе Пограничных войск КГБ СССР были морчасти – почему-то думалось тогда, что это такая синекура, такая синекура! Глаза блестели, по лицам блуждали мечтательные улыбки – однотипные с флотскими корабли на ранг выше, возможностей для роста побольше, а там, глядишь, в особисты можно будет соскочить…

Реальность же была примерно такова: не просто удаленные, а островные гарнизоны, или – что тоже было известно, – таежные, максимум звания – каптри, вполне себе действовавшая в тогдашнем КГБ ротация – со сменой цвета формы и специфики службы (с корабля – на должность командира взвода сторожевых собак, например). То есть – так себе перспективочка-то, на самом деле…

Решившие подаваться в погранцы занимались атомоходческой навигацией без особого рвения, зачем ему уметь учитывать дрейф гироазимута, если вся навигация на Амуре сводится к запоминанию местных створиков и приметных берез?

Был среди этих счастливчиков мой земляк – парень из Ногинска Серега Чистяков. Еще в абитуре прилипло к нему прозвище Полковник, почему – не знаю. Невысокий, с животиком, усы – густые, лелеемые, волосок к волоску, не то, что эти трамплины из цыплячьего пуха у нас, выпускников этого года… Поступивший в училище со второго раза, Полковник имел за плечами трудовую биографию – закончив какую-то ногинскую фабзайку, он поработал год-полтора на Глуховской мануфактуре текстильно-прядильным поммастером. Я в школьные годы тоже первые деньги заработал на перевозке ровницы в прядильном цехе, да еще и земляки – 30 километров по прямой, – мы с ним быстро нашли общий язык.

С учебой Серега не дружил, но по линии «3-4» шел все пять лет, исправно зубря – где нужно, мастерски использую шпоры – где можно, и выламывая себе мозги – там, где не могло пройти ни то, ни другое.

Он был прекрасный товарищ – легкий в общении, любящий шутку и сам с удовольствием шутивший, простовато, по рабоче-крестьянски – в ответ на это я ему с удовольствием напоминал о его пролетарском прошлом и уворачивался от пинка…

Близким другом ему был Слава Лагуткин – высокий носатый блондин родом из астраханского села Оля. Пару они представляли исключительно карикатурную – Пат и Паташон. «Чаво?» – спросил Полковник, когда я ему об этом сказал…

Все мы были не дураки выпить и погулять. Азербайджан славился своим Агдамом, но эстеты пили Доляр – на 7 копеек дороже, – и это были мы. Полковник в состоянии подпития отличался рассудительностью – в отличии от меня, которого всегда тянуло на приключения. Одно из них заключалось в проникновении на Приморский бульвар, когда туда приехал этот доктор Берберов, который держал в квартире львов и пантер – их привезли на набережную Апшеронской бухты, и он с ними прогуливался, народ весь разогнали, оцепление милицейское стояло. Если б не Полковник, вовремя отключивший меня от реальности, лев Кинг попробовал бы человечинку пораньше.

Пять лет пролетели – мы расстались, отметив выпускной в бакинском Караван-Сарае, внесенном ЮНЕСКО в список объектов международного культурного наследия.

Серега поехал на Амур охранять границу от китайских ревизионистов – не женившись, орлом. Доходили до меня смутные слухи – пьет, мол, хотя и служит хорошо, на износ…

Через год после выпуска, отгуляв в месяце ноябре первый офицерский отпуск, я возвращался на Север. Старое Шереметьево, поземка, холод, и полное отсутствие настроения. И вдруг – навстречу мне движется мой однокашник! И не один – его крепко держала под руку очень миловидная особа.

Привет, кричу, Полковник! Ага, думаю, сейчас мы с ним вспомним минувшие дни и славно проведем время! Обнялись-расцеловались, познакомились… Ну, жена-то сразу поняла, чем все это дело продолжится, и с каменным лицом села в кресло, возле которого стояла целая куча сумок, чемоданов и прочих признаков закончившегося отпуска, а мы с Серегой пошли в буфет.

Несмотря на то, что наши рейсы отложили часа на 4, он категорически отказался отмечать событие, поглядывая в сторону якобы багажа. Ну, хоть поговорили – служба его в Ленинском, что в Еврейской автономной области, шла по накатанной вниз. Холостые лейтенанты – страшное дело! Магазины работают, деньги девать некуда, вокруг тайга да Амур, так бы он и допился до белочек, если б не встреча с суженой. Она быстренько навела порядок в его жизни и расходах – рассказывая, он слегка понижал голос:)) Я порадовался переменам в его жизни – давно его нужно было стреножить! И с дурью курсантской расставаться…

При жене разговор не клеился, объявили регистрацию их рейса, помог я им добраться до стойки – и расстались мы. Навсегда.

«В связи с вводом Ограниченного контингента советских войск в Афганистан и осложнением обстановки на советско-афганской границе в 1981 г. для обеспечения надежной ее охраны на участке рек Амударья и Пяндж в соответствии с решением Правительства СССР был сформирован отдельный дивизион сторожевых катеров (45-й одск) с базированием в г. Термез.

В 1988 г. на базе 45-го одск была развернута отдельная бригада сторожевых кораблей (22-я обск, в/ч 9873)»

Вот в этой бригаде он и оказался, предложили – пошел. По рассказам его друга Славы, которого тоже после училища занесло на Амур, но в Благовещенск, – служил Полковник на этих таджико-афганских речках честно и геройски. Награжден орденом Красной Звезды.

Говорят, что орден он получил за то, что подставил свой катер под плывущую по течению на мост мину.

По возвращении в Ленинское служба у него не пошла – не знаю уж, почему. Было у него к этому времени уже двое детей, но и в семье не сложилось: уехал он в родные края, в Ногинск, один… Но пожить не успел – садился как-то раз в автобус, вздохнул громко – и упал, сердце остановилось… 35 лет не было.

Семья его по-прежнему в Ленинском. Слава там комбригствовал, устроил его вдову на работу в пограничную часть, помогал, как мог.

Такие дела…

О дезинфекции и чистоплотности

На втором семестре первого курса нам дали нового командира:

– «Капитан 3 ранга Вржижевский Владислав Викторович! Вопросы есть?»

– «Есть. Кто вы по национальности?» – из глубины строя, не представляясь.

– «Поляк»

– …

– «Вольно! Разойдись!»

Между тем, он был совершеннейшим брюнетом с карими глазами, что разрушило наши стандартные представления о блондинистых голубоглазых поляках.

Ну, кликуху-то ему с ходу повесили – как только он впаял Дюше Клецу 3 наряда за руки в карманах, так из того сарказм и полез: «Поляк он… Мерзавец, полячишко, лакей, хам… Казимир… Казимеж… Казик!» Про мерзавца и полячишку мы Дюшу сразу в плагиате уличили, но Казика одобрили. Так наш командир и остался Казиком, даже когда выяснилось, что он не самодур и идиот, а отличный мужик, воспитатель, всегда готовый постоять за своих ребят.

Казик пришёл к нам с ТОФа, с должности строевого помощника командира атомохода 675 проекта, имея в анамнезе минёрский факультет ТОВВМУ. Он никогда не чурался своих «студентов», всегда был готов поддержать флотскую травлю в курилке и имел в памяти массу оригинальных былей и легенд. Вот одна из них, рассказанная в дальнем походе на УК «Гангут», когда тамошние трюмные упустили бОльшую часть пресной воды, а до встречи с танкером оставалось двое суток:

…А вот однажды на боевой у командира проснулось обоняние.

На исходе четвертый месяц в Индийском океане, а у него обоняние проснулось: «Старпом, чем воняет на корабле? Нет, не в центральном – везде воняет. Разберитесь!» Старпом, поворчав в подмышку, вызвал начхима и какого-то механического офицера, и они начали манипулировать вентиляцией, пытаясь определить источник вони.

В процессе изысканий натолкнулись на наглого заспанного доктора, которого тоже привлекли в рабочую группу. Тот уже через несколько минут аналитику завершил: «Так это экипаж воняет! Естественный запах человеческого тела, которому не дают помыться уже третью неделю!» Старпом принюхался к себе в доступных местах, потом поводил носом вдоль механических погон, наклонился к докторскому телу и с шумом втянул в себя воздух: «А ты не воняешь, бацилла! В чём дело?!» «Ну, как в чём… – смущённо понизил голос эскулап, – следить за собой надо…» Старпом взвыл, и докторишка быстро объяснил – он, оказывается, ежедневно обтирается спиртовым раствором («1 объёмная часть воды на 1 объёмную часть спирта, товарищ капитан-лейтенант»), чем вызвал яростное общественное порицание находившихся рядом…

…Командир удивлённо смотрел на доктора – в его голове совершенно не помещалось, как раствор с таким объёмным содержанием МЕДИЦИНСКОГО СПИРТА! можно употреблять наружно, даже для протирки себя любимого! Но, поразмыслив, принял решение – до встречи с плавбазой раз в двое суток доктору проходить отсеки с раствором спирта и ватно-марлевыми тампонами, макать тампоны в раствор и выдавать каждому члену экипажа, качество протирки мест, определённых приказом командира по рекомендации доктора, контролировать командирам отсеков.

Старпом что-то прошептал командиру на ухо, тот ухмыльнулся и добавил: Доктор, для этих дезинфицирующих целей поменяете медицинский спирт на корабельное шило у старпома в пропорции один к одному… Не возражать! Решение принято! И готовьте акты на списание.

Доктор плакался на судьбу штурману в выгородке штурманской рубки, тот понимающе кивал головой – да, хрен спишешь такое количество спирта, да, придётся побегать, да, бросят тебя один на один с этой проблемой, то ли дело в главном госпитале флота, да, конечно, скотина-командир, разве ж он подпишет представление на береговую должность… По достижении нужного градуса докторской слезливости и жалости к себе, который обеспечивался ещё и свежезаваренным кофе, штурман выпросил у бациллы аж четыре тампона МЕДИЦИНСКОГО СПИРТА, не испорченного разбавлением воды – по точным штурманским подсчётам этого должно было хватить на обтирку всего благородного штурманского тела, а не только определённых докторов участков. Получив в амбулатории заветную дезинфекцию штурман немедленно употребил её в дело, тщательно залазя в потаённые места…

Десяти минут не прошло – и доктор начал реанимацию воющего штурмана, максимально распяв его на универсальном столе в кают-компании. Потаённые места, вычищенные МЕДИЦИНСКИМ СПИРТОМ, горели, болели и требовали холода, мазей и обдува вентиляторами, собранными для этих целей по всей лодке. В дверях кают-компании постоянно маячили две-три улыбающиеся физиономии, звучали фарисейские слова утешения, прерываемые свистящим шёпотом: «Что, тебе одному что-ли это кино смотреть? Посмотрел – отвали, дай другим…»

Maestro di canto lirico

«…И мы пошли курить по длинным коридорам под портретами знаменитых флотских людей. Когда миновали создателя толкового словаря русского языка Владимира Ивановича Даля, Псих сказал:

– Флот всегда отличался тем, что, будучи невыносим для людей определенного вида дарования, выталкивая их из себя, успевал, однако, дать нечто такое, что потом помогало им стать заметными на другом поприще.

– Только отчаливать с флота надо в точно определенный момент, – сказал я.

– Да, – согласился Ящик. – Тут как в фотографии: передержка гибельна.»

В.Конецкий «Держась за воздух, или Шок от энтропии»

Время от времени меня в училище одолевали сомнения в правильности выбранного пути и эту цитату я выписал себе в записную книжечку, так сказать, для подкрепления духа.

Но сомнения сомнениями, а учеба продолжалась – 4 курс вместе с желанной мичманкой принес и долгожданное успокоение души. В конце концов, жизнь показала, что флот для меня не просто выносим, но и комфортен, а годы службы оказались лучшими годами жизни.

Но в начале…Наряду со мной некоторые мои однокашники являли собой примеры катастрофического несовпадения с морской службой. Одним из них был Толя Гусев – высокий бакинец, красивый какой-то южной красотой, несколько грузноватый. Родом из чрезвычайно интеллигентной семьи, просто невыносимо интеллигентной, он не ругался матом, не курил, ходил плавно, говорил мелодично. На присягу к нему пришла мама – о, это была всем мамам мама! Она гладила его по свежепостриженной голове, обнимала и глядела на него с такой любовью, что было ясно – никакой спокойной жизни у Толиных командиров не будет.

1 курс – это основной контингент для наполнения училищного клуба во время праздничных концертов. На ближайшее 7 ноября мы заполняли зал, с грустью глядя на старшекурсников, следующих в увольнение в тянутых брюках и приталенных форменках… Концерт шел по-накатанному – Маяковский, танцы клубных данс-кружков, в которые с удовольствием ходили зыхские девушки, песни одного из наших ВИА. Но вот на сцене появился Толя – спокойно и с достоинством он проследовал на середину сцены, огляделся, кивнул аккомпаниатору, и запел!!

Пел он какую-то классическую вещь – нашему рок-возмущению не было предела: по окончанию мы шикали, свистели, но ведущий концерт училищный комсомолец воспринял этот шум как одобрение, и пригласил Толю бисировать. Ничуть не смущаясь, Толя вновь заполнил собой немаленькую сцену, принял картинную позу и пропел очередную классическую арию…

С этого момента Толина жизнь, и без того нелегкая, должна была превратиться в кошмар – нарядов у него было больше всех, норму подъемов переворотом и подтягиваний он выполнял под возгласы типа: «Ты все пела…», не говоря уж о постоянных комментариях к манере говорить и вести себя.

Иногда (я был в другой роте) мы с ним пересекались один на один, раз заметив друг в друге нечто общее-книжное, и разговаривали. На мое удивление Толя оставался оптимистом – не жаловался, рассказывал какие-то анекдоты, неумело матерился… Лучшим и единственным другом у него была мама. Увольнения и встречи с домом он очень ждал – чем и пользовались наши старшекурсники-старшины, без конца ставившие его в наряды в выходные и праздничные дни – «Певец, блин!»

Кажется, всей этой вакханалии конец положил мой дед, употребивший свой безусловный авторитет и ненормативную лексику для воздействия на ситуацию – и от Толи отстали. Его увлечение пением не проходило – он исправно пел на всех концертах, умудряясь выступать и на городских сценах…

В конце третьего курса Толя написал рапорт на увольнение. Последнее, что я о нем слышал – уехал дослуживать полгода на ЧФ.

В 2002 году я взялся организовывать сбор нашего курса, посвященный 20-летию выпуска. Разместив свои телефоны на училищном сайте, я получил шквал звонков от ребят со всех концов страны. Среди них был и звонок от Толи: «Ты никогда не угадаешь, кто тебе звонит!» – Ха! да разве можно было забыть этот голос и эту манерную интонацию!!

Толя меня необыкновенно удивил, спросив, буду ли я с ним разговаривать – ведь он предатель. Оказывается, придя со срочной службы, он закончил ташкентскую консерваторию и поехал на стажировку в Италию – и не вернулся! Разумеется, я ему сказал, что он достоин расстрела, но потом не выдержал, засмеялся и объяснил этому политэмигранту, что времена изменились, и мы все будем очень рады его видеть.

Поговорили – он певец, настоящий, реализовавшийся, у него школа пения, он знаком с мировыми звездами оперы, неоднократный член жюри международных конкурсов певцов. Я, грешным делом, подумал – привирает Толя, но пройдя по присланной им ссылке на его сайт, убедился – все правда!

С особенным теплом Толя говорил о своей маме, он умудрился вытащить её из Баку в Италию, организовал ей жизнь – и жилье, и пенсию, сколько-то там сотен «эуро»!

Вот так сложилась жизнь у моего однокашника. Прав Конецкий-то, Виктор Викторович…

О маршах

В моём далёком и солнечном детстве была пластинка «Старинные марши и вальсы». И был у меня период, когда я помешался на декабристах, а там – Марш лейб-гвардии Семёновского полка, марш 1815 года… Слушал я эту пластинку не переставая, разглядывая картинки в книжке Нечкиной, совершенно спокойно переносясь в ту реальность…

Как же я был рад, когда однажды на плацу, где под немилосердным бакинским солнцем в просолённых робах и заскорузлых гадах маршировали мы, проходящие курс молодого матроса, появился училищный оркестр. Оркестранты были, в-основном, люди немолодые, кавказского типа, с погонами старшин и главстаршин, но были и воспитанники – азербайджанские мальчишки с глазами-вишнями. Персонаж, долбивший в большой барабан, сразу стал объектом нашего остроумия – пузо здоровое, длины рук не хватает, и он вынужден затаскивать барабан выше головы, обзора нет – и вокруг него почтительная пустота, позволяющая маневрировать на ходу без столкновений…

Но как они играли! Как они прекрасно играли – слаженно, вдохновенно, можно было слушать партию каждого инструмента, чем я впоследствии пять лет и занимался, привычно отмечая места, где тот или иной исполнитель лажает, лентяйствуя… Но это был не разнобой, а музыкальный поток, в котором хорошо были видны струи, его составляющие.

Но что они играли! Они играли это потрясающее попурри из маршей – там были «Марш энтузиастов», «По долинам и по взгорьям», «День Победы», «Экипаж одна семья», «Марш артиллеристов» и не только – «Варяг», «Славянка» и эти, как мне тогда казалось, забытые марши забытой лейб-гвардии забытых полков…

Ещё «Марш юных нахимовцев» – Солнышко светит ясное, здравствуй, страна прекрасная!

Я словно возвращался домой из этого прожаренного солнцем Баку, от этой военной муштры, от этих полузнакомых ребят вокруг, слушая знакомые марши царских времён… И строевой шаг становился лёгким, и желание держать строй – естественным, и команда «В-з-в-о-д!», звучащая угрожающе-крещендо, не раздражала, а добавляла ража в постоянное соревнование взводов и рот – кто лучше «даст ножку» перед дежурным по училищу…

Баку остался в памяти розово-туманной набережной, и ребята эти для меня дороги и близки, и это попурри я жду каждый парад, чтобы снова задохнуться от строевого восторга в парадных батальонах, которые каждый год: «На одного линейного дистанция! Первый батальон – прямо! Остальные – напра-во!! Шагом марш!»

С наступающим! Встретимся на параде!

Фото

Моя самая лучшая фотография в форме была в лейтенантском удостоверении личности.

Мы фотографировались ещё будучи курсантами – в ателье на Зыхе лежало несколько тужурок и рубашек, на любой размер. Никакой организации увольнения уже не было и в помине – нас пропускали на КПП просто так, без увольнительных, в робе, в шитых-перешитых мичманках…

Удивительно светлое время, щедро наполненное жарким бакинским солнцем, любовью и доброжелательностью всего окружающего мира, ожиданием новой жизни – лейтенантской, офицерской.

Фотографировали нас на стационарную камеру – на треноге, деревянную, обтянутую кожей, объективах на мехах. Мастер – армянин, – очень внимательно отнёсся ко мне, неоднократно подскакивал, поправлял причёску, наклонял голову, заправлял воротник…

В комнате кроме него крутилась ещё какая-то молодая девушка, почти девушка – то появится, то снова исчезнет. «Дочка,» – сказал фотограф, отследив мой недовольный взгляд на очередное появление этой стрекозы. «Дочка… Шляется здесь… Мы тут важным делом заняты, на удостоверение фотографируемся, а она тут подолами крутит,» – подумал я и настроил на физиономии серьёзное выражение.

«Снимаю!» – и в этот момент из-за портьеры выглянуло девичье личико и состроило совершенно очаровательную гримаску!

Так я и запечатлился на первой в жизни офицерской фотографии с улыбкой во весь рот.

Это удостоверение у меня в 95 году украли на «Североморске», тогда ещё «Симферополе», вместе с бумажником, правами и документами на машину. Жаль фотку – ни на одной я больше так не улыбался.

Представление

Скр-16, на который по выпуску занесла меня злая воля кадровиков, лихорадило. Шутка ли сказать: из девяти офицеров – 5 лейтенантов, ну, один-то второгодок, но в любом случае – больше, чем на других кораблях бригады.

Фёдор Андреевич Стратевич глядел на нас с нехорошим прищуром, прикусывая густой ус, а мы пытались добиться его расположения – тщетно. Проходили первые дни нашей офицерской службы, а обстановка и не думала улучшаться. И вдруг кто-то из нас краем уха зацепил кусочек разговора, донесшегося из командирской каюты: «Ты представляешь, механик, мало того, что на каждом совещании корабль детским садом называют, эта сволочь Седлецкий меня воспитателем зовёт, няней, …, так эти лейтенанты даже представляться не собираются! Даже ни намёка, а?!»

И тут мы поняли – вот оно. И намёк вечером этого же дня появился в каюте командира с просьбой в надвигающиеся выходные организовать представление по случаю прибытия к месту службы. Добро было получено, и утром субботы мы с начальником РТС-командиром БЧ-4 тронулись в посёлок. В Видяеве к этому времени заканчивалась эпоха «московского снабжения», но вино-водочный был вполне, вполне…

Два пластиковых дипломата затарились болгарским бренди «Солнечный берег» из расчёта «количество участников + 1» и многозначительно стояли у нас в ногах на площади у ДОФа, где мы старались поймать попутку. И поймали – из остановившегося уазика выглянул НШ бригады Александр Львович Соколов и со словами: «Смотрю – вроде мои лейтенанты…,» махнул рукой в сторону задних дверей.

И вот тут-то мы поняли, что звон бутылок может быть траурно окрашен, опыт службы только нарабатывался – на каждом ухабе дипломаты позвякивали, тренькали, булькали… Александр Львович тактично молчал всю дорогу и, только выпустив нас на плацу, негромко скомандовал: «Командира ко мне, лейтенанты, командира ко мне…»

Федя, выслушав наш сбивчивый рассказ об удаче насчёт коньяка и неудаче насчёт начальника штаба, зыркнул лиловым молдавским глазом: «Хочешь, чтобы было хорошо – сделай сам!» и отправился за фитилём с неясными последствиями на ПКЗ «Атрек».

В кают-компании тем временем продолжалась суета – шипели отбивные на сковородке, шёл парок из лагуна с картошечкой, селёдочка поблёскивала растительным маслом…

Механик с озабоченным лицом покосился на эту красоту и махнул рукой: «Сворачивайте к чёртовой матери,» но не выдержал, рассмеялся: «Да ладно вам, литера, сейчас Федя отмажется, тем более, что сам добро дал!»

Так оно и случилось, Федя вернулся возбуждённый, но весёлый – вечер прошёл в тёплой атмосфере, люк офицерского отсека отдраили только на следующее утро, а на подъёме флага в присутствии заглянувшего на корабль начальника штаба я уже был не «товарищ лейтенант», а «штурман», а Вова Фарыкин – «начальник», а Фаворский – «групман»…

И началась офицерская служба.

Флюктуация

Как легко дружить в молодости!

Несколько слов, приветливый взгляд, приглашающий жест, и всё – друзья!

А особенно, если ты попадаешь в чужую незнакомую обстановку, где все совсем не так доброжелательно и лояльно, как в училище. В системе-то что – начальник начинался с кап два, каплеи и каптри вообще не рассматривались наглыми пятикурсниками как командиры, капразы назывались по имени-отчеству.

Иное дело флот – мой первый командир в воинском звании капитан-лейтенант очень быстро дал мне (да и остальным выпускникам-новобранцам) понять, что есть офицеры, а есть лейтенанты…до старшего лейтенанта в кают-компании положено молчать.

В этой атмосфере саспенса и панической тоски я и сдружился с нашим минером лейтенантом Юрой Ананьевым по прозвищу Бэн. Прозвище это появилось у него еще в школьные годы, закрепилось во время обучения в ЧМУПСе, и шло впереди него во время службы на Северном флоте.

Бэн (или Бэнчик, так разрешалось называть его только близким друзьям) был удивительно позитивный человек. Облысевший, передние резцы-лопаты делали его похожим на кролика Банни – он стал моим первым другом на флоте и проводником по лабиринтам флотских традиций, делящихся на корабельные, традиции соединения, традиции рода сил (надводники-подводники), флотско-географические, ну и собственно универсальные флотские, единые, что на Черном море, что в Ара-губе…

Будучи старше меня на целый год службы – а в 21 год это целая жизнь, – он не давил меня «грузом пережитого», всегда был готов поддежурить, подменив меня перед выходом в море. Бэнчик очень быстро научил меня «болтить» приказания, иначе говоря – «забивать болт», «класть болт», т. е. оттягивать момент выполнения команды до последнего: «А вдруг отменят, Пашик, а ты уже напрягся». В его каюте, расположенной на отшибе от нашего офицерского отсека, но в непосредственной близости от бомбовых погребов, на почетном месте был принайтовлен огромный бронзовый болт – символ непокоренного нрава, – который он периодически лично надраивал до вызывающего блеска.

Бэн был не просто минер, минный офицер – торпеды, бомбы, рельсы на юте, нет, он был офицер ПЛО – ракетчик! Славный ЧМУПС в советские годы выпускал именно ракетчиков (другие ВМУЗы их тоже выпускали, но в ЧМУПСе это была навязчивая идея).

Противолодочная ракета порвала в 60-е годы шаблон – к стартовику подвешивалась ракета, к ракете – торпеда, и этот трехчлен летел «как пух из уст Эола» к расчетному месту подводной лодки окаянного врага. «Теперь об этом можно рассказать» – вместо торпеды могла присобачиваться и спецголова. Эта конструкция (очень, кстати, совершенная и красивая) хранилась в пусковом контейнере – «чемодане». Собственно, появление этого оружия и дало толчок рождению больших противолодочных кораблей проектов 1134а, б, 1155 и 1135. 1135-е позже снизили до сторожевиков – вот они-то и были заветной мечтой любого лейтенанта нашей 130 арагубской бригады, укомплектованной «мотоциклами» 159а проекта.

Бэнчик с курсантских лет бредил 1135-ым, знаки судьбы сопровождали его жизнь, точно указывая – только туда! Даже телефон его родительской квартиры в Севастополе был 7-1135! Знаки не обманули – после выпуска его распределили на скр «Достойный». Получив заветный «чемодан» с серьезным оружием в заведование, Бэнчик сдал зачеты на дежурство и несение ходовой вахты в рекордные сроки. Он собирался стать командиром корабля в ближайшем будущем – и за службу взялся всерьез.

Стартовая батарея на 1135-ом – это, ребята, вам не гиропост, оружия в заведовании не меряно – ракеты, РБУ, торпедные аппараты, плюс советские люди в изрядном количестве, призванные отдать воинский долг. Вот забрать у них этот долг – проблема из проблем, матрос отличается от пионера единственно размером, ну, сами знаете, чего, мотивация только «сладкое-горькое», если лежу – то сплю, сижу – тоже сплю, стою – пытаюсь заснуть. Техника сложная, кнопок на пультах полно, транспаранты горят, лампочки моргают, цифирки на индикаторах скачут… Советские парни со всеобщим средним хорошие ребята, конечно, но соображать, что к чему, они начинали к полутора годам, а осмысленные действия совершали уже перед заветным ДМБ.

Бэнчик тратил на своих подчиненных уйму времени, объясняя назначение кнопок и махояток, вставал по ночам проверять вахту, носился по объектам приборки, короче, служил на износ – кроме ручек машинного телеграфа он думал еще и о свадьбе. Не то, чтобы очень хотелось, но безгранично любящая мама в очередной раз подобрала ему кандидатку из хорошей морской капразовской семьи, а обижать маму Бэн не мог.

И вот, выбрав, по его мнению, удачный момент, командир стартовой батареи заявился в каюту командира корабля и, получив разрешение обратиться, выложил просьбу: «Отпустите меня, товарищ командир, в отпуск летом – жениться.»

Командиры кораблей – люди с тонкой нервной организацией, а противолодочники в связи с особенностями боевой работы – еще и суеверные. Общение подчиненных с ними в большинстве случаев напоминает передвижение по минному полю – прежде чем наступить, нужно потыкать щупом и оглядеться по сторонам, наметив варианты отхода.

Командира «Достойного» Александра Константиновича Смирнова, человека вспыльчивого, но отходчивого, в народе кратко звали АК, что намекало на уникальные особенности его многогранной натуры, аналогичные замечательным качествам чудо-автомата русского оружейника-самоучки – высокая скорострельность, кучность, надежность и безотказность в сложных боевых условиях. Готовясь к постановке в док, он в данный момент пытался решить три задачи – организовать сдачу боезапаса в нереальные сроки, озвученные командованием, разобраться с прошлогодним отпуском механика – но ведь и из дока его не отпустишь! – плюс организовать свой очередной отпуск, хотя бы в крайне усеченном виде.

В обстановке тотального мозгового запора заявление лейтенанта было квалифицировано как наглое, тут же было рассмотрено и завизировано короткой фразой: «Вам, товарищ Ананьев, за Вашу службу не отпуск летом, а медаль из говна!»

Бэнчик был уязвлен до глубины души, такого он явно не заслужил, но, выросший на «Бравом солдате Швейке» и «Уловке 22», нашелся сразу: «А мне с Вашего мундира, товарищ командир, наград не надо!»

Долго над водами губы Ваенги носился рев Александра Константиновича Смирнова, моего будущего комбрига и хорошего приятеля – отражаясь от острова Сальный, теряясь в губе Варламова, реверберируя у Ретинского и снова набирая силу у 8 причала…

Обглоданный труп лейтенанта Ананьева вскоре был выброшен в офицерский коридор, а еще через некоторое время ночную тишину пронзили частые звонки аварийной тревоги.

Сработала система орошения изделий 85Р в «чемодане», в одной трубе – слава Богу! не во всех четырех! Причина срабатывания была не ясна, но виновника командир, ясно представлявший последствия инцидента, уже определил: «Ну, Ананьев!!!! Ты мне за все ответишь!!!» Бэнчик, побледневший и изрядно струхнувший, тем не менее начал лепетать о необходимости доклада флагмину дивизии и расследования причин, – слушать его, разумеется, никто не собирался. «Старпом, сколько у нас шила?» – вопросил командир. Старпом, имевший на шило свои виды – впереди док, ремонт! – попытался напомнить АК нормы довольствия, но, напоровшись на выразительный взгляд командира, стушевался и доложился о бочке. Принятыми мерами, а именно – переходом «Достойного» в крепостную зависимость от командиров соседних кораблей количество шила удалось довести до двух двухсотлитровых бочек. И – началось!

На корабле уже стояла платформа для погрузки-выгрузки ракет, вот на нее-то и вытащили орошенную ракету: «Вашими слезами, Ананьев, будем её орошать, смывая морскую соль,» – командирская реплика в адрес Бэнчика не сулила тому ничего хорошего в ближайшей перспективе. Ну, а пока вся БЧ-3 дружно взялась за помыв ракеты чистым спиртом. Осуществлялся тотальный контроль за состоянием дезинфекторов-дезактиваторов – к каждому был прикреплен мичман-офицер, старпом лично оценивал качество смыва морской соли. Надо ли говорить, что Бэн проявил максимум трудолюбия в этой ситуации!

Закончив шильный беспредел омывом контейнера, ракету вернули на штатное место. АК, побывав утром на докладах у комбрига и комдива, вернулся умиротворенный, инициативы не проявлял и глядел на всех, не мигая. Вскоре прибыла команда для приема ракет с базы – возглавлял эту летучую группу однокашник Бэна по училищу, с ним-то и удалось столковаться о сдаче изделий без их проверки. Получив его подпись на заветную накладную, торжествующий Бэнчик отдал её командиру БЧ-3: «Все! Ракеты на нас не числятся!»

Хорошое не может длиться долго. Слишком это серьезно – противолодочные ракеты, разумеется, на базе в кратчайшие сроки вскрыли состояние изделия и причины несрабатывания контрольных тестов. Доклады по команде прошли без задержек, и АК получил ракетно-ядерный удар от Комфлотом в виде выговора. Бэна в течении суток поперли с Достойного на скр-16, где я и услышал от него эту историю.

Службу на «мотоцикле» (или «танке») мой новый друг воспринимал стоически и предпринимал все, чтобы переломить судьбу и вернуться реабилитированным на корабль-мечту, но…

…

Услышав перезвон аварийной тревоги в исполнении колоколов громкого боя, Бэн ринулся из кают-компании на верхнюю палубу – горела фальштруба! В дыму и огне метались аварийные команды, вооружая линии шлангов, поднося ОПМы, достаточно быстро определилась причина пожара – в торпедном аппарате разорвалась боевая торпеда СЭТ-72, и носовая часть вместе боевым зарядным отделением влетела в фальштрубу, в помещение боцкладовой, где рачительный боцман хранил растворители, краски и прочие легковоспламеняющиеся объекты. Всё полыхало синим пламенем, а в эпицентре этой беды чернел нос торпеды – скрывающий БЗО с 80-ю килограммами «морской смеси». По расчетам конструкторов ЦНИИ «Гидроприбор» такой массы должно было хватить для нанесения неприемлемых повреждений объекту атаки…

Тушение пожара прошло успешно – несмотря на явную угрозу никто не сдрейфил и не сбежал. Определившись с полученными при борьбе за живучесть ранеными (царапины, ссадины и местные ожоги), командование приступило к разбору.

Достаточно быстро выяснилось, что кто-то включил в посту торпедиста систему зимнего электрообогрева торпедных аппаратов, а поскольку на дворе стояло, хоть и полярное, но все же лето, то грелки довели электролит в аккумуляторах торпеды до кипения, что и привело к взрыву и разрыву торпеды на две части. При повышении температуры автоматика не отключила грелки из-за неисправности. Злого умысла не углядели (чекисты подтвердили), матрос, повернувший рукоятку выключателя в положение, при котором табличка «Не включать!» наконец-то перестала падать, получил 5 суток губы, потом еще 5…

Наказывать Бэна не стали, официальный пожар, прогремевший по флоту, помог кораблям бригады списать недосдачу материальных ценностей в виде десятков тулупов и канадок, ковров, часов морских 5ЧМ в количестве 42 штук, не говоря о мелочах в виде десятков бочек краски, бидонов эмали, рулонов линолеума… «Два вагона! Два вагона! – восхищался «папка» Гридасов, помощник комбрига по снабжению, – а кладовочка-то метр на полтора!»

«Езжай, Ананьев, в отпуск, от греха…» – махнув рукой, комбриг отправил Бэнчика в отпуск летом.

…

Выслушав эту сагу, я, как человек, недавно женившийся, и гордящийся этим состоянием, поинтересовался: женился ли в летнем отпуске мой новый друг. Невнятные объяснения Бэнчика и его ссылки на неудачное расположение светил разожгли во мне пропагандистский пожар, и я со знанием дела взялся растолковывать ему прелести супружеской жизни. Бэнчик слушал меня внимательно и даже порадовался моему счастию, но тему развивать не стал.

Поигравши на гитарах (и он, и я, мы занимались этим делом исключительно дилетантски – т. е. для удовольствия), разумеется, «Лестницу в небо», – мы взялись перемывать косточки отечественной рок-музыке, начав с «Машины времени». «А я с Макаром знаком», – заявил мой визави, чем вверг меня в совершеннейший ступор: Макаревич был для нас фигурой культовой, воплощавшей нонконформизм и идеалы. Узнав историю знакомства минного офицера с рок-героем, я впервые за время нашей дружбы ощутил смутное чувство соприкосновения с чем-то (кем-то?) очень необычным, в голове начала крутиться какая-то литературная история, очень уж всё происходившее с Бэнчиком было необычным…

А дело было так. Поехал лейтенант в долгожданный летний отпуск на Домбай – покататься на лыжах, поесть баранины и попить кахетинского. Едва обжившись в номере, Юра переоделся соответствующим образом, вооружился лыжами и совершеннейшим мажором советского разлива пошел к очереди на подъемник. Очередь оценила экипировку и приняла Бэнчика за своего – девчонки начали смеяться его шуткам, молодые люди – наследники «детей Арбата», – интересовались, где Бэнчик приобрел все это горнолыжное великолепие, «А ты столик-то себе на вечер заказал – нет? Ну, давай к нам присоединяйся…».

Неспешно подошли несколько пижонов в темных очках и встали в голову очереди. Очередь зашепталась, а мой друг, остро чувствовавший несправедливость, прореагировал, миролюбиво, но веско заявив: «Чуваки, ваш ход за мной». Реакция чуваков на безобидное замечание Бэнчика была явно неадекватной: «Шел бы ты …, чувак», и Бэнчик без лишних слов врезал прямо под очки наиболее неадекватному. Подметки горнолыжных ботинок мелькнули в воздухе, Юра горделиво огляделся, и тут поднялся девичий визг: «Макара убили-и-и!!» Наклонившись над страстотерпцем, Юра, похолодев, увидел знакомое лицо, образ нетленный… «Слышь, Макар, извини, не разглядел под очками,» – Бэнчик был готов провалиться под землю. Прошипев: «Ну ладно, урод, вечером поговорим…» – певец синей птицы удалился, а возле незадачливого борца за справедливость образовалась зона отчуждения, попытки наладить прерванное общение ни к чему не привели. Желание скользить по склону, красиво изгибаясь и ловя на себе восхищенные взгляды девиц, у моего друга испарилось, и побрел он к себе в номер…

Появившись вечером в полутемном зальчике местного кафе, Бэн сразу понял, что обстановка не разрядилась. А когда к нему подошли двое парней, из тех, которых в 90-х стали называть «быками», и пробасили: «Это ты Макара обидел? Выходи – поговорим…», вариант отступления с сохранением лица – в буквальном смысле, – стал единственно желанным. Подойдя к стойке и уловив на лице бармена сострадание, минный офицер поинтересовался насчет запасного выхода, и тут же ретировался в направлении кивка…

Анализ оперативной обстановки привел офицера к выводу о невозможности продолжения отдыха в назначенном районе, заказанное такси быстро вывезло будущую надежду советского флота из зоны бедствия.

«Так что, Пашик, Макар – козел,» – резюмировал Бэн, расшатав первый камень в стене моей тогдашней беззаветной преданности автору песни «За тех, кто в море».

…

Заступив на дежурство, я вышел на верхнюю палубу – покурить в относительном спокойствии перед вечерними мероприятиями. Мое внимание привлекла живописная группа на юте, оттуда доносился знакомый тенорок моего друга, что-то разъяснявшего своим матросикам. Присевший на корточки, Бэн держал на вытянутой руке над собой люк погреба БСУ, в котором на наклонных стеллажах лежали глубинные бомбы – те самые, которые в годы войны сбрасывали на головы немецких подводников. Я успел услышать только: «Ну-ка, зема, подержи,» – и увидел, как Бэн, понадеявшись на скорость выполнения его команды, отпускает люк…

Глухой удар в затылок, кувырок Бэна вперед и вниз, звон лязгнувшего о металлический комингс люка, тишина.

В следующее мгновение всё зашевелилось, бойцы вытащили своего командира БЧ из погреба на палубу – Бэн оторопело вращал глазами, явно возвращаясь издалека, крови не было, переломов и вывихов тоже. Как потом выяснилось – даже сотрясения мозга не было, хотя пролетел он вниз метра 2! «Был бы мозг,» – так позже смеялись мы, вполне доброжелательно по тогдашнему нашему возрасту.

А меня и осенило, смутные ощущения прояснились: мой друг Бэн – флюктуация! Я даже вспомнил литературную историю – у Стругацких в «Стажерах» Жилин рассказывает о человеке-флюктуации, монетка у него орлом 96 раз из 100 падает, метеориты в него летят с дивной избирательностью, и так далее. Вот Юра и был такой флюктуацией, дрожжами, на которых заквашивались и бродили всякие занимательные истории – с хорошими, слава Богу, финалами.

…

Служба нас вскоре развела по разным кораблям, но встречались мы часто, да и общие знакомые держали меня в курсе событий, с ним происходящих: все подтверждало мой вывод – Юра постоянно находился в эпицентре самых невероятных историй, выходя из них «изрядно ощипанным, но непобежденным». Свое наблюдение я держал при себе – Бэн и так был притчей во языцех среди командного звена 2 дивизии, так и не стал он командиром, и степеней не достиг, уволившись в запас посреди замятни 90-х годов.

Добрый и отзывчивый, хранящий дружбу и верящий в нее, он нашел свое место на гражданке, продолжает в меру сил помогать своим друзьям – которых у него тьма.

Очень рад, что я до сих пор среди них.