Read the book: «Пёсья работа»

Пролог

Четырнадцать лет назад.

— Пап?

Ему никто не ответил. Он вытащил из ушей наушники и прислушался, привычным движением сматывая провод на пальцы.

— Ты дома?

Ну, похоже, батя опять в своём репертуаре. Даже дверь не запер.

По спине под футболкой сбежала струйка пота и впиталась в пояс плотных хлопковых шорт, промокший насквозь ещё в электричке и теперь натиравший поясницу до зуда, но спрятаться от жары можно было только в доме. Желательно — в душе. Запущенные яблони на участке почти не давали тени, а полуденное солнце уже раскочегарилось так, словно он не в дачном посёлке на Финском заливе, а где-то на Венере. Решив, что ещё пара минут погоды не сделают, Дэйв опустил сумки на крыльцо, выловил из одной наполовину опустошённую бутылку с газировкой, умостился на низенькое, в пару ступенек, крыльцо и сделал долгожданный глоток.

Папашин “Опель” с разбитой фарой куковал под увитым диким виноградом навесом, стало быть, и папаша точно дома — он даже за хлебом ленился пешком ходить, говорил, что для человека его положения пешкодралом несолидно. Поэтому за холодильник отвечал сам Дэйв. Понты понтами, а жрать хочется регулярно.

Мимо уха пронеслось пулей какое-то насекомое, крупное, вроде овода — судя по издаваемому им низкому гулу. Из дома так и не доносилось ни звука. Откисает после пьянки, стало быть. Ну-ну.

Дэйв снова отхлебнул из бутылки. Газировка нагрелась до температуры обеденного супа и стала приторно липнуть к языку, но в день, когда его рука потянется к чему-то крепче кваса, он отрубит её себе топором.

Прямо перед ним кренилась набок облупившаяся красная телефонная будка — его личный вариант Пизанской башни. Ещё когда мать была жива, папаша выторговал её на аукционе и через полмира волок из Лондона чугунную дуру только затем, чтобы поставить рядом с домом, который тогда только начали строить. Полнейший дебилизм — особенно учитывая низкий штакетник вокруг дачи, из-за чего это недоразумение быстро стало местной достопримечательностью, но очень в папашином стиле. В будке даже телефон имелся, хоть и не работал, конечно. А ещё в ней удобно было прятаться, когда к бате заваливались очередные гости, ну, или являлась белочка, и он начинал гонять по всему дому зелёных чертей. Тогда, сидя на всегда ледяном бетонном полу, Дэйв прижимал к уху болтающуюся на шнуре в металлической оплётке тяжелую бакелитовую трубку и сквозь сопли шептал в никуда просьбы забрать его отсюда куда угодно, хоть в милицию, хоть в детский дом. Сейчас бакелит весь растрескался и вкупе с отслоившейся краской и пятнами ржавчины на стенках будка удручала Дэйва ровно так же, как собственная поганая жизнь. Большую часть которой он провёл в этом самом доме.

Начинавшийся, как английский коттедж с отделанными грубым камнем стенами и тёмной черепичной крышей, он так и не был окончательно достроен. Стоило только залить террасу, как бухой батя устроил в доме пожар, после которого стройка окончательно завяла.

Трава на газоне успела вымахать по пояс, а значит, именно Дэйву снова придётся приводить её в приличный вид, когда участок хоть немного просохнет от ночного дождя. Батя-то все выходные будет валяться с больной башкой, если не додумается добавить, и тогда вся карусель завертится снова. В последние пару лет для Дэвида это стало настолько привычным, что на все батины выкрутасы он смотрел, будто сквозь молочную туманную пелену.

Чёрт! Молоко. Его надо срочно определить в холодильник, пока не скисло.

Парнишка вздохнул и поднялся с крыльца, зло пнув ни в чём не повинную распахнутую створку. Папашины собутыльники полдома могли вынести, пока он добирался сюда на электричке, а потом шлёпал от станции пешком через лес, да ещё и с пакетами. Да что за нафиг вообще, в семье по две машины на рыло, а он в общественном транспорте трясётся!

С утра он позвонил Мире, хотел попросить подбросить - наверняка она и сама собиралась на залив в выходные, но трубку в квартире Миры никто не взял. Наверное, тоже шляется по тусовкам. Можно было позвонить на мобильный — папаша недавно купил ей модный раскладывающийся аппаратик, пытаясь загладить очередной косяк. Бабе своей купил, а родному сыну — поскаредничал. Вот Дэйв и не стал упорствовать. Он теперь тоже жадный, а за звонок на мобильный придёт квитанция, которую придётся оплачивать ему самому из тех денег, что дядя Вова, не имеющий никаких иллюзий насчёт папаши, выделял Дэйву на хозяйство. Папаша давно считал себя выше этого и даже не знал, сколько в месяц уходит за квартиру, дом и телефонные переговоры.

Дэвид сделал шаг и чуть не навернулся в тёмной прихожей, споткнувшись о брошенный на проходе зонт-трость. Чертыхнувшись, он нашарил под ногами гладкую деревянную ручку и повесил зонт на крюк. Сто пудов, кто-то из тех, кто тут вчера керосинил, забыл. Поливало-то всю пятницу, как из ведра. Нахрен, пусть сами со своими вещами разбираются. Не хватало ещё и этим заниматься.

Он прошёл в гостиную и тут же выругался второй раз. Гуляли там, как напоследок, полкомнаты, включая камин, завалено бутылками — от вискаря, джина, а из-под дивана стыдливо торчат горлышки пары “Финляндий”. И все, как одна - пустые. А на столике всего три стакана, в одном из которых, с размазанном по ободку следом алой помады, уже успела издохнуть муха. Гости-то, поди, ничем не лучше папаши. И ладно бутылки. Это ещё не самое плохое, что Дэйв мог бы тут найти.

Да за что же ему это всё!

Ей-богу, Дэвид дни считал, пока ему стукнет восемнадцать и можно будет сбежать отсюда, куда глаза глядят. Два последних года он выгрызал отличный аттестат, готовился к экзаменам, чтобы поступить на бюджет куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Выгрыз. Экзамены сдал. Всем похрену, они и не в курсе даже. А ему теперь осталось месяцок отдохнуть на заливе, и можно будет начать новую жизнь в другом городе.

Но первым делом он сменит имя. Даже не так - имя и фамилию. А может - и отчество. Получит новый паспорт, и больше никто не сможет связать его с собственным папашей. Это ж додуматься надо было, в России сына в честь Боуи назвать! Бате, может, и прикольно было, но Дэйву — вот вообще ни в одном глазу. Спасибо, что хоть в школе не травили — тут папашкина фамилия сильно в кассу оказалась, но краснеть всякий раз, как приходится представляться, он больше не собирался. Новое имя он себе ещё год назад придумал. А может, вообще стать Сашей Ивановым? Чтобы вокруг крутились на всех орбитах десять тысяч других Саш Ивановых и он был бы одним из них. Нормальным, в кои то веки.

— Пап, ты дома? — крикнул он наудачу.

Опять тишина.

Дэйв заглянул на кухню. Ну точно — как саранча прошла. Даже плавленые сырки сожрали, которые в доме никто, кроме Дэйва, не ел. Он поднял пакет с продуктами на стол — потом разбереё, и побрёл вверх по лестнице, к папашиной спальне.

И тут дверь настежь. Дэвид дважды саданул кулаком по створке — что-то более деликатное батю бы даже не поколыхало.

— Пап, ну давай уже, подъём! Час дня!

Он шагнул в комнату, и тут же застыл на пороге. Дэйву хватило одного взгляда, чтобы понять, что его отец больше не проснётся.

Но он всё-таки позвал:

— Пап? Папа!!!

А потом чуть не кубарем скатился с лестницы, выскочил из дома и бросился к соседям прямо через хлеставшие его по голым голеням заросли. Чуть не поскользнувшись на ветхом крыльце, он барабанил кулаками в дверь до тех пор, пока она не распахнулась и на пороге не появилась молодая женщина с заметно округлившимся животом. Дэйв хотел было что-то ей сказать, но воздух вокруг неожиданно стал слишком спёртым и вокруг наступила темнота.

Глава 1. Марат.

Теперь от него воняет, как от бездомного. Отвратительно.

Марат ещё раз втянул носом запах псины от того, что совсем недавно было приличным пальто, прикинул затраты на химчистку и начал потихоньку жалеть о неудачном Ритуале. И зачем он только связался? Мятая пятихатка, отданная рандомному попрошайке на паперти ближайшей церкви, сработала бы не хуже, как вполне себе работала и раньше, и к этому часу он давно был бы дома, а чистое пальто спокойно висело бы себе в прихожей и ждало завтрашнего дня. Но нет же, Марату захотелось размаха.

Практически на уровне его лица покачивалась на колечке из завязанного узлом садового шпагата засусленная пластиковая папка, озаглавленная “Прейскурант”, в которую, судя по слою пыли, никто давно уже не заглядывал. Перевернув пару мятых страниц и чуть не отодрав папку от стенда, Марат осознал: сегодня он размахнулся так, что на сумму выставленного ему счёта можно было осчастливить всю паперть и пару ближайших станций метро заодно.

Но у Ритуала были свои правила, придуманные самим же Маратом, чтобы всё было по справедливости. Помочь требовалось первому встречному, кто в этом нуждался, а кому — решала Вселенная, подбрасывая несчастного к его ногам.

Сегодня это оказался даже и не человек.

Марат заприметил этого пса у здания суда ещё позавчера, когда возвращался со слушания. Пёс сидел у афишной тумбы, как на посту, и дворовым барбосом не выглядел — скорее предоставленным самому себе любимцем на свободном выгуле, ожидающим не слишком заботливого хозяина. Лисья мордочка с торчащими вверх острыми ушами, длинная, давно не чёсаная шерсть, спускающаяся в февральскую слякоть бело-рыже-чёрными прядями, пушистый хвост и блестящие, как рыночный чернослив, глаза, беспокойно оглядывающие толпу.

Утром пёс попался Марату на глаза снова, у той же тумбы. И сегодня — тоже.

Когда слушание ушло на перерыв, Марат выскочил в ближайшую пекарню перекусить. С неба сыпало мелкой зябкой моросью, состоящей непойми из чего — то ли ещё снег, то ли уже дождь. Температура воздуха всю последнюю неделю выплясывала вприсядку вокруг нулевой отметки, снег, которого этой зимой завезли гомеопатически мало, растаял почти сразу, но разверзшаяся на тротуарах сырость меньше всего на свете напоминала весну. Марат всякий раз, когда требовалось пройти по улице хотя бы тридцать метров, радовался, что паркует тачку практически впритирку к суду, и вечером нырнёт в её прогретое нутро, которое сразу же отгородит его от творящегося вокруг погодного безобразия.

Второй причиной, по которой сырость его не раздражала, было то, что лето и жару он не переносил настолько, что в Питере легко прижился практически сразу после переезда. И на солнечные песчаные пляжи его совершенно не тянуло.

С определённого момента.

Стоило ему даже мысленно представить раскалённый солнцем песок, как рот моментально наполнялся густой, вязкой слюной с отчётливым привкусом крови. А потом наступало ЭТО.

В сыром, промозглом Питере он хотя бы был гарантирован от ЭТОГО десять месяцев в году. Иногда везло, и весь год могло проносить. Марат не знал, есть ли в этом городе ещё хоть один человек, так же, как и он, радующийся прогнозу погоды, обещавшему сырость и холод. За всё время, что он тут жил, Марат не встретил ни единого.

Все только жаловались.

А ему — норм. Ему многое норм.

Сэндвич он откусил ещё в дверях пекарни — настолько проголодался. И тут же наткнулся взглядом на две блестящие черносливины. Пёс, не отрываясь, глядел на него, мокрый чёрный нос трепетал, улавливая воздух вперемешку с запахом ветчины, но с места так и не двигался.

Марат отломил треть сэндвича и протянул собаке. Кусок исчез за долю секунды, Марат даже не успел заметить, как. Пёс однозначно был голоден. В густой шерсти, сбегающей с шеи на грязно-белую грудь, ошейник отсутствовал. Выходит, всё-таки бродячий? Но бродячие себя так не ведут, выросшие на улице собаки до усрачки боятся незнакомцев, а этот сидел тут, как приклееннный, и спокойно подпустил к себе здорового мужика, от которого ещё хрен пойми чего ожидать. Марат разделил остатки бутерброда пополам, и после исчезновения и второго куска поспешил вернуться на заседание.

В конце концов, много жрать вредно.

Процесс, который он вёл сейчас, мало чем отличался от остальных его дел. Такой же сложный и не добавляющий Марату респектабельности в глазах общественности. Проще говоря, Марата не уважала ни она, ни даже собственные клиенты, эгоистичные пустоголовые болваны, позволившие тому, что они натворили, доехать до суда только потому, что рассчитывали — авось само рассосётся. Именно поэтому он и просил за свои услуги столько, что неуважение выглядело на фоне этой суммы небольшим неудобством. И ведь платили, платили все до единого.

Но вот куда потом эти деньги девались — Марат понять не мог. И трёх месяцев не проходило после получения гонорара, а автозаправку уже приходилось искать не там, где удобнее, а там, где бензин дешевле. На водительской двери с лета красовалась длинная царапина, которую можно было просто закрасить, оставив тачку на пару дней в сервисе, но и до сервиса он так и не доехал, обнаружив, что нормальная окраска ему до следующего гонорара уже не по карману. А потом как-то притерпелся.

К вечеру судья, наконец, вынес решение, да такое, что Марат в компании своего придурочного подзащитного орать должны были от восторга. Штраф, условный срок и лишение прав на три года. Расписанному татуировками дебилу вполне светил срок реальный, учитывая, сколько в его деле было свидетелей, но Марату удалось часть этих свидетельств поставить под сомнение, и дебил, можно сказать, выскользнул, особо не замаравшись.

Замарался сам Марат. А значит, требовался Ритуал. Принесённую им в мир тьму срочно требовалось разбавить такой же дозой света, иначе баланс не сойдётся.

Под мелко моросящим дождём он слетел со ступеней в сторону своей машины и снова наткнулся на пса, чуть не поздоровавшись с ним. Но на этот раз кое-что изменилось.

Пёс выл.

Точнее, поскуливал, тонко и жалобно, а вяленые сливы его глаз уже не блестели масляной плёнкой, отражая жёлтые фонари, а потускнели и слезились. С животиной однозначно было что-то не в порядке.

Значит, судьба, решил Марат и сгрёб мокрую насквозь, дрожащую шерстяную тварь под мышку. Тварь взвизгнула и попыталась его укусить сквозь толстый рукав пальто, но сил у неё не то чтобы хватило, и Марат тут же понял, что прибыл вовремя. План оформился сам собой — осмотреть пса в ближайшей ветеринарке и там же уточнить насчёт чипа. Если хозяина нет — спросить, в какой приют можно его пристроить. И после оплаты счёта попрощаться с ним навсегда.

— Мужчина, у вас что? — женщина с буйными рыжими кудрями зыркнула на него из-за исцарапанной плексигласовой перегородки. — Усыплять?

Марат икнул. В его понимании “ветеринарная помощь” означала нечто другое.

— Нет. Лечить. И ещё я хотел бы…

— Паспорт есть? — женщина окинула взглядом слипшуюся в сосульки шерсть.

— Какой? — вопрос регистраторши почти отправил Марата в нокаут.

— Его. И скажите, как звать.

— Нет. Нет паспорта, он уличный.

— Тогда давайте ваш. И заполните форму. Предупреждаю — бесплатно только прививка от бешенства, остальное по прейскуранту.

Марат с удивительным послушанием для мужчины, которому уже стукнуло сорок, шлёпнул паспортом о стойку. Так, будто он снова в армии, ядовито пронеслось в голове, заставив Марата поёжиться. Он склонился над криво отпечатанным листком с плохо читаемыми строчками и автоматически полез в карман пиджака за ручкой, которую тут же выронил от неожиданности. Женщина за плексигласом заорала, как пожарная сирена.

— Варвара!!!

Рука шарила по полу — ручка, как назло, укатилась практически под стойку. Стоило Марату поднять голову, как взгляд уткнулся в не особенно чистые голубые форменные брючки. Хотя нет, не брючки. Брюки. Ибо, стоило поднять глаза повыше, как Марат обнаружил, что попа, на которую они были натянуты, была размера пятидесятого, не меньше. И принадлежала дебелой брюнетке с бледным, даже синеватым под казёнными лампами лицом.

— Чего вы визжите опять, Ирина Владимировна?

— Варвара, возьми пациента. Твой контингент, — продолжало громыхать над головой.

Марат, ползая перед докторшей на коленях, чувствовал себя круглым идиотом, особенно в компании мокрого и вонючего пса, сидящего рядом и поджимающего к грязному пузу переднюю лапу так, словно он от всей собачьей души извинялся за поведение Марата.

Ручка, наконец, нашлась.

— Здрасьте, — Марат подобрал с пола собаку и принял вертикальное положение. Пёс сучил задними лапами, размазывая грязь по пальто.

— Пойдёмте в смотровую, потом бумаги заполните, — вздохнула женщина. — Меня зовут Варвара Максимовна Тихонова, я ваш доктор. А девушку вашу как зовут?

Марат заоглядывался по сторонам. Кроме него, в холле с железными скамейками больше никого из посетителей не было.

— Да у меня вроде нет…

— Собаку вашу.

— А она что… девушка?

Женщина звякнула в его сторону коротким смешком и распахнула перед ним дверь кабинета:

— Вы не в состоянии определить пол взрослой собаки?

— Я в состоянии. Но я всего час назад подобрал её у афишной тумбы.

И уже успел об этом пожалеть, добавил он мысленно.

Смотровая сильно напоминала таковую в военном госпитале — вся в плитке, пропахшая хлоркой и с металлическими стеллажами по всем стенам, на которых горами были навалены пакеты со стерильными инструментами и высились кривые стопки эмалированных лотков. Марату захотелось сбежать, но докторша махнула рукой в сторону блестящего сталью стола, и он покорно спустил на него свою лохматую находку, которая тут же свернулась на нем в бублик и укрылась хвостом, как одеялом.

— Говорите, на улице подобрали?

— Да, возле работы.

— Она породистая, вы в курсе? Экстерьер — как на выставку, метисации не было.

— Я догадался, что она на улице совсем недавно, поэтому и…

— Проверим чип, — кивнула брюнетка и шагнула к горке мокрой шерсти с какой-то электрической приблудой в руках.

Приблуда удовлетворенно пикнула, и Марат облегченно выдохнул — кажется, его участие в жизни псины прямо сегодня и закончится. Лучшего и желать нельзя. Доза хороших поступков оказалось достаточной и не чрезмерной. Можно поворачиваться в сторону тьмы и брать нового клиента.

— Вы помойте собачку пока. Душевая — следующая дверь.

— Простите? — Марату показалось, что он ослышался.

Докторша даже не обернулась.

— Она вся в песке, шерсть слиплась, я даже до кожи добраться не смогу. Не усердствуйте, просто шампунем промойте один раз аккуратно, без нажима.

Пухлые пальчики дёрнули компьютерную мышь и начали что-то медленно настукивать по клавиатуре допотопного компьютера.

— Но я ей не хозяин.

Короткие, расписанные под термоядерную хохлому ноготки продолжали медленно шлёпать по клавишам. Понятно, решил Марат, боится ручки шампунем от блох попортить. Вообще-то, у людей ее профессии маникюр должен быть под запретом, нет? Хотя такую безвкусицу лично он запретил бы кому угодно.

— Пока собака тут — юридически её владелец именно вы, — продолжала нудеть ветеринарша. — И поэтому я прошу вас мне помочь. У нас один ассистент болеет, второй в стационаре зашивается. Я уже устала и очень хочу домой. Как и вы, думаю.

Ишь ты, блин. Юридически. Нашлась законница.

Марат проглотил рвущиеся наружу ругательства и сгрёб мохнатый бублик со стола. Запишем на счёт докторши, решил он. Как её там? Он скосил глаза на брошенный на стол бейдж. Варвары Максимовны.

В душевой он спустил псину в поддон и принялся стягивать пальто и пиджак. Немного подумал и закатал рукава рубашки выше локтя — так имелся хоть какой-то шанс не вымокнуть насквозь самому. Ну, в теории имелся.

Теория с практикой разошлись практически сразу.

Из лейки душа попеременно рвалась то ледяная вода, то кипяток, Марату никак не удавалось заставить воду принять нормальную температуру, и псина из-за этого крутилась в поддоне волчком, разбрызгивая грязные потёки во все стороны. Шампунь неизвестной марки, налитый в бутылку от газировки, вонял ещё хуже мокрой шерсти — у его производителя, похоже, напрочь отсутствовало обоняние. И человеколюбие.

В конце концов Марат прекратил бесплодные попытки не намокнуть и принялся за дело, как положено, зажав востроухую башку в захват и тщательно намылив всё остальное. Тельца под густой шерстью оказалось совсем немного — мокрая собака напоминала чуть раздобревшую крысу. Стоило Марату попытаться оттереть ей лапу до прежней белизны, как псина резко взвизгнула и ужом выскользнула из его руки, забившись в угол поддона.

— Ну, ну… Прости, — Марат погладил прижатые уши мыльной ладонью. — Я не хотел делать тебе больно… Нура.

Имя само всплыло из памяти, стоило ему только заглянуть в масляно-чёрные, чуть раскосые глаза собаки. И вспомнить, кто ещё глядел на него так же.

Нура, Нюрка, как звали её офицеры на временном командном пункте. Одетая в безразмерный мешок с рукавами, замотанная в платок, из которого и торчали одни чёрные глаза, с тощими костлявыми щиколотками и грязными ступнями в мужских резиновых шлёпанцах. Никто точно не знал, сколько ей лет, возможно, она и сама этого не знала. То ли сестра, то ли дочка кого-то из местных, которая раз в два дня выгребала из раскалённого бетонного мешка бывшей школы с дырами в стенах вместо окон налетевший туда песок и кое-как мыла полы. За это ей выдавали стандартную таксу — пять долларов, добавляя от щедрот банку консервов из сухпайка, но иногда Нуре везло и перепадали настоящие сокровища — лишняя жестянка растворимого кофе, а то и вовсе десяток батареек или пачка сигарет. Царский улов, его уже можно было обменять на базаре на что-то полезное. Нура завязывала добычу в подол и уносила домой, не поблагодарив — она по русски не знала ни слова, и плохо понимала даже книжные арабские слова, которыми с ней пытался объясниться Марат. Но ему хотя бы доставался дежурный кивок, когда он проходил мимо неё, сидящей у стены на корточках и жевавшей завёрнутый в хубз финик или инжир — весь её обед, который она приносила в кармане своей хламиды. Кивала ему Нура после того, как он пресёк назойливые ухаживания одного из своих сослуживцев и пригрозил доложить о неуставном поведении командиру. Нуру терять было никак нельзя. Без неё командный пункт посреди пустыни занесло бы песком за неделю.

Он и был знаком с ней чуть больше недели. А потом Нура осталась там, под бетонным крошевом. Вместе с тем парнем, что искал её внимания, и ещё десятком человек. А он, Марат, непонятно почему выжил.

— Вы не утопли тут, Марат Антонович?

Марат дёрнулся так, словно рядом разорвалась граната. Нура заскулила — очевидно, он снова задел её за больное место. Но, обернувшись, он понял, что это всего лишь докторша пришла проверить, чем он тут занят.

Округлое плечо подпирает косяк, щекастое лицо улыбается.

Зрелище перед ней, наверное, и в самом деле забавное. Рубашку он промочил насквозь так, что сквозь тонкую и когда-то белоснежную ткань проступает майка, а кое-где и тело, пуговица на воротнике оторвана, один рукав закатан, а второй болтался у запястья набравшей воды манжетой — он уже успел уехать рукой в поддон практически целиком.

— Не надейтесь даже. Я не тону, — натужно пошутил Марат в ответ.

Варвара Максимовна протянула ему две одноразовые пелёнки.

— Заверните и несите обратно в смотровую. У меня для вас есть новости. По классике, хорошая и плохая.

— Хочу хорошую, — устало признался Марат, оборачивая уменьшившуюся втрое собаку голубым импровизированным полотенцем.

— Чип в базе есть.

— Зашибись, значит…

— А вот ни один из указанных там телефонов не отвечает. И даже как будто не в сети. Это плохая новость.

— Хозяин зарядит телефон и ответит.

Врачиха придержала перед ним дверь и выпустила в коридор, а сама засеменила следом.

— Ох, Марат Антонович, считайте меня пессимисткой, но сколько у меня таких случаев было… В большинстве случаев хозяин уже никому не мог перезвонить.

— Почему?

— С того света не дозвонишься. Я прикинула возраст — человек уже немолодой, да и порода собаки…

— А что это за порода?

— Это шелти. Пастушья собака. Обычно её заводят, как компаньона. Жизнерадостная, общительная, очень умная, но не чрезмерно активная. Самое то, что нужно одинокому пожилому человеку. Собака-антистресс, понимаете? И некрупная, подходит для содержания в квартире, их даже к пелёнке можно приучить или к лотку, в исключительных случаях, если хозяин с трудом ходит.

— Разыскать владельца реально. У меня есть… знакомства. Если он жив, я гарантированно разыщу его в течение недели. Что там на этом чипе, кроме телефона?

— Имя, адрес, электронная почта.

— Ну и отлично. Данных вполне достаточно, чтобы я мог попробовать. Откуда можно их переписать?

— В компьютере открыто. Не положено посторонним, конечно… Но если есть шанс хозяина отыскать… — Варвара Максимовна окинула Марата виноватым взглядом: — Вы не замёрзнете в мокрой рубахе? Мы смотровую стараемся не перегревать.

Марат ничего ей не ответил и отправился за своей одеждой.

О том, чтобы натягивать пиджак — единственный предмет одежды, который не успел ни от чего пострадать — прямо на грязную сорочку, не могло быть и речи. Марат снял рубашку и комом засунул её в рукав изгвазданного в песке пальто, а потом влез в строгие рукава, застегнул все пуговицы прямо поверх майки и мельком глянул на своё отражение в оконном стекле, за которым давно успело стемнеть. Оттуда на него смотрел ни дать, ни взять, соседский алкаш дядя Равиль, который все детские годы Марата примерно в таком виде изображал у них во дворе игру в нарды или в шашки со своими собутыльниками. Именно его бабушка приводила в пример всякий раз, когда требовалось обрисовать Марату самое дно человеческой жизни.

Как же она ошибалась…

Он снова наткнулся на докторшу в коридоре, на этот раз она со слегка обсохшей псиной на руках умудрилась подкрасться к нему со спины, пока он гипнотизировал взглядом дверь злосчастной смотровой и не решался туда войти.

Для своих монументальных форм эта женщина ходила удивительно бесшумно.

— Не стала ждать, сразу отнесла на рентген. У Нормы сломана лапа, со смещением, очень похоже, что её сбило что-то вроде мопеда. А так она у нас исключительно здоровая девушка, анализы я сделаю для порядка, но... Повезло, что вы так вовремя её подобрали. Домашние собаки недолго на улице живут, особенно маленькие.

— Как вы её назвали?

— Как на чипе. Норма. Опера такая есть. А что?

Двести лет не краснел, подумал Марат, чувствуя, как загораются щёки.

— Да я что-то… Замечтался, скажем так. Придумал ей имя.

— Хоть горшком зовите, — снова звякнула смешком Варвара Максимовна, будто бросила скальпель в один из этих жутких эмалированных лотков. — Я сейчас сделаю репозицию и наложу лангету, но эти манипуляции только под наркозом, такую боль животное терпеть не сможет. И ещё я бы рекомендовала оставить её в стационаре клиники на ночь, под наблюдением. Мы с вами не знаем, как она наркоз переносит.

— Конечно, конечно, — рассеянно закивал Марат.

— Можете пока оплатить.

Из дырки в плексигласе рука с алыми ногтями уже высовывала терминал. Высветившейся на экране суммы Марат не ожидал. Сломанная собачья лапа стоила двух ужинов в шикарном ресторане. Даже, пожалуй, что и трёх. Но гонорар за сегодняшний успешный приговор позволял ему ужинать, не глядя на счёт, три месяца точно, а потом приглядывать одним глазком. Марат приложил карту.

“Недостаточно средств на счёте”.

Глаза моргнули, но надпись не исчезла. Наверное, какая-то ошибка.

— Можно ещё раз?

“Недостаточно средств на счёте”.

Стыд рухнул на Марата, словно обвалившийся потолок. Большего позора в свой жизни, чем публичная нехватка денег, он и представить себе не мог. В его голове понятия “нет денег” и “мужчина” физически не могли пересечься по законам этой вселенной.

Но именно сегодня пересеклись.

И теперь на него смотрели аж целых три пары глаз. Серые, в опахалах нарощенных ресниц, злорадствовали из-за исцарапанного плексигласа. Голубые удивленно округлились, брови над ними стали домиком, и Марату показалось, что он отобрал у их хозяйки обещанную конфету.

И карие, чуть раскосые. Той, которой его деньги были нужнее всех. Но лисья мордочка беззаботно распахнула пасть, оттуда на сторону повис розовый язык, и, глядя на дурашливую физиономию, Марат мог поклясться, что собака… улыбается.

А вот ему было не до улыбок.

— Минуту, я кое-что уточню.

Пальцы судорожно пролистали список последних банковских операций. Обещанного гонорара среди поступлений не значилось. А остаток суммы на счёте был ровно на пять тысяч меньше, чем нужно.

— Будьте добры, ещё пару минут, мне нужно позвонить, — опустив глаза, выдавил из себя Марат и прямо в одном пиджаке бросился на крыльцо.

Абонент ответил только с третьего раза, да ещё пять минут потратил только на то, чтобы вдуплить, кто вообще ему звонит. После этого его односложные восклицания стали простыми предложениями, но половину слов Марат не разобрал. С дикцией у абонента и так было не алё — сетевые таблоиды печатали тексты того, что он нёс со сцены, с ошибками из-за банального мисхёрда. Вдобавок и музыка долбила по ушам даже Марату, который слышал её исключительно через динамик телефона, а находящийся с другой стороны телефонной линии МС Занни, он же бывший подсудимый Вадим Колесниченко, две тысячи первого года рождения, и вовсе должен был оглохнуть.

— Где мои деньги, Вадик? — опустив вежливость, спросил Марат.

— Будут бабки, бро, всё будет, — в трубке послышался стеклянный звон и дамский хохот.

— Ты должен был мне заплатить сегодня, срок в договоре.

— Сегодня ещё типа не закончилось, Маратик, — шутка казалась абоненту и окружающей его компании очень смешной.

— Мне нужны мои деньги, сука, и немедленно, — слова просачивались по одному сквозь стиснутые зубы и уходили в микрофон так, словно Марат их туда проталкивал силком.

— А ты, мля, заслужил эти деньги? — следующую фразу Марат уже не разобрал из-за грохота колонок. — … ваще зря. Ты должен был меня отмазать начисто, а я в итоге на условном и без тачки. Так что слушай сюда…

— Нет, это ты слушай сюда.

Из трубки нёсся хрип и ритмичное уханье танцпола, пока Марат орал в трубку матом, объясняя, кем он считает людей, не исполняющих договорные обязательства. То, что Вадик под кайфом влетел прямо на Каменноостровском в лоб другой тачке и угробил её водителя с пассажиром, Марат в вину ему не ставил — это навсегда осталось в зале суда, и судить малолетнего дятла за это больше не смогут.

Но тут в трубке хлопнуло и шум словно накрыло пуховой подушкой. Телефон явно унесли в более спокойное место.

— Марат Антонович, прошу прощения, что вы хотели обсудить с Вадимом?

Ровный, спокойный голос. Ясно, Павел изъял у придурка телефон и пытается опять прикрыть ему задницу. Вежливый шкаф Паша был приставлен к Вадику охранником — после первых же нескольких приводов и связанных с ними скандалов в прессе солидный отец недоумка потерял терпение, но очень скоро охранник стал Вадику и мамкой, и нянькой, и шофёром, и поваром, и персональным вытрезвителем. Одним словом, решалой, каменное лицо которого не меняло выражения, даже когда он в заблёванном костюме вытаскивал до синевы бухого подопечного через заднюю дверь ночного клуба, не дожидаясь, пока к парадному крыльцу подкатит с полной иллюминацией наряд, вызванный посетителями на очередной устроенный Вадиком дебош.

— Марат Антонович?

— Простите, Павел, я задумался. Вадим мне не заплатил остаток суммы, и я хотел уточнить, почему. Мне срочно нужны деньги.

Трубка тяжело вздохнула.

— Марат Антонович, я буду вам очень благодарен, если вы обождёте до утра. К сожалению, Вадим сейчас недоговороспособен.

— Уже упоролся? Как успел-то за два часа всего?

— Недоглядел я, упустил у здания суда и только сейчас обнаружил его с дружками в этом заведении, уже в непотребном виде. Он… эээ… празднует окончание слушания. Клянусь вам всем святым, что есть, с утра я лично проконтролирую перевод, а пока могу только принести вам извинения от имени его батюшки и от себя лично. Мы осознаём, что ситуация недопустимая, но…

— Я понял, Паша. Спасибо.

Павел ещё что-то говорил в трубку, но Марат нажал кнопку и сунул телефон в карман, а следом сунул туда же ладони. Он не знал, сколько простоял на крыльце, но сведённые холодом пальцы подсказывали — порядком. Надо возвращаться. Да что за ерунда, ему не было так позорно расспрашивать очередного свидетеля, насколько хорошо он разбирается в модельном ряде BMW для того, чтобы с уверенностью утверждать, что именно автомобиль его клиента выписывал вензеля сразу по трём полосам набережной незадолго до аварии, как признаться двум немолодым тёткам, что он не в состоянии оплатить счёт. Но какое-то решение искать всё равно придется.

И желательно — до закрытия клиники.

Врач так и сидела в холле, начёсывая причину душевного раздрая Марата между ушами.

— Скажите, а стационар — это обязательно? — спросил Марат, колотясь в ознобе.

— Сколько вам не хватает? — ответила вопросом на вопрос толстуха, даже не подняв на него глаз.

— Я могу завтра оплатить. Завтра у меня… получка.

— Сколько?

— Пять тысяч, — сдался Марат.

— Ирина Владимировна, разделите счёт, пожалуйста.

— Варвара, ну, ё-моё!

— Он завтра мне отдаст.

Рыжая закатила глаза в потолок, но переведя взгляд на настенные часы, всё же склонилась к клавиатуре. Ногти оглушающе цокали в повисшей тишине. Через минуту терминал снова высунулся из плексигласовой бойницы.

— Платите и идите.

— Я дождусь, — ответил Марат, приложив карту. На этот раз терминал удовлетворённо пискнул, высасывая с его счёта последние копейки.

— Зачем? — удивилась толстуха.

— Затем. Мне важно знать, что… Что всё в порядке.

— Дело ваше, — пожала плечами докторша и бесшумно уплыла по коридору.

А Марат завернулся в грязное пальто и сполз по стене на скамейку, приготовившись ждать. Он не любил оставлять долгов. И если можно частично отдать их сегодня — почему нет?

Только сейчас он почувствовал, насколько устал. Батарея за его спиной жарила немилосердно, но от этого жара хотя бы прекратили мелко трястись плечи. Глаза закрылись будто сами сбой, и Марат слышал, как закипает за стойкой электрический чайник, как перестают цокать клавиши и вода тонкой струйкой бьётся о стенки фарфоровой чашки. На стене мерно тикали часы. Обыкновенная человеческая жизнь, в которую он и сам царапался последние десять лет, но так и не процарапал входа, в который смог бы пролезть. Слишком уж большой груз держал его снаружи, хоть и удалось за эти годы уменьшить его до величины, которую хотя бы можно было выносить.

— Чаю хотите?

Марат вздрогнул и открыл глаза. Рыжая регистраторша поставила на подоконник рядом с ним потемневшую от заварки, исходящую паром кружку.

— Я был уверен, что вы с удовольствием сдадите меня в полицию, — он проводил взглядом спину, завёрнутую в самовязаную шаль, и спохватился: — Спасибо.

Шаль стекла на спинку потёртого кресла, а Ирина Владимировна выволокла из шкафа ядовито-зелёный пуховик с капюшоном и начала облачаться.

— Если Варвара говорит, что отдадите, значит, отдадите. Она в людях редко ошибается. Кружечку потом поставьте сюда. И скажите Варваре, что я смотровую заперла. У нас там лекарства всякие, рецептурные, нельзя без присмотра. А то ходят всякие.

Ясно, у самой регистраторши Марат такого доверия не вызывал.

Он кивнул и снова закрыл глаза.

Песок, проклятый песок. Докуда хватало глаз. Самая жуткая картина на свете: сверху выцветшее, как наволочка, небо, снизу — такой же выцветший песок. Словно бы рекламную картинку с изображением райского пляжа забыли на всё лето под палящим солнцем. Ветер несёт пыль, извивающуюся вихрями, собирающуюся в грязно-бежевые волны в обманчивой тишине. Тишине, которая заканчивается в самый неподходящий момент. Когда между небом и песком встаёт безжалостный огонь. И мир вокруг раскалывается на миллион осколков.

От прикосновения Марат аж подскочил на скамейке, краем уха услышав под ногами звон разбитой кружки. Чёрт, кажется, он умудрился уснуть прямо в холле. Зрение вернулось и сфокусировалось на круглом лице с голубыми глазами, перепугавшимися не меньше его самого.

— Простите, я соберу… — ну, хотя бы чай он умудрился как-то выпить, подумал Марат, не обнаружив под ногами коричневой лужи

— Что ж вы пугливый такой?.

— Я только задремал, а тут вы хватаетесь. Не одолжите веник?

Докторша нырнула за стойку и протянула ему пластиковую щетку. Марат с усердием начал собирать фарфоровое крошево в кучу.

— Как дела у вашей пациентки? Нормы? — спросил он, лишь бы что-то спросить.

— Очнулась, теперь отдыхает. Метите быстрее, мне давно домой пора.

— Далеко живёте?

— Далеко.

— Это отлично.

— Да уж, просто супер.

Марат смёл осколки в собственную мятую рубашку, завязал узлом и сунул всё в корзину для мусора.

— Я хотел предложить подвезти вас. Метро неблизко, а погода не радует.

Варвара Максимовна, успевшая переодеться в джинсы и свитер, открыла было рот, но Марат успел первым:

— Не отказывайтесь, пожалуйста. Вы меня сегодня очень выручили. Услуга за услугу, ничего личного.

— А бензина у вас хватит? Не хотелось бы застрять на полдороге или оплачивать вам ещё и его.

— Я с утра залил полный бак.

— Тогда везите, хрен с вами, — устало резюмировала докторша и полезла в шкаф за одеждой.

Глава 2. Варя.

Варя куталась в куртку, косясь на посетителя. Вроде обычный мужик, но в их клинике такие появлялись редко. Большую часть питомцев им приносили женщины, а их супруги, если и появлялись, то одеты были однозначно попроще. В этом же персонаже однозначно чувствовалось что-то неправильное, будто его вклеили на фото пустого холла откуда-то из другого источника, даже особо не стараясь подогнать. Варя могла поклясться, что своих животных у него никогда не было.

И что он в принципе их не любил.

Его брезгливость Варваре была видна невооружённым взглядом — мужчина прикасался к грязной собаке, стараясь минимизировать площадь контакта, даже после того, как узнал, что она домашняя и вряд ли бешеная. Хорошую рубашку из тонкого хлопка выкинул только потому, что на неё налетело воды с собачьей шерсти, а ведь вполне мог бы отстирать и носить себе — никакой особенной грязи на Варину пациентку не налипло. Ни машинного масла, ни жевательной резинки. Ничего из того, что обычно собирают на улице собаки и что испортило бы вещь безвозвратно. Воспитанная Норма даже не обделалась ему на одежду от страха.

А он вышвырнул рубашку в мусорную корзину. И теперь сидит, как кол проглотил, на скамейке, сверкая белоснежной майкой из-под серого пальто, чисто Микки Рурк в одном из тех фильмов, где снимался еще до увлечения пластической хирургией.

Правда, посетитель, в отличие от того Микки, был сильно старше и сверкал бритым черепом. Красавчиком его можно было назвать разве что при сильной близорукости. И вообще он весь какой-то рубленый, мосластый, будто деревянный индеец.

И шрам этот ещё. На половину шеи, а дальше непонятно — его конец уходил под майку и скрывался в недрах серого пальто.

Индеец спокойно ждал, пока Варя оденется. Пока она скомандует ему на выход.

Вот!

Варя нашла нужное слово. Скомандует.

Ему не нужно животное, но он не прошёл мимо, как сделали бы девятьсот девяносто девять людей из тысячи, а подобрал его, будто ему приказали. Вздохнул с облегчением, узнав, что у неё уже есть хозяин. Грязная собака вызывала у мужика исключительно отвращение, но стоило Варе скомандовать, как он покорно отправился её мыть. И отмыл, отмыл хорошо. А потом у него не возникло даже мысли, что можно сбежать, не заплатив.

Может, он полицейский? Нет, вряд ли. Уж больно хорошо на нём сидит и костюм, и пальто, как будто шили на заказ, а это очень недёшево. И при этом на счету даже двадцати тысяч нет? Или может, он бандит? В девяностые они примерно так и выглядели, из тех, что к паханам поближе.

А вы, Варвара Максимовна, в машину к нему сесть хотите, пропищал внутренний голос. Голос подозрительно напоминал интонации её подруги Алёны, которая, разумеется, не могла быть неправа.

Да к кому мы только не садились, мысленно ответила голосу Варя и продолжила вслух:

— Мы можем идти.

Деревянный Марат Антонович тут же вытянулся в струну — ать-два, и схватился за ручку двери. Варе аж понравилось.

— У вас в машине не курят? — спросила она на крыльце клиники, доставая пачку и зажигалку из потайного кармана сумки, который Митя ни за что бы не отыскал, даже если бы полез.

— Почему вы так решили?

— Вы за три часа ни разу покурить не вышли. Значит, не имеете такой вредной привычки.

— Я бросаю. Стараюсь держаться. Но крест не ставлю — сорвусь, значит сорвусь.

— А я тоже бросаю, — призналась Варя с сигаретой в пальцах.

— По вам видно.

Кажется, индеец и к ней не испытывает никакого сочувствия. А подвезти предложил, потому что так положено. Как он сказал — услуга за услугу? Бухгалтерию подбивает.

— Вы Аллена Карра читали? — спросила Варя. — Очень мотивирует!

— Фигня полная.

— А одна вещь в точку. Если бросать не сразу, а уменьшать количество, однажды останется всего одна сигарета, встречи с которой будешь ждать, как манны небесной. Весь день о ней мечтать. И вот от неё отказаться очень трудно, почти невозможно.

— Вы курите после работы? Ритуал такой?

— Да, чтобы переключиться. Ну и пока домой еду, запах выветривается. Не хочу сыну плохой пример подавать.

— Тогда лучше и правда на воздухе. В салоне одежда пропахнет. Будем с вами оба вонять, как маргиналы.

Варя прикурила и посмотрела на насупленного Марата Антоновича, втянувшего голову в плечи и спрятавшего кисти рук в карманы грязного пальто. Ну да, легковато он оделся для питерского февраля. В метро поди не ездит и по улицам пешком не бегает. Иначе бы хоть шапкой лысину прикрыл. Она вздохнула, вспомнив заброшенную из-за писательства шапку, которую вязала Мите. Корзинка с торчащими из клубков спицами второй месяц пылилась в подсобке клиники.

— Может, вы машину прогреете?

— Мою машину греть не надо.

Он нажал кнопку на брелке и в пяти метрах от крыльца вспыхнули белым две фары. Варя свистнула бы, но в сорокет свистеть уже было неприлично. Автомобиль внушал. В таком трястись от холода всю дорогу точно не придётся.

— Солидно для человека, который прокинул нашу контору на пять тысяч, — ляпнула Варя и прикусила язык. Сейчас она точно пешком пойдёт.

Мужчина скривился:

— Хотите верьте, хотите нет, ситуация для меня так же неприятна, как для вас.

— Вряд ли вас на вашей работе хоть раз на деньги опускали.

— Вы правы. Сегодня опустили впервые за всю мою карьеру. Вы садиться будете? Я уже замёрз.

Варя с сожалением выкинула недокуренную сигарету и заторопилась в сторону светящихся фар.

— А кем вы работаете? — поинтересовалась она, усаживаясь на переднее сиденье и пытаясь нащупать под задницей застёжку от ремня безопасности.

— Я адвокат.

— Ого! А какие дела ведёте?

— Не дела, а процессы. Разные. В основном уголовные.

Застёжка, наконец, нашлась и теперь Варя пыталась на ощупь впихнуть в неё конец ремня, но щелчка так и не последовало. Индеец молча включил в салоне свет, вынул ремень из её пальцев и через секунду под ягодицей щёлкнуло, а Варя теперь была надёжно пристёгнута к сиденью.

Ладони мяли ремешок сумочки, пока автомобиль выруливал из кармана возле клиники.

— Адрес-то скажете? — Марат Антонович скосил на неё тёмные глаза.

— На Проспект Просвещения. К метро, там недалеко, я дойду, — она почувствовала, как в ней снова просыпается осторожная Алёна.

Опять эта Алёна. Если бы не её способность смотреть сразу пять каналов одновременно с занятиями йогой и выпечкой пирогов, Варя бы сейчас не ёрзала на подогреваемом сиденье так, словно это была сковородка.

— Марат Антонович… — аккуратно начала она, ругая себя за каждое слово. — Вот вы дорогой адвокат?

— Средний по больнице.

— Не знаете, случайно, сколько могут брать за свои услуги специалисты по авторскому праву?

— От дела зависит. Если ситуация понятная, могут брать фиксированную сумму, но с интеллектуальной собственностью это скорее редкость. Чаще всего берут почасовую оплату. Или, если оспаривается крупная сумма — процент от неё. А что, у вашей клиники увели ноу-хау? Секретные протоколы лечения от глистов?

Руки Вари выкрутили ремешок так, словно собрались добывать из него масло. Зачем она вообще спросила! Нашла, у кого спрашивать. Впрочем, с этим чурбаном можно попробовать поговорить на его языке.

— Консультация нужна лично мне. Если… В общем, если вы мне посоветуете что-то толковое, можете мне деньги не возвращать. Считайте, отработали.

Тонкие индейские губы дрогнули, расползлись в стороны и Марат Антонович неожиданно захохотал во весь голос. Варя даже подумать не могла, что он бывает таким громким. Почти, как Ирина. В клинике он разговаривал так тихо, что приходилось прислушиваться.

— Простите, Варвара Максимовна, я не нарочно, — лысая башка обернулась к ней. — Я готов отработать. На самом деле, мне интересно узнать, зачем такой женщине, как вы, адвокат. Надеюсь, никто не умер?

— У меня украли книгу, — выпалила Варя. — Точнее, я подозреваю, что её украли. Но не знаю, как доказать.

Если бы в школе Варе сказали, что за хобби она себе заведёт после сороковника, она бы страшно удивилась. Она тогда видела себя чем-то вроде нынешней Алёны: драмкружок, кружок по фото… Любое занятие, которым следовало заниматься за запертой от свидетелей дверью, ну, или хотя бы непубличное, казалось ей бесполезной тратой времени.

Эта позиция, разумеется, не принадлежала ей самой, она вычитала её у кого-то из мотивационных гуру, утверждающих, что всё, что не двигает Варвару к светлому будущему через возможность монетизации — непродуктивно и не стоит внимания. То, что этого внимания стоило, должно было приносить либо деньги, либо славу.

К тридцати годам Варя стала подозревать, что с ней что-то не так — советы из книжек не окупили даже потраченных на них денег, несмотря на все старания, карты желаний, аффирмации, медитации, фен-шуй, корицу в утреннем кофе по четвергам и красные трусы на рожке допотопной люстры, за месяц ставшие серыми из-за слоя пыли толщиной в палец. Варя отправила их с рожка напрямую в мусорку, подписалась ещё на десять аккаунтов продавцов счастья и завела дневник благодарности. В котором заполнила три строчки, а потом снова стало не до того — Мите потребовалось удалить аденоиды.

К тридцати пяти ей стало казаться, что все эти гуру чего-то недоговаривают. Купленный за месячную зарплату курс “Дорога к счастью и богатству” не содержал ни одной свежей мысли, и принес Варе ровно один инсайт — к богатству с помощью этих курсов продвигаются только те, кто их продаёт.

Откровенно говоря, после развода она убедилась в этом окончательно.

До того, как Денис сообщил ей, что уходит к другой женщине, у Вари, зажатой между работой, ребёнком и домашними хлопотами, не хватало времени ни на что, кроме как по привычке насыпать корицы в четверговый кофе. После этого ей перестало хватать ещё и денег. Вытрясти с Дениса даже положенные алименты оказалось той ещё задачкой, а подрастающий ребёнок потихоньку превращался в чёрную дыру, засасывающую всё, что Варе удавалось заработать и подхалтурить на стороне. Кадавр, полностью неудовлетворённый, думала она, глядя на сына, и вздрагивала, вспоминая, чем это закончилось у Стругацких.

Ложась вечером в постель, в которой без Дениса под боком стало гораздо просторнее, она привычно шептала в потолок вызубренные аффирмации, пока однажды не поймала себя на том, что просит у вселенной новые ботинки и три тысячи до зарплаты, после чего разрыдалась так, что пришлось перевернуть подушку сухой стороной наверх.

— Найди себе отдушину, — увещевала ее Алёна, менявшая свои отдушины раз в три месяца, — а то кукуней поедешь.

— Да некогда мне.

— А ты буквально по пятнадцать минут в день. Что угодно. Но не для работы, не для Митьки — только для себя. В конце концов, Митьке тоже нужна адекватная мать, а психолог стоит гораздо дороже, чем абонемент на танцы.

Ему нужен телефон, как у его приятелей, и модные кроссовки, думала про себя Варя, но предъявлять Алёне за такого рода мудрость было несправедливо — у неё самой дома таких Мить имелось двое, ничуть не менее прожорливых. Просто Алёне как-то удавалось тащить их с меньшими усилиями. Ей вообще много чего удавалось.

Пока они сидели за одной партой, педсостав всей школы в попытке предсказать успех своих выпускников во взрослой жизни из них двоих поставил бы однозначно на Варю — отличницу и аккуратистку, а Алёну, к выпускному классу курящую, как паровоз, и стоящую на учёте в детской комнате милиции за пару драк и кражу дешёвых серёжек из лавки с бижутерией, ещё в десятом классе списали в отбросы общества. Но по факту, если представить их жизненные траектории в виде графиков, Алёнина, стартовавшая практически со дна, пересеклась с Вариной где-то в районе Вариного замужества, и далее неуклонно ползла вверх, в то время как траектория самой Вари уныло повисла и болталась вокруг одних и тех же не впечатляющих значений. Сейчас у подруги имелся свой собственный маникюрно-педикюрно-массажный кабинет с полной записью на ближайшие три месяца, а Варя на потоке прививала и стерилизовала районных кошек и собак и чистила им уши, иногда по полдня просиживая в ожидании пациентов.

— Да нет у меня никаких талантов, — отбивалась она от Алёны, для которой загрузить подругу чем-то ещё поверх работы, стало идеей фикс. — И даже не пытайся мне предлагать с тобой в зал ходить.

Последние три месяца Алёна раз в два дня заворачивала после своего кабинета в ближайший к дому фитнес-клуб трясти гантелями, а Варя, зная свою закадычную подругу, как облупленную, понимала, что если Алёна и её уговорит, уже через месяц Варя останется в зале одна с ненужным ей годовым абонементом. На стоимость которого она вполне может справить Митьке вожделенные кроссовки, ещё бы и самой на сандалеты осталось.

— Успех не в таланте, а в железной заднице, — ухмылялась Алёна в ответ. — Физкультура, может, и не твоё, но занятий на свете куча, всегда можно найти что-то по душе. Ты же в школе прямо звезда была: пела в хоре, вышивала, вязала, стихи писала, сочинения…

— Если я спицы куплю, ты от меня отстанешь?

— Могу даже подарить! — схватилась за идею обнадёженная Алёна.

Поначалу вязание зашло. Варя, стоило ей вспомнить, что там, как и куда, с удовольствием нанизывала петли на спицы, связала две кривобокие салфетки и решила, что пора замахнуться на нечто помасштабнее. Но проект практически сразу начал буксовать.

Дома ей мешали сосредоточиться вопли из Митиной комнаты — когда он садился рубиться в онлайн-игрушку, его невозможно было заткнуть никакими карами. В наушниках он их попросту не слышал. Варя отвлекалась, сбивалась со счёта, распускала ряд за рядом и, стыдясь собственной дурной фантазии, мечтала ткнуть острой спицей в Митину тощую задницу, чтобы хоть это продемонстрировало ему глубину материнского разочарования.

Спустя месяц она сдалась, собрала клубки в корзинку и унесла их на работу. Оказалось, что достойных получить спицу в задницу там не в пример больше. Варя попробовала заткнуть уши наушниками, но ни музыка, ни подкасты не помогали ей сосредоточиться, скорее наоборот. Тогда она перешла на аудиокниги.

Стучать спицами под классические детективные истории стало гораздо приятнее. Под Новый год Варя гордо преподнесла в подарок Ирине Владимировне собственноручно связанную шаль. До этого она сфотографировала ее в трёх ракурсах и отправила снимки Алёне, которая сходу засомневалась, что шаль впишется в Варин стиль и тактично посоветовала ее кому-нибудь подарить, чтобы поскорее начать что-то новое. Например, свитер по схеме, которую она скачала с сайта рукодельного журнала специально для неё. И тут беда пришла, откуда не ждали.

Сервис с аудиокнигами предлагал не так уж много бесплатных детективов, а идти на пиратские ресурсы Варе не позволяла совесть. И, переслушав всю доступную там классику, она перешла на новинки.

— Представляешь, — жаловалась она Алёне, пока та из благотворительности раскрашивала ей ногти в новой технике, которая Варе не нравилась, но подруге надо было на ком-то её освоить, — Агаты Кристи нынче совсем повывелись. Или чернуха с кишками навыворот, или от детектива там одно название.

— Угу, — кивала подруга, выписывая тонкой кисточкой очередной завиток. — Руками не маши только.

Варя покорно вернула ладонь на пухлую подушку, вздохнула и продолжила чуть тише:

— Может, я их перечитала?

— Может. А может, сейчас преступления жиже стали. Вон, новости посмотришь, так никакой фантазии у злыдней, сплошной гоп-стоп и бытовуха.

— Ну не скажи, я тут тру-крайм смотрела…

— А ты не смотри, а возьми и придумай. Помнишь, как мы в десятом классе на чердаке тусили? Ты всю компашку до усрачки своими россказнями перепугала. Веришь, нет — я неделю спать не могла и по улице ходила, оглядываясь, пока ты не призналась, что маньяка этого из головы выдумала. Это ж надо было…

— Ты тоже ужасы рассказывала.

— Ну я-то про чертей! Там мозгов не надо, и так страшно. А ты с подробностями! Чего тебе стоит ещё придумать и самой написать так, как надо?

— Так я писать не умею.

— Достоевский тоже сначала не умел. Главное — начать. И вообще, у тебя семейный бэкграунд.

— Дедушка-участковый, что ли? Тоже мне бэкграунд. У него самое громкое дело было о краже трёх банок самогонки. Ну, из того, что я помню.

— Раскрыл?

— Да чего там раскрывать, преступника наутро из канавы достали, проспался и покаялся. Самогонку, правда, уже выпил.

— Банки литровые поди? Как в него влезло-то столько?

— Как-то влезло. Да я эту историю только по рассказам помню, мелкая совсем была, когда сухой закон был. Кстати, дед в итоге делу хода не дал. Знаешь, зачем парень в подпол полез? Девушке хотел в любви признаться, и никак не решался. Ничего умнее не придумал, как выпить для храбрости, а в нашем сельпо дачники всё повынесли, даже боярышник из аптеки. Ну, он и обнёс местную бабку, которая и ходила-то уже еле-еле, но самогонку варила такую, что аж горела. Бизнес у неё такой был, она с него умудрилась внуку дом построить, и себе ещё на баню осталось.

— Что-то дед твой больно жалостливый был, мог и по этапу бабку отправить.

— Да не пережила бы старуха этапа. Зато, как саму обокрали, тут же явилась с заявлением, спасите-помогите.

— А чего это герой-любовник? Дошёл до зазнобы?

— Не дошёл. Одной рюмки парню показалось мало, он добавил, и так и добавлял до тех пор, пока в канаву не скатился. Хорошо хоть летом, зимой бы точно замёрз, и дедушка явился бы уже на труп. Дед велел этому мелкому татю компенсировать бабке неудобство деньгами, а к девушке другой подход искать. Нашёл в итоге, четверо детей у них, до сих пор в посёлке живут.

Варя почувствовала, что железные клещи Алёниных пальцев уже не тискают её руку, и бросила взгляд на подругу. Та сложила ладони на столе, так и не выпустив из одной кисточку, и внимательно её слушала. Обнаружив пристальное внимание, Алёна спохватилась и сунула кисть в стакан с водой.

— Ой, надеюсь, не успела засохнуть, а то потом фига с два отмоешь. Вот! Умеешь же ты рассказать! Я бы и ещё такое с удовольствием почитала, хоть про самогонку, хоть даже про того маньяка. Так, не шевелись, я сфотографирую. И попробуй мне только ляпнуть куда-то, пока не высохло!

Пока Варя ехала в метро, стараясь не прикасаться ни к чему растопыренными пальцами, у неё из головы не шёл разговор с подругой. Хотя бы потому, что Алёна спустя двадцать с гаком лет таки призналась, что Варина история про несуществующего маньяка Чухонца, поджидающего своих жертв в арках проходных дворов, её настолько впечатлила. Тогда она делала вид, что Чухонец — ерунда, другое дело — призрак старой графини на Смоленском кладбище, рядом с которым они тогда жили. А теперь выясняется, что Чухонца Алёна боялась больше.

Варя попыталась вспомнить, что конкретно она тогда наплела одноклассникам. Что-то вспомнилось, потом одна деталь потянула за собой другую, и к дому Варя уже подошла с головой, пухнущей от фраз и образов. Она с порога нырнула в спальню и пооткрывав по очереди все ящики в комоде, вытащила заброшенный дневник благодарности, на первом листе которого красовалось “Спасибо, что жива вообще”.

Варя выдрала лист, скомкала его и швырнула в угол. Теперь можно было начать благодарить заново. Но она схватила ручку и вывела на красивой кремовой бумаге совершенно другое предложение.

“На Чухонца достаточно было просто взглянуть, чтобы понять, что он безвозвратно мёртв”.

— Я верно понял, вы написали детектив? — Марат Антонович спокойно продолжал смотреть на дорогу и, по мнению Вари, недостаточно проникся тем титаническим трудом, который она вложила в то, что он грубо обозвал детективом.

— Это психологическая драма с детективной и сильной романтической линией, — заявила она, и почти сразу опустила взгляд, чтобы не краснеть под взглядом её попутчика.

— Неважно, Варвара Максимовна. Вы уж простите, но, чтобы дать вам совет, мне не нужно знать содержание вашей книги целиком. С каким издательством у вас договор?

Лицо Вари окончательно стало пунцовым.

— Понимаете, я не отправляла черновик в издательство.

— Тогда о чём…

— Он опубликован в сети. Под псевдонимом.

— Хорошо, — лицо индейца скривилось так, что Варе моментально стало ясно, что он из тех, кто не считает сетевую литературу литературой. — Тогда кто у вас его похитил? Пираты?

— Нет. Были бы пираты — я бы не переживала. Он и так бесплатно выложен. Если честно, его почти никто не читает, поэтому, если бы его пираты взяли, я бы за счастье почла. Значит, стоящий.

— Кто, Варвара Максимовна? — устало продолжил пытать её Марат Антонович. — Я сейчас вам почасовую таксу назначу, чтобы вы телились быстрее.

— На канале “Родные просторы” вышел сериал, и моя подруга Алёна говорит, что сюжет один-в-один слизан. Даже имена не все изменили.

— То есть, ваша подруга книгу всё-таки читала?

— Не просто читала! Она с самого начала, каждую главу! Мы всё в процессе обсуждали, она её наизусть знает! Поэтому сразу после первой серии мне позвонила. Понимаете, она сказала, что юридически…

— …Вас должны были хотя бы спросить, — нетерпеливо перебил Варю адвокат. — А в идеале — выкупить права на экранизацию, пусть даже за один рубль, если вы совсем бессребреница. В этом ваша подруга права. Но для того, чтобы установить степень сходства, её мнения недостаточно, нужна экспертиза.

— Мы с ней пару серий вместе посмотрели. Так что мнение у нас с ней тут одинаковое.

— А нот всего семь, Варвара Максимовна.

— Да я понимаю! Но видите ли, там есть несколько сюжетных поворотов, которые я… ну… на основании собственного опыта писала. И к тому же — ну одно совпадение, ну два, но не весь же сюжет целиком!

— Полностью разделяю ваше негодование, как творца. Но давайте посмотрим на это с финансовой стороны. Вы женщина небогатая, деньги, которые вы сегодня мне… одолжили, явно представляют для вас ощутимую сумму. А процесс и экспертиза стоят дороже. И если вы полезете туда без достаточных доказательств, то в случае проигранного процесса вылетите в трубу. Расходы-то чаще всего на проигравшую сторону вешают.

— Считаете, не стоит и связываться? — расстроилась Варя. Такого поворота она не ожидала.

— Я этого не говорил. Сериал уже снят, переснять его невозможно, и экспертизу можно провести и позже. Поэтому рискну предложить вам начать с досудебной претензии. На студии вполне могут одуматься сразу и оформить передачу прав. А если пойдут в отказ — тогда и решите, готовы ли вы кусаться с ними в суде. С претензией я охотно вам помогу, если вы мне на пальцах покажете, что и где совпадает в вашей книге и в сериале. Не обязательно всё перечислять, пару-тройку сцен для начала, чтобы не совсем уж пустой бланк им отсылать.

— Это я могу.

— И ещё вам придется доказать, что книгу написали именно вы. Она размещена под псевдонимом, поэтому мне потребуются хоть какие-то следы ваших ручек на всём этом. Файлы, рукопись, переписка с подругой, дата публикации… — тёмные глаза дёрнулись в сторону навигатора. — Через пять минут прибудем к метро, там выйдете?

— Марат Антонович, — Варя снова вцепилась в свою сумку и вытянула шею из кусачего, связанного своими руками шарфа, пытаясь поймать его взгляд, — а вас дома сильно ждут?

— Нет, а что?

— Может быть, вы тогда зайдёте ко мне домой? Я вам сразу всё покажу и черновики отдам. Заодно поедите, если проголодались.

— О, вы перестали меня бояться?

— Я и не боялась, — не моргнув глазом, соврала Варя.

В каком-то из тру-крайм роликов, которых она для вдохновения насмотрелась столько, что их сюжеты стали выветриваться из головы сразу после просмотра, адвокат, весьма похожий на Марата Антоновича, кого-то шлёпнул. То ли жену, то ли любовницу. Или тёщу?

— Очень зря, — подтвердил её опасения лысый. — Что ж, тогда я ещё раз спрошу у вас, куда мы всё-таки едем.

Варя тут же выложила ему свой домашний адрес.

Глава 3. Змей.

Двадцать лет назад.

От софитов так немилосердно жарило, что Илье казалось, будто его варят в скорлупе. Стадию “всмятку” он давно проскочил и теперь медленно, но верно доходил вкрутую. Перед съёмкой всю группу гримировали, и намазанный на его физиономию слоёный пирог штукатурки второй час стекал Илье за воротник, а глаз слезился из-за лезшей в него потной косой чёлки. Чёлку Илья ненавидел сильнее, чем давать интервью, но по приказу Кадочникова носил, давно смирившись с тем, что она висит соплёй всегда, когда не держится на тонне геля для волос.

Скорей бы уже убраться из этого крематория. Всё равно его ни о чём особо не спрашивают.

Вместо него и остальных членов группы, в микрофон уже час без передышки заливался Аксель. Он будто не замечал ни камеры, ни жары — закинулся чем-то прямо перед студией, а Илья прочухал это только, когда понял, что широченные зрачки никак не могут быть нормальным явлением, если свет так хреначит по глазам.

До Ильи по жизни туго доходило.

На периферии зрения маячил Вова Кадочников, сжатый, как резиновый мячик — он тоже догадался и теперь поди прикидывал, чем закончится сегодняшняя съёмка. В таком состоянии Аксель представлял из себя гранату с выдернутой чекой. Мог за всё интервью ни одного матерного слова не выдать, к месту и не к месту рассуждая о музыкальной гармонии или поэзии Серебряного века, а мог и взорваться. И тогда туши свет. Только за этот год дядь Вова дважды вытаскивал из барсетки толстую котлету из крупных купюр, компенсируя нанесённый ущерб и умоляя при этом не доводить дело до милиции.

Может, будь Илья в своё время чуть посообразительнее, этого дерьма бы не случилось. Ни с ним, ни с Ольгой. В конце концов, когда они втроём заканчивали десятый класс и строили планы на дальнейшую жизнь, Аксель, а тогда просто Лёха Горелов, даже курить не начал.

Весь путь на дно, от выпускного до перехода на вмазки, уложился в пару лет. А Илья за это время нихрена не делал. Он, мать его, переживал. Переживал, когда Оля сообщила, что они расстаются, а потом буквально за полгода выскочила замуж за Лёху, уже с заметным пузом. Переживал, когда она явилась к нему ночью с младенцем на руках и фонарём под глазом, а утром, несмотря на все Илюхины доводы, казавшиеся ему самому железными, вернулась домой, потому что Аксель, видишь ли, не отвечал на звонки. “Он без меня пропадёт”, — Оля все десять лет это твердила, даже когда он перестал прятать от неё наркоту и стесняться употреблять прямо при жене и ребёнке. А Илье казалось, что если Аксель хватанёт лишнюю дозу и сдохнет, наконец, то всем вокруг станет легче. Но Оле бы он об этом под страхом гильотины не сказал.

Когда на их группу наткнулся Кадочников, к которому неведомо как попалась кассета с их демкой, Илья сразу упёрся против переезда. В Новосибирске их каждая собака знала — местные звёзды, а в Питере всё пришлось бы начинать с нуля. Но Оля уговорила. Муж её к тому моменту успел из дома даже посуду повытащить, а Кадочников предлагал выход. Денежный, конечно, какой ещё, и, понятное дело — в долг. Лёха уехал на полгода в закрытое лечебное заведение, откуда вернулся уже Акселем — немного округлившимся, одетым в хорошее пальто, с модной стрижкой и вставленными на место зубами, которых из-за постоянных драк у него давно был некомплект. И абсолютно трезвым. Группу переименовали в The Pale, и их треки зазвучали по радио ещё до того, как публика выяснила, как исполняющие их парни выглядят. А Илья вслед за Акселем влез в эту кабалу — группа нужна была дядь Вове строго целиком.

Илье тогда на время показалось, что чёрная полоса для всех троих, точнее — четверых, мелкий Дэвид хоть жрать начал каждый день — позади. Концерты, записи, интервью. Поначалу Илье это даже в кайф было. Ну подумаешь, приходится вместо привычной косухи шерстяной бушлат носить и стричься под горшок, потому что дядь Вова именно так себе представляет британскую эстетику, зато деньги на кармане и не приходится параллельно еще и автомобильные движки перебирать в дядькиной мастерской. Пока не оказалось, что действительно показалось. И до Ильи не дошло, что бывших торчков не бывает. Но было уже поздно.

— Это лучше у парней спросить, — развеселившийся Аксель неожиданно бухнул ему по плечу ладонью. Пока что настроение у него оставалось благостным, и был шанс, что сегодня мимо скандала их пронесёт. — Скажи, Змей!

— Простите, я прослушал вопрос, — признался ведущему Илья.

— Мне известно, что песни в группе пишут все участники.

— Да, это так, — Илья неуверенно кивнул, косясь на остальных. — Как в Queen.

— В новом альбоме так же?

— Да, мы уже собрали трек-лист, альбом ушёл в печать. У нас в этом плане равноправие, стараемся, чтобы от каждого хоть по одной песне вошло.

— Из ваших что будет? Мне нравится ваш мрачняк в стиле Ника Кейва, придаёт альбому социальной остроты.

— Из моих в альбом пойдёт “Горизонт”, публика её ещё не слышала. Она о том, что сколько бы человек не старался, мир устроен так, что достичь горизонта невозможно. Ну, то есть, я понимаю под этим, что…

— “Горизонт” в альбом не войдёт, — перебил его Аксель.

Илье показалось, что он ослышался, поэтому он обернулся к фронтмену, но тот даже рта ему не дал раскрыть.

— Змей пока не в курсе, не успели сообщить, но буквально пару дней назад мы переосмыслили концепцию альбома, решили типа сделать его более… лёгким. “Горизонт” в эту концепцию не вписался. По договорённости с продюсером включили вместо неё “Искусство дышать”.

— По… погоди. То есть, ты выкинул из трек-листа мою единственную песню, заменил своей и забыл мне об этом сообщить?

Камера продолжала снимать, интервьюер застыл перед ними с вытянутым в его сторону микрофоном и медленно расширяющимися глазами, в которых уже начали отражаться завтрашние сенсационные заголовки, но новость Акселя ударила Илью прямо под дых и сейчас ему было не до приличий. Он и воздух-то всасывал с трудом. В “Горизонт” он вылил всю боль, которая после смерти Оли чуть не отправила его следом за ней. Он писал её ночами без сна, как гимн своей потере, как памятник, который он поставит на Олину могилу, чтобы она там, куда ушла, не пропала навечно, а осталась привязана к нему тонкой ниточкой его памяти. Аксель об этом знал. И всё равно поступил по-своему.

— Илюха, мы её в следующий альбом включим. В этом она не пришей кобыле хвост. А “Искусство дышать” уже сейчас практически хит.

Хит. Ну да. Этот наркушник умудряется каждую свою песню сделать хитом, будто кто-то потусторонний его рукой водит. Иначе из такого дерьма невозможно вылепить то, за что дядь Вова уцепился, чисто клещ. Вон он стоит, глаза круглые. Типа не понимает. А Илья всё понимает. Даже то, что фразу про концепцию Аксель придумал не сам.

По договорённости с продюсером.

Софит перед Ильёй неловко повернулся, засветив ему прямо в слезящийся глаз. Так. Довольно с него на сегодня. Илья больше не мог выносить ни пекло в студии, ни вопросы, ни Акселя. Он встал, кое-как разогнулся и пошёл в сторону гримёрной за своими вещами.

— Ты что, обиделся? — нёсся ему вслед голос, даже не растерявший веселья.

Далеко уйти Илье не удалось, в коридоре возле гримёрных его догнали Аксель и дядь Вова.

— Илья, давай поговорим, — начал Кадочников сквозь свист лёгких от небольшой пробежки.

— О чем тут говорить, я всё понял, — Илья продолжал шагать, даже не оглядываясь на двух уродов, что только что умудрились нагадить на святое.

— Ну хочешь, синглом оформим? — тянул Аксель, пока у Ильи кулаки чесались ему вмазать по первое число.

— Отвалите, — рука дёрнула дверь гримёрки и Илья встал на пороге, как вкопанный.

На табуретке перед замызганным зеркалом раскачивалась Мира и курила тонкую папиросу, распространяя вокруг горькую ментоловую вонь. Илья отвернулся от раскрашенной соплюхи и нашёл взглядом Акселя.

— Ты совсем охуел?

— Что она тут делает, Лёша? — перевёл вопрос на понятный язык Кадочников. Ему такой расклад тоже не понравился.

— Она со мной.

— Ты жену месяц как похоронил, сука! — завёлся Илья. — И уже шалаву свою малолетнюю за собой таскаешь. Совесть-то есть?

— Лёша, Илья в данном случае прав, — дядь Вова встал между ними, на всякий пожарный. — Это несвоевременно. Ты мог бы подождать, пока пресса…

— А сколько? Сколько мне, по-вашему, надо ждать? — глаза Акселя начали нехорошо блестеть.

Илья, как никто, понимал, что граната вот-вот разорвётся. Но именно сейчас ему было всё равно. Впервые за столько лет ему стало обидно если не за саму Олю, так за ее память.

— Можешь трахать её так, чтобы никто не видел? По крайней мере, я. И твой сын.

— А то что, Змей? Трахаю, кого хочу. Если у тебя ни на кого, кроме моей бывшей жены, не стоит, это не значит, что у меня тоже.

Дальнейшее Илья видел фрагментами сквозь застилающий глаза кровавый туман. Высокий и грузный Кадочников отлетел в угол с первого же удара и проехался рукой по столу, безуспешно пытаясь затормозить. На пол звонким градом сыпались кисточки, баночки и прочие гримёрские приблуды, вскочила и завизжала Мира, успев отпрыгнуть ровно в тот момент, когда дядь Вова впечатался в её табуретку. А Илья уже бил снова.

Кулак раз за разом врезался в отвратительную рожу ублюдка, в котором давно ничего не осталось от того Лёхи Горелова, с которым он когда-то учился в одном классе и собирался покорять мир. Этот урод умудрился оставить от его жизни выжженную пустыню за каких-то десять лет. Илья с наслаждением разглядывал, как под ударами его кулака лопается кожа на самодовольных губах, как Аксель хрипит и отхаркивает кровь вместе с выбитым фальшивым зубом, как с хрустом сворачивается на сторону длинный нос, и раз за разом опять заносил руку. Впервые с момента окончания школы Илья был по-настоящему счастлив.

— Хватит, Илья! — грохнуло рядом голосом Кадочникова, и в Илью вцепилось не меньше трех пар рук, оплетая, скручивая, оттаскивая, не давая завершить начатое. — Хватит.

И снова дядь Вова прав. Хватит. На драку и так сбежалась вся съёмочная группа.

— Я ухожу из группы, — просипел он сквозь пересохшие губы. — Давно было пора.

Ободранные об мудака Акселя руки не тряслись, лишь спокойно и деловито подхватывали бушлат, сумку, нашаривали на столе телефон. Мира уже куда-то испарилась, только остатки табачного дыма колыхались под потолком. Не совсем дура, видать. Кадочников успел намочить полотенце и теперь, развалившись на табуретке, оттирал с лица алую полосу помады.

— Без обид, дядь Вова, но этот гондон и тебе однажды аукнется.

— Он завтра извинится, Илья. Я обещаю тебе.

— Никаких извинений, падла, — Аксель, так и сидящий на полу с заплывшим глазом, снова сплюнул кровавую юшку прямо на линолеум.

Илья окинул его взглядом и остался недоволен.

— Пошли вы оба нахер, видеть вас не могу.

С так и не надетым пальто в руках он вышел за дверь. На улице Илья поднял глаза в тёмное небо, шаря взглядом между редких звёзд, и сказал так, будто она могла его услышать:

— Прости, что не убил его, Оля.

Глава 4. Марат.

Перед тем, как отпереть металлическую дверь, Варвара Максимовна воровато подышала в ладошку и сунула нос обратно в свой чудовищный полосатый шарф, все петли в котором были разного размера. Сам он на этот раз успешно воздерживался от вредной привычки уже целый месяц и потихоньку нос начал острее чувствовать ароматы, как приятные, так, к сожалению, и нет. Но сейчас он с уверенностью мог сказать, что табаком от докторши не разит. От неё пахло чем-то медицинским, какими-то бинтами и йодом. Впрочем, возможно, это такие духи. В последние пару лет весь Питер помешался на нишевой парфюмерии настолько, что Марату хотелось обонять от окружающих дам что-то максимально простое. “Ландыш серебристый” или, на худой конец, “Красную Москву” — от некоторых модных композиций его уже натурально мутило.

Ключ, наконец, повернулся, и Варвара Максимовна пропустила его в полутёмную прихожую. Откуда-то из глубины квартиры нёсся разухабистый рэп.

— Митя! — заорала хозяйка, и Марата снова передёрнуло так, что он чуть не вписался головой в полочку в прихожей. — Митя, ну сколько раз повторять, можно потише?

Оглянувшись, Марат отыскал на забитой вперемешку летними и зимними вещами вешалке относительно свободный крючок и начал расстёгивать пуговицы на пальто. А, может, не снимать его? Уж больно он подзаборно выглядит, ничуть не лучше подобранной им псины. Нос тайком втянул воздух. То ли вонь мокрой шерсти вынесло февральским ветром, то ли он уже притерпелся.

— Митя! — снова грохнуло над ухом, но на этот раз Марату удалось удержать себя в руках.

Да и музыка, если это уханье можно было так назвать, стихла.

Пока Варвара Максимовна забрасывала свой жуткий шарф на покосившуюся полку, по коридору зашлёпали чьи-то ноги, и из-за поворота вывернул растрёпанный подросток, не вынимающий рук из карманов. Сначала ноги, потом остальной подросток, поправил себя Марат. Парень был тощ и согнут в вопросительный знак, оттого голова и отставала от костлявых коленок, торчащих из безразмерных домашних шорт.

— Чего? — голос юнца уже вовсю ломался и звучал одновременно глухо и визгливо. Вокруг расплывался мятный дух от жевательной резинки, которую он перекатывал за щекой.

— Ты ужинал? — без прелюдий выдала его мать.

— Борщ доел.

— В смысле — доел, Мить? — глаза Варвары Максимовны растерянно заморгали, словно от нервного тика. — Там полкастрюли оставалось!

— Ко мне Стас заходил, — сообщил пацан, заподозрить которого в обжорстве Марат не мог, как ни старался. — Мы уроки делали.

Жевательная резинка перекатилась за другую щёку. Про уроки тощий Митя матери врал. Чтобы понять это, Марату достаточно было той доли секунды, которую парень потратил на то, чтобы это выдумать прямо в коридоре.

— А меня ты почему не предупредил?

— Ты меня про своего хахаля тоже не предупреждала, — не моргнув глазом, нахамил матери Митя, обнажив зубы с двумя рядами брекетов. — Откопала где-то на старости лет.

Белые с мороза щёки Варвары Максимовны бросило в краску.

— Марат Антонович — юрист, он помогает мне с… с одним вопросом.

— Ага, я понял, — мелкий дрищ развернулся и собрался было вернуться туда, где расслаблялся до этого, но внезапно остановился: — Ты кроссовки-то мне заказала? Мне ходить не в чем.

Докторша запунцовела ещё сильней:

— Сейчас у меня нет столько, Мить. С зарплаты, хорошо?

— Надо было сразу у отца просить, — вопросительный знак скрылся за углом.

Взгляд Варвары Максимовны стал умоляющим, когда она посмотрела на Марата.

— Простите, что обобрал ваше семейство, Варвара Максимовна, — Марат вполголоса попытался слить неловкость в дурацкую шутку, но женщина даже не улыбнулась.

— Это вы простите. У Мити трудный возраст. Он со всеми так. Прошу, проходите на кухню пока. А я… Мне буквально на минутку. Руки помыть.

Так, враньё по мелочам в этой семье наследственное. Тоже мне, подумал Марат, нашла, чего стесняться.

Стоило хозяйке скрыться в туалете, как Марат прислушался и уверенно прошёл мимо кухни туда, где снова заухала очередная композиция, мало чем отличавшаяся от предыдущей. Но громкость пацан все же чуть убавил. Значит, не всё потеряно.

Тем более, что врал ветеринарский сынок не только про борщ. Перед лицом Марата снова возникли мелкие детали: руки в карманах, расстояние, на котором он держал Варвару Максимовну, не давая ей подойти ближе, жевательная резинка, абсолютно противопоказанная при брекетах… Картина более, чем ясная.

— Мам, ну блин, — резко обернулся Митя на звук открывшейся двери и тут же скривился, увидев подпирающего косяк Марата. — Вас стучаться в детстве не учили?

— У меня дело буквально на минуту. Твоя музыка помешает нашей с Варварой Максимовной беседе, поэтому ты сейчас наденешь наушники и будешь слушать её в них.

— А то что? — парень продолжал скалиться закованными в сталь челюстями.

— Тогда я не сообщу твоей матери, что ты куришь, — взгляд Марата обежал захламлённую комнату с раскиданными по всем горизонтальным поверхностям вещами. Голым пацан однозначно не ходил.

— А откуда…

— Если я немного подумаю, я даже пойму, где вы с приятелем берёте сигареты и где в этой комнате их прячете. У меня всё.

Митя, не шевелясь, буравил Марата взглядом злобного хорька, но Марат точно так же замер у косяка, отсчитывая секунды до неизбежной реакции. В колонках продолжало ухать, и на этот раз композицию он узнал: шепелявый МС Занни добрался и до плейлистов сына несчастной докторши. Было бы удивительно, если бы не добрался — умственное развитие-то у обоих было примерно на одном уровне, а популярность Вадима неприятно поразила Марата при первом знакомстве с ним до самой глубины его чёрствого сердца.

Когда гнусавый голос придурка, который в жизни ни в чём не знал отказа, сквозь однообразные биты заныл о том, как к нему были жестоки столичные улицы, костлявая рука Мити всё же потянулась за наушниками. Ну вот, одной минуты хватило. Марат вытянулся:

— Спасибо, ты очень выручил. И завязывай с куревом, а то твой стоматолог вряд ли предложит тебе такую же сделку.

Вернувшаяся из туалета Варвара Максимовна нашла Марата сидящим на кухонной табуретке, на которую тот умудрился приземлиться одновременно со щелчком задвижки. В наступившей благостной тишине Марат его отчётливо услышал.

— Я не голоден, Варвара Максимовна, — сообщил он, заметив, как хозяйка накидывает фартук поверх футболки и джинсов.

Она ничего не ответила, распахнула дверцу холодильника и, выставив объёмистый зад, принялась рыться в морозилке. Марат инстинктивно вжался в стену — вдвоём на такой крохотной кухне стало ужасно тесно.

Чёрт побери, их семейное враньё ещё и заразно, одновременно пронеслось у него в голове. Есть хотелось жутко. Последним, что он закинул в желудок, оставался обеденный сэндвич, который он разделил с Нурой.

То есть, Нормой. То, что лично ему кажется, что имя собаке не подходит — его личные трудности. Докторша сказала, что собаке не меньше пяти лет, и все эти годы хозяин звал её именно так.

И дальше будет звать, нужно только разыскать его и сообщить, что пропажа нашлась.

В руках у Варвары Максимовны появилась пачка пельменей.

— Я, признаться, очень рассчитывала на борщ, — вздохнула она. — Но я живу с Митей четырнадцать лет, поэтому всегда держу дома НЗ. Хоть сметану не смог полностью сожрать, уже неплохо. Проголодалась, простите, как собака, и вы тоже, зуб даю. Покупные, конечно, но писательство так затягивает, что лепить самой уже некогда, да и неохота.

На слове “писательство” её голос затих так, что Марат его едва расслышал.

— Ваш сын не в курсе вашего… хобби?

— Нет. Только Алёна в курсе. Мне… Понимаете, мне немного неловко этим заниматься. Я, прямо скажем, не Достоевский, — она чуть ухмыльнулась, и Марат, до этого уверенный, что они с сыном ни капли не похожи, понял, что улыбались они абсолютно одинаково. — Ещё и детектив, низкий жанр.

— Но вы опубликовали свой роман в сети. Стало быть, признания хочется.

— Там по-другому, Марат Антонович. Люди все чужие. Если меня будут в интернете осуждать, я переживу. А от близких тяжелее.

— И вряд ли ваш сын способен критиковать конструктивно, так? Неужели он не читает детективы?

— Он, Марат Антонович, вообще не читает. Не помню, когда последний раз книжку открывал. Вы со сметаной или с майонезом будете? Кетчуп не предлагаю, он просроченный. Митька целыми днями в игрушки рубится и музыку слушает.

— Не могу одобрить его выбор кумира, если честно.

— А вы знаете, кто эту жуть исполняет?

— К сожалению, знаю. И что жуть — полностью согласен.

— Митьке только не говорите.

— Ну почему? Если он узнает, что именно этот, с позволения сказать, творец сегодня не выплатил мне гонорар…

Варвара Максимовна замерла перед ним с двумя тарелками пельменей.

— Погодите, а это случайно не тот рэпер, который… В новостях три месяца назад засветился.

— Да. Смертельное ДТП с двумя жертвами.

— Значит, это вы его оправдывали в суде?

— Защищал, — поправил докторшу Марат. — Оправдать его самому господу богу не удалось бы, слишком уж очевидно накосячил. Мне удалось добиться условного срока. Но за руль он в ближайшие три года не сядет, его отец обещал за этим проследить.

Тарелки глухо бухнулись на клеёнку перед Маратом.

— Я была уверена, что за такое он сядет точно. В тюрьму, в смысле. Это же убийство.

Марат взял вилку и крутил её в пальцах, ожидая, пока хозяйка приступит к трапезе. Вперед неё кидаться на пельмени было бы невежливо.

— А как вам спится, Марат Антонович? — вторую вилку Варвара сжала в кулаке, словно намеревалась согнуть в дугу.

Ну вот. Ему это вопрос задавали сотню раз: журналисты, родственники пострадавших, обычные люди, дежурившие под зданием суда во время громкого дела… Докторша задала его сто первой, и ответ у Марата давно был готов. Он мог повторить одно и то же что ей, что в камеру.

— Плохо спится. Но не из-за МС Занни, который, между нами, тупой и зажравшийся наркот, которому похрену на всё, кроме тусовок и бухла, и ваш порыв его линчевать я чисто по-человечески понять могу. Но даже таким, как он, в суде полагается защитник. И знаете, что? Есть на свете вещи гораздо страшнее. Вот они-то мне по-настоящему спать и мешают.

Хозяйка, опустив глаза, преувеличенно долго дула на горячую пельменину.

— Я разочаровал вас, Варвара Максимовна?

— Отчего же? Вы мне не сват, не брат. Судя по всему — адвокат вы отличный. Профессионал.

Её дрожащий от возмущения голос произносил слово “профессионал” тем же тоном, что и “сутенёр”. Докторша пыталась в сарказм, но её сдавал собственный организм.

— Варвара Максимовна, давайте вот как поступим, — Марат не удержался и подцепил на вилку пельмень, тут же отправив его в рот. — Мы с вами поужинаем, я поблагодарю вас и поеду домой. А деньги и сведения о хозяине Нур… Нормы вы получите завтра, я заеду к вам на работу. Идёт? Я не любитель пыток и не буду хвататься за клиента, которому отвратительны мои моральные ориентиры. Так никакой нормальной работы не выйдет.

Докторша продолжала жевать, уставившись в тарелку.

— Согласны?

— Останьтесь, — прошелестела она еле слышно.

— Простите?

— Останьтесь, — голос окреп и даже дрожать перестал. — Мне негде искать другого адвоката. И некогда. И не на что.

Вилка Марата неожиданно звякнула о дно опустевшей тарелки. Ужин успел исчезнуть так быстро, словно он ему почудился.

— Очень вкусные пельмени, Варвара Максимовна. Спасибо.

Она смотрела прямо на него, будто чего-то ждала.

— Ну, несите ваши черновики.

— Пойдёмте лучше в комнату, — бледные щёки снова зарделись.

— Хорошо. Но я попросил бы вас не запирать дверь. Ваш сын… Он может неправильно нас понять.

Перед тем, как нырнуть внутрь фешенебельного офисного центра, Марат оглядел своё отражение в стеклянном фасаде и ещё раз похвалил себя за предусмотрительность. На эту встречу он нарядился, как нарядился бы на собственную свадьбу, ежели, конечно, нашлась бы дама, пожелавшая связаться с таким прощелыгой, как он, да ещё и с конкретно свистящей флягой, чего ни одна достаточно умная женщина, подошедшая настолько близко, не смогла бы не заметить. Недостаточно умные не интересовали уже самого Марата. Но перед большинством людей он научился отлично маскироваться под дорогими костюмами и начищенными почти до зеркального блеска ботинками.

Человек, к которому Марат направлялся, с порога должен был осознать, что связался с чем-то настолько серьёзным, что проще согласиться на его предложение сразу, а не доводить дело до цугундера. Этот финт Марат проворачивал уже кучу раз, и всякий раз работало безотказно.

Особенно, если готовиться наспех.

Ночью он почти не спал, решив, что может вздремнуть и днём, когда окончит дела, и потратил это время на поиск информации о студии, так вольно обращавшейся с чужой интеллектуальной собственностью. Соваться совсем уж наугад он не любил. Даже если можно оправдать себя тем, что домой он явился заполночь.

Скопировав из каста сериала имена сценаристов, Марат первым делом поискал их на сайте киностудии, с сожалением обнаружив там только одного. С фотографии из профиля творца на Марата глядел дядька примерно его возраста, с заметным пузиком, рыжими вихрами напоминающий Карлсона. Сходство усиливали нелепые молодёжные шмотки, которые Марату проще было представить на сыне ветеринарши, нежели на мужике за сорок — расцвет сил у этого товарища давно миновал. Скосив глаза на адресную строку, Марат успокоился — всё в порядке, его не выбросило на сайт цирка. Но этот Иван Сергеевич Шилович просто-таки просился на манеж.

Послужной список Ивана Сергеевича впечатлял — он умудрился настрочить сценарии для по меньшей мере десятка мыльных опер. И в одну воронку этот снаряд не бил — четыре мелодрамы, два исторических сюжета, парочка триллеров и тот самый, что Варвара Максимовна назвала криминальной драмой с сильной любовной линией. Марат пробежался глазами по краткому сюжету и десятку кадров. Ничего особенного, таких сериалов на каждом канале крутят по пятёрке в год. Полицейский с квадратным небритым подбородком и свежей психической травмой, которую заливал спиртным, расследовал серию убийств в компании сексапильной молоденькой стажёрки.

Что бы ты понимал, клоун рыжий, в психических травмах, вздохнул Марат и открыл новую вкладку.

Может, и нет тут никакого плагиата? Сюжет выглядел вполне бродячим, чтобы Варваре Максимовне и Шиловичу могло надуть ветром одно и то же.

Второй сценарист был обозначен даже без отчества. Просто Антон Хан. Быстрый поиск ситуацию никак не прояснил. Сведений об этом Хане во всем интернете отыскалось ровно ноль. Псевдоним? Придётся встретиться с этим Шиловичем, он-то о своём соавторе должен знать побольше. В конце концов, спереть сюжет из них двоих мог кто угодно, не ставя второго в известность об источнике вдохновения.

Значит, начнём с престарелого Карлсона, решил Марат, пытаясь протереть зудящие от сухости глаза. Часы показывали четверть третьего пополуночи. Поняв, что ни одной строчки информации его мозг больше не усвоит, Марат захлопнул крышку ноутбука и отправился спать.

В дни, свободные от слушаний, Марат не позволял себе расслабляться. Никаких валяний в постели до полудня — подъём в семь по будильнику, здоровый завтрак, зарядка и душ. И только потом — всё остальное. С остальным с утра Марату повезло не слишком — стоило только позвонить на студию и сообщить, кого ему нужно, как сонная девица на том краю провода моментально сообщила, что Иван Сергеевич на работу пока не явился, но к часу дня гарантированно явится — студия готовила питчинг для телеканала по новому сериалу, и без Шиловича им сегодня было не обойтись. Пробормотав пару проклятий в адрес творческой братии, Марат уточнил, может ли он встретиться с любящим поспать подольше сценаристом сегодня в офисе, получив в ответ такое же равнодушное “угу”, прерывающееся шипением кофеварки и внезапным отбоем.

Уже перед самым выходом, затягивая под накрахмаленным воротничком шёлковый галстук, Марат спохватился — с этим предполагаемым плагиатом он совсем забыл о хозяине собаки. Ведь собирался же и о нём информацию поискать! Но на студию он успевал впритык, поэтому просто выловил из кармана грязного пальто листок с его координатами, и сдёрнув с вешалки парадно-выходное, выскочил за дверь.

Стоило ему переступить порог студийного офиса, как Марат затылком почуял неладное. Суета сотрудников и близко не напоминала обычную рабочую возню, пусть и со скидкой на профиль учреждения. Гул стоял, как над выгребной ямой, а на него косились так, словно увидели чёрта.

Марат огляделся. По коридору в его сторону цокала каблучками красноглазая девица в пиджаке, как с плеча старшего брата, странно смотревшемся поверх обтягивающего ладную фигурку трикотажного платья. Он тут же шагнул в сторону, загородив ей дорогу.

— Вы не подскажете, где мне Шиловича найти? — спросил он, и лицо девицы тут же сравнялось цветом с серой стеной их офиса.

Пока она хватала губами воздух, нихрена не понимающий Марат уточнил вопрос:

— У меня на сегодня назначена встреча с Иваном Сергеевичем. Я утром звонил.

Девица отвела глаза в сторону, уставившись на пук алых гвоздик, украшавших какую-то табуретку.

— Шилович не придёт.

— Но утром мне сообщили, что у него сегодня важное совещание.

Губы девицы запрыгали, нос звонко хлюпнул, а воспаленные веки зажмурились, как от перцового спрея.

— Помер Шилович. Тут полиция всех с утра трясла, только полчаса, как уехали.

— Полиция? — настал черёд Марата удивляться.

— Сказали, убили его. Дайте мне пройти, я ещё не обедала.

Ноги Марата словно к месту приросли. Мысли скакали с одного на другое, пытаясь определить, что же ему теперь делать. Пока ясно было одно — девицу отпускать нельзя.

— Девушка, постойте… Скажите, как вас зовут?

— Ульяна, — распухший нос снова хлюпнул.

— Послушайте, Ульяна, мне нужно кое-что прояснить насчёт работы Ивана Сергеевича над сценариями. Не знаете, кто мог бы мне помочь? Кто-то, кто бы с ним работал.

— Ну, я могу. Я тоже сценаристка, и кабинет у нас общий.

— Потрясающе! — притворно восхитился Марат. — А я тоже ещё не обедал, Ульяна. И я хотел бы предложить… Погодите минуту, клиент звонит.

Стараясь не выдать себя злобным пыхтением, Марат вытащил телефон и бросил взгляд в экран. Звонил Павел.

Проклятье, он и о придурке Вадике успел забыть!

— Здравствуй, Паша. Постарайся в пару слов, я сейчас страшно занят.

— Да мне больше не потребуется, Марат Антонович. Проверьте перевод, пожалуйста. Вадим отправил его при мне полчаса назад. Пришлось немного настоять, но в итоге…

— Спасибо, — теперь Марат заметил на экране оповещение от банковского приложения. Весь гонорар, до копеечки, плюхнулся ему на счёт, а это значило, что в ближайшие пару месяцев на ценники ему смотреть не придётся.

— Не за что, Марат Антонович. Извините за накладку.

Девица так и стояла перед ним, но взгляд уже изменился. Обшарив телефон, парадное пальто и костюм, скользнув по ботинкам, он вернулся к лицу Марата гораздо более заинтересованным, нежели прежде. Марат улыбнулся — именно на такой эффект он и рассчитывал.

— Так вот, Ульяна, я предлагаю сэкономить и ваше, и моё время и пообедать вместе. Там, где вы привыкли, хорошо? А вы за это расскажете мне о Шиловиче.

Ульяна затрясла головой и принялась торопливо напяливать на свой безразмерный пиджак куртку, которую тащила в руках. Марат ещё раз окинул взглядом холл, по которому продолжали сновать жужжащие парочки. Алое пятно гвоздик на обезличенном сером фоне тянуло его взор на себя.

Помимо вазы, на табуретке стояло фото в рамке, перетянутой чёрной лентой. Нифига, как они быстро сориентировались — ещё утром считали Ивана Сергеевича живым, а к обеду уже и некролог написали, и за цветами успели сбегать. Но приглядевшись внимательнее, Марат понял, что фото не имеет с рыжим Шиловичем ничего общего. Снимок из домашнего архива, но почти парадный. Худой старик, совсем седой. Можно сказать, непримечательный.

Если бы на его коленях не сидела Нура.

То есть Норма.

Да тьфу, плевать, как её зовут. Но это абсолютно точно была она.

Марат, почуяв, как неожиданно обостряется зрение, быстренько пробежался по некрологу и нашёл имя.

Антон Хан.

Иншалла, прозвучало в голове голосом бабушки. Сам Марат, хоть и был в курсе, чьё имя поминает всуе — образование, как-никак, ни в какого бога не верил, но умение бабушки вложить в одно слово весь словарь непечатных ругательств пришлось ему ко двору. Материться при клиентах он не мог, как бы иногда не хотелось. А сейчас хотелось.

— У вас тут просто мор какой-то, — бросил он Ульяне, уже завёрнутой в дутую, похожую на одеяло, куртку и возящей по губам тюбиком помады.

— Игнат Николаевич от сердца умер, — сообщила алыми губами повеселевшая Ульяна. — Возраст.

— Как вы его назвали?

— Игнат Николаевич. Филимонов. Хан — это псевдоним. Понимаете, он сценарии всю жизнь писал, еще при Советах. К… ну, к хорошим картинам. А сериалов стеснялся, для каждого брал новый псевдоним, чтобы в титрах не было никакого Филимонова, и бывшие коллеги не узнали, чем он на старость зарабатывает.

Марату даже не нужно было вытаскивать из кармана мятую записку. Имя, переписанное им вчера из реестра чипов, он запомнил хорошо, а вероятность существования в одном городе двух Игнатов Филимоновых с собаками одной и той же породы, похожих друг на друга, как творение Варвары Максимовны и сериал по его сценарию, стремилась к нулю.

— Зря он переживал, между прочим, — настроение Ульяны снова испортилось. — Ну, насчёт друзей. Как помер — оказалось, что он совсем одинокий, мы тут сами на похороны скидываемся.

— Тогда почему там, — Марат мотнул головой в сторону табуретки, — не его имя?

— Да Наташка, дура, мозги с утра не включила и последний псевдоним в некрологе написала. Вообще ничего нельзя доверить. Мы идём? Время тикает.

— Да, Ульяна, конечно, — Марат спохватился и распахнул перед ней дверь офиса. — Прошу, ведите меня обедать.

Губа у девочки не дура, думал Марат, пропуская Ульяну вперёд себя в заведение, где уже по мебели было понятно, что цены тут выше среднего. Вряд ли она обедает тут ежедневно, судя по бросаемым на Марата вороватым взглядам, но сегодня появилась возможность разговеться за счёт приличного мужика. Марат ещё раз мысленно поблагодарил Павла за усердие — если бы не он, девушка не смогла бы рассчитывать даже на кофе. А раз деньги есть… Ну, на сколько тут наест эта Ульяна? Не на миллион же. Даже смешно. Желудок у человека один, как ни крути, больше, чем влезет, не впихнёшь. Он на приблудную собаку вчера больше спустил. А девушка была хорошенькая, глазу приятно, и главное — информированная. Пусть хорошо кушает.

Только вот слушать девчонку надо внимательно и потом перепроверить все мелочи, что удастся из неё вытряхнуть. На мелком вранье Марат уже успел её поймать — не собиралась Ульяна обедать, она собиралась домой. В этом ресторане им еду будут нести минимум полчаса, а девушку это внезапно стало устраивать. И часики перестали тикать.

— Вы уж простите, но я вас поначалу за полицейского приняла, они к нам последние несколько дней как на работу ходят… из-за этого всего. Вся работа на студии раком встала, то одного, то другого на разговор дёргают, кто смог — домой свалил. А что за дело у вас было к Шиловичу? — с деланным подозрением спросила она, стоило только сделать заказ.

— Я сам до конца не знаю, — так же деланно пожал плечами Марат. — Я юрист, Ивану Сергеевичу потребовались мои услуги, но суть дела он изложить мне не успел. Мы с ним никогда не встречались. Вот, думал, вы мне скажете что-то. Возможно, его наследникам всё ещё актуально… У меня сейчас клиентов не лом, я стараюсь не упускать ни одной возможности.

— Не разводиться собирался, случайно? — круглые глаза Ульяны внимательно сузились, и тут Марат осознал, что сорвал настоящий джек-пот.

Судя по интересу и заплаканным в офисе глазам, делила Уля с Карлсоном не только кабинет. Но и постель, втайне от его супруги. Ай, да сокровище! Марат взглянул на неё почти влюблённым взглядом и подумал, что не будет против, если Ульяна попросит завернуть пару пироженок с собой.

— Почему нет? Может, и собирался, — он вложил в эту фразу всю теплоту, на которую был способен. — Я ж не знаю, что у него за супруга, может, там такая мегера, что давно было пора.

— Зато я знаю. Заплывшая жиром домохозяйка, с которой у него из общего были только дети и квартира.

Ой, а то сам Иван Сергеевич выглядел Антиноем, усмехнулся Марат про себя. Он вспомнил нелепого мужика с фотографии, заставил лицо принять участливое выражение и продолжил:

— Я крайне редко занимаюсь семейным правом, но мой потенциальный клиент мог этого не знать. В любом случае, развод ему теперь без надобности. А чем он занимался в последнее время, может, он меня для решения деловых вопросов пригласил? Кому, как не вам, знать. В одном кабинете шила в мешке не утаить.

— Сценарии писал, — настал черёд Ульяны пожимать плечами.

— Я, кажется, смотрел сериал по его сценарию. На канале “Родные просторы”, детектив. “Душегуб”, вроде, так назывался.

— А-а, “Чухонец”...

Волосы на руках Марата встали дыбом. В той серии, которую ему наспех прокрутила Варвара Максимовна, этого имени не упоминалось, зато оно имелось в её книге.

— Почему “Чухонец”? Я же сказал — “Душегуб”.

— Это у Вани… Ивана Сергеевича рабочее название было. При последней правке заставили изменить, но не помню кто, Филимонов или продюсер.

— А как они работали с Филимоновым? Я от творчества далёк, мне сложно понять, как двое пишут одно произведение. По сериям?

— Нет. Игнат Николаевич набрасывал поэпизодник, у него прямо талант к этому был. Простраивал сквозную линию, драматургию в каждом эпизоде, клиффхэнгеры, следил, чтобы не впихнуть в эпизод невпихуемое, ну, по хронометражу, я имею в виду. Строил каркас. А Ваня потом писал диалоги.

— И сколько у них совместных сценариев?

— Только “Душегуб”, раньше Филимонов с другим сценаристом постоянно работал, но его напарник полгода назад уволился, и его пристроили к Ване. Если честно, из них двоих таланта Ване отсыпали гораздо меньше. Игнат Николаевич большим мастером был, я у него многому научилась. Ваня тоже за него цеплялся, всё шутил, что они теперь как шерочка с машерочкой, навсегда вместе.

Ну теперь-то точно, подумал Марат, но озвучивать мысль не стал. Ульяна сейчас чёрного юмора не поймёт. Однако, как невовремя они оба скопытились!

— Игнат Николаевич долго болел? — участливо ввернул Марат, подавая девушке её тарелку с салатом.

— Да как всякий пожилой человек. Тут заколет, там стрельнёт. И с сердцем проблемы были, лекарства при себе носил постоянно. Но умер он очень неожиданно, нам казалось, что дед вполне крепок.

— А собачка его кому досталась? Ну, та, что с фотографии?

Ульяна всадила вилку в кусок курицы и начала развозить им соус по тарелке.

— Черт её знает, — в итоге выдала она. — Он на улице умер, во дворе у себя. Так полицейские сказали. Про собаку не упомянули. Сбежала, наверное.

— Хреновый из неё Хатико, — покачал головой Марат. — Пожалуй, не буду себе такую заводить, а то помру, а она мне ногу обглодает и сбежит. Лучше кота, как считаете?

— Вы что, тоже один живете? — личико девушки вскинулось на него, и если бы она была Нурой, уши уже стояли бы торчком.

— Не обзавелся семьёй пока, — понявший, куда она клонит, Марат состроил максимально возможный для его прикида сиротский вид. — Вот, думал, заведу себе что-то пушистое, чтобы не скучно было. Психологи рекомендуют, особенно тем, у кого работа стрессовая. А у меня как раз такая.

Недоеденное Ульяной второе блюдо стоимостью в дневной доход продавца супермаркета продолжало остывать на тарелке, пока она ела сидящего перед ней Марата глазами, словно оценивая сказанное по десятибалльной шкале.

Доедай, детка, думал Марат. Ну же, ты мне каждую калорию тут отработаешь. Решив, что перестрелка взглядами затянулась, он попытался вернуться к делу:

— А идеи для сценариев тоже Филимонов придумывал? В “Душегубе” такой потрясающий сюжет, что я каждую серию дождаться не мог. Даже со слушаний старался пораньше уйти, чтобы к началу успеть.

Тут Марат сильно рисковал. Он понятия не имел, в какое время шла трансляция. На центральных каналах поделия этой студии к прайм-тайм на пушечный выстрел бы не подпустили, но “Родные просторы”, возможно, не были так разборчивы.

— Я без понятия, кто из них сюжет придумал, — Ульяна оттарабанила это так быстро, что Марат понял — знает, но ему говорить не спешит.

Ну уж нет, дорогая.

— А вы сами его смотрели?

Она подняла на него чересчур густо накрашенные для дневного выхода глаза:

— Марат, вы раньше с кинопроизводством вообще дела не имели?

— Каюсь, не имел, а что?

— Нам насрать, где и когда его покажут. Даже если вообще на полку положат. Мы свою зарплату получаем ещё до того, как его окончательно смонтируют, и половина народу уже успевает вписаться в новый проект. И все при деле.

— Расскажите мне ещё об этом, Уля, — он сложил руки на скатерти и уставился на девицу самым заинтересованным взглядом из доступных его мимике. — Жутко интересно, а дел у меня на сегодня больше не запланировано.

Выходило, что придётся идти долгим путём и вытаскивать из неё сведения по крупицам, а значит, лицевым мышцам предстоит серьёзная работа. Марат приготовился ждать и, возможно, заказать ещё чашку кофе. Первую-то он уже неосмотрительно выхлебал.

Такая же чашка, нетронутая, стояла и перед Ульяной, и молочная пена в ней успела наполовину осесть.

— К вам или ко мне? — разродилась девица совсем неожиданной фразой.

А потрудиться-то придётся больше, чем он планировал. Но Марату не так часто поступали подобные предложения, чтобы он от них отказывался.

Палец сделал два полных круга по фарфоровому бортику, пока он делал вид, что думает.

— Я бы предпочёл к тебе.

Тонкие пальчики игриво бродили по его телу, пока Марат пытался заставить свой организм не уснуть. Расслабленные мышцы отяжелели и словно придавили его к чужому матрасу, веки то и дело закрывались и открывались снова, а глаза утыкались в один и тот же постер хичкоковского фильма на стене, с каждым новым взглядом становившийся всё мрачнее. За окном потихоньку смеркалось, а слух ловил еле слышное шуршание маленького тепловентилятора под окном. Старый фонд топили плоховато.

И жутко хотелось курить. После того, что они тут устроили, организм требовал дозу, и если бы его партнёрша по половым безобразиям достала бы сейчас сигареты, отсчёт дней без табака пришлось бы точно начинать заново. Но это другое поколение, им ковбоя Мальборо в детстве не показывали.

Стоило глазам снова закрыться, как пальчики нащупали шрам на шее и поползли вниз по нему на грудь.

— М-м?

Он, может быть, и хотел бы отреагировать более внятно, но голосовые связки тоже решили вздремнуть.

— Да вот жду, когда ты спросишь, хочу ли я узнать, откуда у тебя эти шрамы.

Его смешок тоже вышел ленивым, похожим на шумный выдох.

— А мне и рассказать-то тебе нечего. Производственная травма, банальнее не бывает.

— Ты ведь адвокат.

— И нас иногда заносит, куда не следовало бы.

Хорошо, что он в армии татуировок не успел наделать, думал Марат, пока пальчики сползали по груди ниже. Этой девочке совсем не нужно знать, где именно он заработал эти рубцы. И как.

Единственный сослуживец, с которым он до сих пор приятельствовал, иногда спрашивал в бане, почему Марат не зашлифует хотя бы то, что торчало из-под крахмального воротничка — деньги-то на это имелись, но Марат всякий раз отвечал, что специально не будет этого делать, чтобы приятель не забывал, как хреново он умеет шить. И добавлял, что в судебные медики его товарищ подался исключительно потому, что нынешние клиенты не будут предъявлять ему претензий за кривые швы. Они уже по большей части отпредъявлялись. А Марат — пока нет. В том числе — благодаря ему.

Ладошка Ульяны соскользнула под одеяло, кое-как прикрывающее их обоих, и приятным теплом легла на живот.

— Даже не думай, — предупредил её Марат, уже разгадавший весь нехитрый план.

— Почему? — шепнула она ему в ухо.

— Милая, мне сорок шесть лет. В этом возрасте и в первый-то раз не всегда получается. Даже с очень красивой женщиной.

— Не кокетничай, у тебя всё получилось.

— Только потому, что ты постаралась.

Марат говорил ей чистую правду. Пока они ехали в лифте, не отрывая друг от друга напряжённого взгляда, и потом, нетерпеливо раздевая друг друга в тёмном коридоре и стукаясь зубами в жадных поцелуях, он был готов к постельному забегу, как пионер. Но стоило за окном взорваться дурацкой петарде, непостижимым образом выжившей после новогодних праздников и ухнувшей в тесноте двора-колодца так, словно это была противотанковая мина, как Марата моментально накрыло. Он снова увидел песок.

И пропитавшую его бурую кровь, часть которой была его собственной. ЭТО снова вернулось.

Бритая голова моментально покрылась холодной, липкой испариной, в ушах звенело эхо, сердце пыталось проломить рёбра и выскочить наружу, к ногам женщины, стоявшей перед ним в одном белье. Умопомрачительном белье, которого Марат даже толком не видел.

Только песок.

Он отшатнулся и всей спиной треснулся в стену. Боль чуть отрезвила. Будто сквозь туман он видел, как Ульяна сгребает в ладонь стебли стоящих на столе цветов, и как они тут же летят на пол. А потом ему на макушку обрушивается ледяной поток.

Почти ничего не видя сквозь мокрые ресницы, Марат чувствовал, как к его телу прижимается другое, обхватывает его ладонями, уже не страстно, а нежно, как льётся вокруг вкрадчивый шёпот, и губы легко касаются влажной кожи.

Когда Ульяна спросила, всё ли в порядке, он соврал, что да, и стащил с неё трусики, чуть не порвав тонкую ткань. Но девчонку было не провести. Она скользила ладошкой по его расстёгнутым брюкам и не находила искомого.

— Кажется, сегодня не судьба, Уля, — начал было он, но она лишь снова развезла губами по его лицу резко пахнувшую травой воду.

— Судьба, родной, ты просто не умеешь это готовить, — Ульяна говорила, а её пальцы уже расстегнули на нём рубашку полностью и тянули её прочь с плеч.

— Не нужно.

— Нам обоим сейчас только это и нужно. Ты потом скажешь мне спасибо.

Она лёгким тычком уронила его в кресло и опустилась перед ним на колени. И уже через две минуты он подхватил её на руки и они, наконец-то оказались в постели. Чёртов песок исчез.

До чего славная оказалась девчонка.

Повернув голову, Марат увидел брошенный на пол тонкий чёрный чулок и аккуратно поднял его, а потом перекатился набок и провёл шелковистой тканью по груди его хозяйки.

— В жизни не видел такой красоты, которую ты прятала под платьем. Ты постоянно так на работу ходишь? У меня такое чувство, что я забрал то, что предназначалось не мне.

— Ему уже не надо, Марат.

— Ясно. Ты не просто так спрашивала про развод?

— Не просто так.

— Наверное, он был очень хорош в постели, раз ему обламывались такие подарки.

— Не лучше тебя. Осечки случались. Ему ведь тоже хорошо за сорок. Было.

— Тебе бы помоложе кого, Уля. Зачем такой красавице старые пердуны, у которых стоит через раз?

— Моложе? Чтобы они мне на свидании список требований выкатывали, а потом, если я с ними спать не желаю, счёт за чашку кофе пополам делили? Спасибо, эти клоуны не смешные. Ты и Ваня — другое дело. У вас лобные доли отросли. А в постели всегда можно что-то придумать.

— В постели со сценаристом — пожалуй. У него с фантазией полный порядок, вон сколько сценариев написал.

— Если бы Ваня только на фантазию полагался, он ничего бы не написал.

Марат почувствовал, как спину начал покалывать неприятный холодок. Неужели дождался?

— Прости, а на что ещё в драматургии полагаться можно? Я думал…

— Ваня виртуозно умел тырить чужие идеи. Игнат Николаевич его за это пилил, конечно — у него другая закалка была, советская, но понимал, что мы работаем на потоке и ждать музу по три года нам некогда. Платят за сценарий копейки, приходится числом проектов брать, иначе не прокормиться.

— Так что, “Душегуб”...

— Знаешь, что такое сетевая литература?

Холодок стал сильнее и пополз по позвоночнику вниз.

— Нет, — не моргнув глазом, соврал Марат.

— Клондайк! Причём в прямом смысле. Стоило интернету появиться, как все, кого завернули в издательстве, массово попёрли туда публиковать свои произведения. Мегатонны шлака, но толковому старателю нет-нет, а выпадет блестящий камушек. У Вани целая система была по просеиванию этого говна. Ему же не требовалось, чтобы там текст, как у Набокова был, он сюжеты интересные искал, а потом на этой основе свой сценарий стряпал.

— Юрист во мне протестует, — чулок соскользнул с груди, открыв её во всём великолепии.

— Да пытался он по-честному! — Ульяна села в постели и стала собирать вещи, которые они разбросали по кровати. — Искал авторов под экранизацию, предлагал договориться, но ему либо не отвечали, либо ломили за права столько, сколько на студии бы не выделили. Вот Ваня и решил тянуть без спроса. Он аккуратно работал. Известных авторов не брал, только тех, кого три с половиной калеки читали. Популярность сейчас от качества текста не зависит практически никак, массово читают тех, кого раскручивают. А потом оставлял только канву, а остальное менял до неузнаваемости, чтобы иск не получить — раз в году и палка стреляет. Но Ваня под конец так обленился от безнаказанности, что почти целиком диалоги передирал. Из-за этого пару раз с Игнатом Николаевичем крупно поругался. Как раз по поводу “Душегуба”. Тот его имена заставил по всему тексту переписать, Ваня даже их изменить поленился, торопился сценарий сдать. Мы в отпуск хотели на недельку махнуть, пока его жена к родителям укатила.

Финита, дело раскрыто, подумал Марат, разглядывая безупречное тело Ульяны, соблазнительно стоявшее на коленках, пока рука шарила где-то под кроватью. Ветеринарша и её чокнутая подруга оказались правы, и рукопись Шилович реально слямзил. У Варвары Максимовны появился очень хороший шанс компенсировать себе свои душевные терзания и не разориться в суде.

— Может, встретимся на неделе ещё, Уля? — она села рядом с ним, и Марат погладил её по растрёпанной голове, не зная, какой из возможных ответов хочет услышать сильнее.

— Не, Марат, не обижайся, — она прижалась к нему остывшим плечом. — Ты же, наверное, не на один раз рассчитываешь? Пару раз потрахаться в охотку — я только за, но… Слушай, я не знаю, где ты это заработал, и спрашивать не буду, но постоянные отношения с человеком с такими тараканами, как у тебя — большой труд, я пока связываться не готова. От Вани ещё не отошла.

— Понимаю, — кивнул Марат и вздохнул от облегчения. Он и сам не был готов.

— Ты хоть к психотерапевту ходишь?

— К психиатру хожу, — признался Марат и вспомнил, что из-за дела Вадика не был там почти три месяца. — Раньше хуже было.

— Ну вот и продолжай, дело долгое, но лечится. Кукушку нельзя на самотёк пускать. Я ведь почему тебя позвала… Неделька тяжёлая выдалась. С понедельника, что ни день — в офисе от ментов не продохнуть, вынюхивают, расспрашивают без конца, а сегодня вообще… Такой жути наговорили, оказывается, на Ване живого места не осталось. Пальцы все переломаны, на обеих руках. А потом задушили. Ну и… Я не могла одна. Нужен был рядом кто угодно, просто чтобы выслушал. Как ты сказал — что-то… пушистое дома.

Слушая, как Ульяна всхлипывает, Марат автоматически продолжал гладить её волосы, но заметил, как пальцы начали подрагивать, и вовсе не оттого, что ему было жаль девчонку. Жалость ей была не нужна.

Но вот понедельник… С понедельником как-то не срастается.

Нуру он впервые увидел во вторник вечером и сходу признал в ней домашнюю собаку. Она не клянчила еду и шерсть была хоть и мокрой, но чистой, угваздалась она гораздо позже. Вряд ли она лишилась хозяина больше нескольких часов назад. Значит, тот, кто был в офисе в понедельник, приходил туда не по поводу смерти Филимонова, который в тот день, скорее всего, был вполне себе жив. Тогда зачем?

Вторая мысль, не дававшая Марату покоя — сломанные пальцы Шиловича. С такого рода травмами он сталкивался во время службы, и ничего хорошего они не означали. Переломать все пальцы самостоятельно в домашних условиях — дело практически невозможное. Если бы Марата спросили прямо, он ответил бы, что сценариста перед смертью пытали.

Но для достоверности неплохо бы спросить у Серёги, он гораздо дольше мотался по госпиталям, пытаясь по мере сил исправить всю ту жуть, что один человек способен сотворить с другим. И до сих пор должен Марату за кривые швы.

— А что было в понедельник, Уля?

— Филимонова искали. Соседи, наверное, заявление подали. Ну, что пропал или типа того.

У Марата заныло под ложечкой. Не бывает таких совпадений.

— Не из полиции они были, — сказал он вслух. — Слушай, как ты смотришь на то, чтобы смотаться отдохнуть на пару недель… ну, в Турцию, например? По горящей путёвке. Ты же откуда угодно сможешь работать?

— Зачем?

— Не хочется тебя пугать, но у вас в офисе становится опасно. Если тебе не хватает денег, я могу…

— Я не проститутка, Марат.

— Отнесись к моим словам серьёзно, пожалуйста. Тебе срочно надо смыться из города. Шиловича пытали, а потом убили. И если те, кто это сделал, не выяснили того, что хотели, ты можешь быть следующей. Я не верю, что вы так хорошо прятались, что на студии некому проболтаться, кому не следует.

Ульяна с побелевшим лицом смотрела на него, и он видел в её зрачках отражение собственного бритого черепа.

— Что они хотели выяснить?

— Если я прав — имя настоящего автора “Душегуба”.

Глава 5. Варя.

Сидеть под пристальным взглядом Алёны было невыносимо. Варя уже раз тридцать пожалела, что вообще разболтала ей историю своего знакомства с юристом. Не разболтать было сложно — методиками допроса с пристрастием Алёна, мать двоих подростков, владела, как никто. Но даже выудив всю информацию поминутно, она не успокоилась и пытки продолжились в другом ключе. Сначала подруга устроила Варе выволочку за то, что села в машину к неизвестному мужику, которому ничего не стоило соврать ей о своём роде занятий. Ни один маньяк не представлялся таковым своей жертве при знакомстве. Потом отчихвостила за то, что притащила его домой. И в финале, вишенкой на торте, припёрлась прямо в клинику, заявив, что наедине она их не оставит ни при каких условиях.

— Да я паспорт его видела, Алёна, — отбивалась Варя от очередного наезда. — Юсупов, Марат Антонович, год рождения восьмидесятый. Группа крови вторая положительная. Не женат.

— А прописка?

— Алёна!

— И насчёт не женат — спорно. Он паспорт менял в прошлом году, сведения о браке и детях туда вносят по желанию. Очень многие мужики пользуются. Ох, Варька, с высшим образованием же баба, куда только твои мозги иногда деваются! Звони давай, я не собираюсь тут до полуночи сидеть.

— Мы договорились, что он мне сам позвонит.

— Держи карман шире. Может, этот номер — чистая липа. И с собакой надо что-то решать. У Митьки аллергия, у меня два мейнкуна, загрызут и не поморщатся, в приют ломиться уже поздно.

— В клинике можно оставить ещё на ночь. В стационаре сегодня битком, конечно, но куда-нибудь в угол пристроить...

— Ага, опять за твои деньги. Звони, говорю.

Варя нехотя вытащила из кармана телефон, весь мокрый от её вспотевшей ладони. Но, стоило ей ткнуть в экран, как телефон зазвонил.

— Он? — встрепенулась Алёна.

— Денис, — вздохнула Варя и поднесла трубку к уху.

Алёна драматично закатила глаза, и Варя поняла, что стоит ей закончить разговор, как на неё опять выльется ушат нотаций. Список поводов, по которым Варе звонил бывший муж, разнообразием не блистал.

— Варь, что там за кроссовки Митьке надо? — судя по шуму на фоне, бывший вспомнил про Варю на кассе автозаправки.

— Денег на них надо, Денис. Восемь тысяч.

— Они золотые, что ли?

“Ваш кофе и круассан, хорошей дороги!” — звенел за кадром голос вышколенной кассирши.

Если что в этой жизни и можно было считать золотым, так это автозаправочную выпечку.

— Давай пополам? — пошла на попятную Варя, глядя, как серо-зелёные глаза Алёны постепенно наливаются кровью. — Я сама никак не могу, последнее у стоматолога оставила.

— Я мелким только что кружки оплатил.

— Ему срочно надо, Диня. Между прочим, ты ему на прошлый день рожденья ничего не подарил, а он ждал.

— Случайно пропустил! Между прочим, могла бы и напомнить! Закрутился на работе, когда вспомнил, уже неудобно как-то было. А так бы подарил! О! Давай я ему на следующий эти кроссовки подарю?

— Денис, когда у твоего сына день рожденья?

Алёна хмыкнула и демонстративно запустила таймер. Бывший сопел в трубку, пока на экране её телефона, сунутого Варе под нос, бежали цифры. Минута. Вторая. Варя и до этого было понятно, что точного ответа она не дождётся. В прошлом году, пока Митя ждал от отца поздравлений, Денис с семьей укатил на море.

— Ты вспомнил только спустя два месяца и то только потому, что тебе его дата рождения для каких-то документов понадобилась. Ладно, с подарком и в самом деле уже неловко. А если в счёт алиментов за следующий месяц?

— Ну, если в счёт алиментов…

— И сходи с ним сам купи, пожалуйста. Ты сына три месяца не видел.

— Работал я, говорю же.

— Я тоже работаю, — попыталась отрезать Варя, но это снова прозвучало так, будто она попрошайничает. — Просто найди время до конца недели и договоритесь. В воскресенье Митя абсолютно свободен.

— Фига ты стерва, — буркнул бывший муж и отключился.

Варя бухнулась лбом в подставленную ладонь в ожидании, что Алёна сейчас добавит.

Но Алёна помолчала, а потом неожиданно выдала:

— Ну, в целом, неплохо. Хорошо наехала. По сравнению с прошлым разом. Денег обещал дать — раз, с сыном встретиться — два, и послал не со второго предложения. Считаю, это успех.

Самой Варе так не казалось. Клянчить у Дениса деньги ей было унизительно все семь лет, что они были в разводе. Алёна ещё немного поёрзала на стуле, а потом так засадила по столу кулаком, что аж чашка подскочила.

— Ну что за мудак, я прямо не могу! Да он же зарабатывает втрое больше тебя и каждую копейку умудряется жлобить! Для него эти четыре тысячи — тьфу! И восемь — тьфу! Как трындеть на каждом углу, что у него сын, даже нет — СЫН, — Варина подруга пафосно воздела руки в потолок, — так первый, а спросишь, в каком он классе учится, так Денис сходу и не скажет. Он не то, что дату, он год не вспомнит, когда Митька родился! Даже школу не найдёт, если понадобится. Как с таким только бабы спать соглашаются, не говоря уж насчёт детей ему рожать?

— Алёна!

— Что — Алёна? Это не Диня Митьке сопли вытирал и в больнице с ним сидел. И на родительских собраниях не Диню с говном смешивают за то, что его отпрыск учинил.

И это она ещё про круассан не знает, подумала Варя и поспешила улестить разбушевавшийся вулкан:

— Я согласна, что мудак. Но кроссовки есть кроссовки.

Телефон зазвонил снова, и Варя зло схватила трубку:

— Стерва слушает! Чего тебе ещё надо?

— Добрый вечер, Варвара Максимовна.

— М-м-м… — мычала в трубку Варя, пока Алёна с глазами, готовыми вот-вот выпасть из глазниц, трясла пальцами, требуя переключить звонок на громкую связь. — М-марат Антонович, простите, я…

— Вы сейчас в клинике?

Он будто и не слышал, как Варин мозг пытается сообразить, где на экране нужная кнопка. В конце концов, Алёна выдернула у неё телефон и ткнула туда сама.

— Или дома? — голос у адвоката был такой, будто он сейчас уснёт. — Извините, что задержался, мне срочно понадобилось отвезти в аэропорт одну знакомую. Я сейчас на Пулковском, нужно сообразить, куда ехать, пока я поворот не проскочил.

— В клинику, — выпалила Варя. — Это ближе. Я вас дождусь.

— Это хорошо. Разговор у меня к вам будет не очень приятный и совершенно не телефонный. Навигатор обещает минут пятнадцать дороги. А потом я хотел бы с вами поужинать. Вы голодны, я тоже, а чаем Ирины Владимировны я не наемся. У вас есть время подумать, где это можно сделать, и переодеться.

— Только я… Чёрт! Отключился, — Варя виновато уставилась на Алёну.

— Я тебя не брошу, не боись. Ишь, раскомандовался, как на плацу. Стой!

Алёна схватила бросившуюся было переодеваться Варю за полу медицинского костюма, второй рукой нашаривая что-то в сумочке, а затем протянула ей тюбик губной помады:

— Шанель! Пусть знает, что ты женщина серьёзная.

Увидев, что Варя не одна, Марат Антонович свернул лицо сложным кукишем и смерил взглядом все метр шестьдесят Алёны, от сурово насупленных бровей до каблуков зимних сапог на меху. Та в долгу не осталась и тоже уставилась на него в упор. В конце концов, адвокату эта встреча на Эльбе надоела и он повернулся к Варе:

— Варвара Максимовна, я рассчитывал поговорить приватно. Не люблю, когда между мной и клиентом влезает третий лишний.

— Это не… не то, что вы подумали. Это Алёна.

— Сергеевна, — веско добавила её подруга.

— Ах, та самая Алёна? — скуластое лицо адвоката от этой новости только бровью дёрнуло.

— Та самая, — потупилась Варя.

— Что ж вы сразу не сказали! Алёна Сергеевна, прошу меня извинить, но я вынужден дать вам выбор. Ситуация оказалась гораздо серьёзнее, чем вы думаете. Если вам не хочется рисковать своей жизнью, то будет лучше оставить нас с Варварой Максимовной вдвоём. В противном случае нам придётся разделить этот риск на всю компанию.

— Я никуда не уйду, — задрала голову Алёна, чтобы выпалить это, глядя индейцу прямо в глаза, и связанная Варей розовая шапочка, которая и так еле держалась на блондинистой макушке, шлёпнулась в лужу. — А выгоните — она мне всё равно потом расскажет.

— Что ж, я и так собирался с вами побеседовать, просто позже. Значит, сэкономлю время. Вы решили, где будем ужинать?

— Хинкалей хочется, — вздохнула Варя, подбирая из лужи Алёнину шапку и отряхивая её о колено. — Тут за углом есть, очень вкусные.

Хинкали пришлось попросить подогреть и этим настроить против себя весь персонал грузинской закусочной. Кажется, Алёну в заведение больше не пустят, думала Варя, глядя, как сидящий перед ней Марат Антонович, не прекращая выкладывать одну офигительную новость за другой, элегантно обсосал восьмой хинкальный хвостик и выстроил их на тарелке “свиньёй”, направленной аккурат на Варю. Его еда остыть не успела — не он же сидел полчаса с раскрытым от изумления ртом.

— Так что, иск мы подавать не будем? — она потупила глаза в поданную второй раз тарелку.

— На мой взгляд, сейчас это делать преждевременно.

— А вдруг вы сделали неверные выводы? Вы же не полицейский, — влезла Алёна.

— Хорошо, Алёна Сергеевна. Ваша подруга отрекомендовала вас, как очень неглупую женщину. Давайте послушаем ваши выводы.

Варя схватилась за хинкалину. Ей очень хотелось есть, и пока эти двое щеголяют друг перед другом остроумием, она вполне может успеть набить желудок.

— Ну… Варин роман и в самом деле украли.

— Замечательно, — репликой адвоката можно было отравить весь ресторан.

— И оба… эээ… сценариста уехали на тот свет в течение трёх дней. Смерти и в самом деле подозрительные, но как минимум одну из них полиция сочла естественной.

— Тогда зачем им являться к умершему старику на работу, да ещё и дважды?

— Взять контакты родственников? В личном деле, у кадровиков.

— Филимонов работал на студии внештатно. С ним был заключён срочный договор.

— Всё равно, смерть на улице — подозрительная. Надо проверить.

— Правильно, Алёна Сергеевна. Но это определяют медики, до их заключения никто даже не почешется. А на студию явились в день смерти. И я рискну предположить, что даже за день до.

— Предположение, — скривилась Алёна.

— Нет, Алёна, это точно.

Оба спорщика повернулись к Варе так резко, словно забыли о её присутствии. От неожиданного внимания Варя задёргала в руках полотняную салфетку.

— Я позвонила в ту клинику, где ставили чип. Пожилые люди редко привычки меняют, и я подумала, что если у него сменился телефон, в регистратуре могут быть в курсе. Собаку вели именно там. Хозяин… был очень аккуратным, все прививки в срок делал и на каждый чих на осмотр водил. В понедельник они когти стригли и… простите… делали обработку от паразитов с отметкой в паспорте.

Варя сделала усилие и подняла глаза от тарелки. Индеец глядел прямо на неё, улыбаясь уголком рта, похожий на смайлик со старых форумов.

— Продолжайте, Варвара.

— Ну вот, стало быть, в понедельник он был жив. Только обработка была вне графика. С прошлой только месяц прошёл.

— А что вас насторожило?

— Собака живёт в городской квартире и не охотится. Сырым мясом хозяин её не кормил, покупал через клинику дорогой корм. При таких условиях достаточно раз в полгода глистов гонять. Вне графика это делают, если нужно ветеринарное свидетельство получать. Филимонов вместе с Нормой собирался уехать в другую страну, причём в течение буквально пяти дней.

Алёна оттолкнула от себя тарелку.

— У меня аппетит пропал. Этот про пытки рассказывает, а ты про глистов.

— Ну, про пытки я ещё профессионалу вопрос задам, — задумчиво заметил Марат Антонович.

— Ка…какому такому профессионалу? — ошалела Варя.

— Ну что вы так смотрите, с психопатами я не дружу. А вот с военными хирургами — вполне. Так, значит, возьмём как рабочую версию: один из сценаристов убит, второй собирался срочно делать ноги, но не успел. Единственное, что их связывало — сценарий сериала по вашему, Варвара, роману. С которым, похоже, что-то не так, раз этим людям понадобился его автор. Вы говорили, что публикация под псевдонимом?

— Ну да.

— Каким?

Варя замялась.

— Почасовая такса, Варвара Максимовна.

— Жози Ланже.

Настал черед адвоката пучить глаза и ловить падающую челюсть.

— Я могу узнать, что вас на такой абибас сподобило?

— Это Алёна предложила, — тут же сдала подругу Варя.

Такого румянца на щеках Алёны она не видела со дня Вариного бракосочетания, когда Алёна на радостях в одну харю приговорила две бутылки вина.

— Я провела исследования! — зачастила та, как из пулемёта. — Большая часть потенциальной аудитории не любит произведения русскоязычных авторов и какую-то там Варвару Тихонову обойдёт стороной. Если бы мы взяли русский псевдоним, это помешало бы продвижению.

— А вы что, ещё и рекламировать это собирались? Вы меня убьёте, если скажете, что начали.

Варя воровато глянула на Алёну, получив такой же взгляд в ответ.

— Как минимум, собирались, — тут же сделал вывод адвокат.

— Мы не успели, — призналась Варя. — Только группу в социальной сети создали. Но она пустая, у меня нет времени ещё и туда писать.

— Да уж слава богу.

Марат Антонович отхлебнул чаю из стакана с подстаканником и глядел на них обеих так, будто они его ограбили.

— Значит так, дорогая белокурая Жози, расклад у нас такой. Вас ищут, и не для того, чтобы выдать вам литературную премию, можете мне поверить. Жаль, я не знал этого заранее, иначе бы не сунулся в офис и уж тем более не расспрашивал бы там во всеуслышание о Шиловиче. Теперь меня там видели и запомнили — к сожалению, у меня очень приметная внешность — да ещё и в компании любовницы погибшего. Поэтому меня тоже будут искать, чтобы понять, что я успел выяснить. Мы с вами в одной лодке и она, мягко говоря, уже течёт.

В любой другой ситуации адвокат получил бы от Вари за “белокурую Жози”, но сейчас по спине шёл такой мерзкий холодок, что разборки она решила временно отложить.

— И что делать, Марат Антонович?

— Первым делом — отбросить церемонии, Варя. Отчества на галере нам не понадобятся. Второе — действовать на опережение. Для начала понять, можно ли выйти на вас по цифровому следу. Вспомните, где вы обе оставляли сведения о книге, и все ссылки пришлите мне. И третье — мне нужен текст, Варя, целиком. Придётся вдумчиво читать ваш опус и искать, на чём же вы могли проколоться. И сериал придётся посмотреть. Как видите, дел у меня на эти выходные образовалось навалом. Прошу простить, настолько навалом, что домой вы поедете на метро.

Пока Варя хлопала глазами, Алёна взяла быка за рога:

— Я и сама могу отвезти свою подругу домой, — рука с роскошным маникюром хлопнула о стол ключами от машины. — Мне так даже спокойнее, не хотелось бы оставлять её наедине с таким грубияном.

— Грубить я даже не начинал, Алёна Сергеевна. Ну, раз по делу больше ничего, я домой.

Его рука потянулась к воротнику пальто на соседнем стуле.

— М-марат… погодите, — Варя с трудом выдавила из себя его имя.

— У вас не всё?

— С-собака. Вы не могли бы её забрать? Раз хозяина уже точно нет в живых. Если честно, я до последнего надеялась…

— Не мог бы.

— Пожалуйста, всего на пару дней. Я поищу передержку, обещаю, прямо сегодня всем волонтёрам напишу. Не думаю, что кто-то захочет её себе взять, со взрослой собакой это проблематично, а в приюте с лангетой ей будет некомфортно. Сейчас Норме некуда деваться.

— Я отродясь собак не держал.

— Ей нужна еда и компания, больше ничего, — выданный Варе на вечер золочёный тюбик с помадой болтался в её взмокших пальцах. — У моего сына аллергия, к сожалению. А так бы я её оставила. Она очень славная. Молодая, абсолютно здоровая. Стерилизованная.

Ладони адвоката проехались по лицу. Варе показалось, что сейчас он уже пошлёт её открытым текстом. Золочёная шанель открылась, и не зная, что ей делать, Варя машинально провела жирным красным столбиком по пересохшим губам. Ведь она же серьёзная женщина.

Губы тряслись и прыгали, жирная краска расползалась за их границы, а Марат продолжал молчать.

— Если хотите, можете дать ей другое имя. Которое вы вчера придумали. Я… отредактирую в базе и выпишу вам новый ветпаспорт.

Молчание. Варвара вскинула голову и неожиданно для себя самой жёстко отчеканила:

— Возьмите собаку.

— Два дня. Не больше, — карие глаза Марата готовы были её пристрелить. — Жуткий цвет. Вам совершенно не идёт.

Дождавшись, пока адвокат молча подсадит на застеленное пелёнками заднее сиденье свою временную шерстяную соседку, которая, хоть и пыталась, не могла сделать этого сама из-за негнущейся передней лапы, и швырнёт туда же исцарапанную железную миску и облезлую, забытую кем-то год назад шлейку, которую Варя откопала в клинике, подруги проводили его машину взглядом и повернулись друг к другу.

— Талант у тебя, Варвара, — сообщила Алёна, натягивая на покрасневшие от холода уши розовую шапку. — Цепляешь токсичных мужиков, чисто клещей с газона. Что Диня твой, что этот. Счёт оплатил с таким видом, как будто мы нищие тарелочницы и сами себе пожрать не в состоянии купить. Даже до помады докопался.

— Ну, нам и правда уже не по пятнадцать лет, чтобы шастать по дискотекам с одной помадой на двоих.

— Мог бы и промолчать, — Алёна отперла водительскую дверь и полезла в салон, а Варя потянулась к ручке с другой стороны. — Нам его ценнейшее мнение без надобности. На себя-то давно в зеркало смотрел? Страшный, как атомная война.

— Ваще не Аполлон, — замотала головой Варя, которую внешность Марата Антоновича не впечатлила, но и уродом она назвать его не могла. Мужик как мужик, ничего особенного, но если она хотела доехать до дома без очередных нотаций, Алёне следовало подпеть.

— Ещё и блядун.

Огорошив Варю этим заявлением, подруга вдавила педаль газа в пол. Но её подержанная малолитражка, купленная для разъездов по VIP-клиентам, вроде невест, всё равно не выдавала больше восьмидесяти километров в час и только хрюкнула двигателем.

— Это-то ты с чего решила?

— Рубашку его видела? Только из стирки, воротник не затрёпан, не засален. А сбоку пятно от помады.

— Думаешь, не Шанель? Зато цвет, наверное, правильный, — захихикала Варя, и Алёна тут же заржала в ответ. — На дорогу лучше смотри.

— Ну, то есть, пока ты его в клинике ждала, как верная жена, он своих баб по аэропортам развозил и даже про собаку забыть успел. Суперпрофессионал! Просто Джеймс Бонд.

— Да пофигу, мне с ним детей не крестить. Выяснит, что хотел — и до свиданья, наш ласковый мишка, возвращайся в свой сказочный лес.

Алёна пожевала накрашенную проклятой шанелью губу, будто что-то вспомнила, и спросила, уже безо всякой улыбки:

— Ты ему веришь? Ну, про убийство?

— А ты?

— Так-то логично звучало. Меня напрягло, если честно. Может, на даче отсидишься?

— Зимой? Не дури. У меня там даже дров нет. Знаешь, я вроде эту книгу написала, а не могу в толк взять, что там неправильного. Ничего такого нет, из-за чего убить кого-то можно.

— Точно? Может, я не знаю чего?

— Ты же сама читала. Ну и у меня от тебя секретов уже лет тридцать, как нет.

— Значит, надо перечитать. Признавайся, Чухонец всё-таки настоящий был? И теперь ищет, кто его сдал?

— Тогда твоя старая графиня тоже настоящая. Нет, Алёна, Чухонец точно выдуманный. Видимо придётся перебрать все сцены, где я реальных людей описывала.

— Так это почти вся книга.

— Значит, будем вытряхивать всё.

Дома Варя сразу проскочила в спальню и начала вытряхивать. Письменный стол, ящики комода, заглянула даже в платяной — ничего. Всю свою приманивающую успех канцелярию, вплоть до последнего блокнота, она извела на заметки по рукописи — делать их в компьютере ей оказалось неудобно. Часы показывали половину одиннадцатого и прямо сейчас добыть что-то писчебумажное уже было нереально.

А зудящие кончики пальцев подсказывали, что нужно было прямо сейчас.

На робкий стук в дверь Митя отреагировал только со второго раза:

— Чего тебе?

— Отец звонил? — Варя решила зайти издалека.

— Угу. В воскресенье за кроссовками пойдём. У него на родного сына всегда деньги находятся. Не то, что у некоторых.

Трудный возраст, напомнила себе Варя. Сепарация через отрицание родительского авторитета, как рассказывали психологи в интернете, где Варя искала ответ на вопрос, откуда в её доме вместо милого ласкового мальчика взялось это прыщавое хамло, из-за которого она теперь регулярно краснеет перед директором школы. Дважды только за последний месяц. И что теперь с ним делать. Ответ новизной не блистал — смириться и перетерпеть. Спасибо, кэп, всякий раз вздыхала Варя, а я-то думала, что можно обменять назад.

Ну хотя бы Денис на этот раз не подвёл. Насчёт воскресенья бабка пока сказала надвое — несколько раз у бывшего мужа находились срочные дела в самый последний момент. Удивительно, но отцовские отмазки Митя хавал молча, в отличие от её просьб, и чем бывший муж заслужил такое расположение, Варе было непонятно. Но Денис хотя бы позвонил ему. Алёна была права, как всегда — это успех.

— У тебя тетрадки лишней не найдётся? — стараясь сохранять спокойствие, спросила отпрыска Варя. — Любую, можно даже тонкую.

Тощая задница, одетая в сползающие, до блеска замусоленные шорты, неохотно сползла с компьютерного кресла, которое в прошлом году лишило Варю новой прикроватной тумбочки. Старая, облитая кипятком из неожиданно лопнувшего стакана и тут же вздувшаяся, продолжала разлагаться, прикрытая вязаной салфеткой, зато Митиной заднице ничего не мешало с комфортом рубиться в игрушки под предлогом изучения учебных материалов.

Сын помахал перед её носом двумя тетрадями с жуткими рисунками:

— Вот за эту ты разрешишь мне пойти завтра к Стасу играть в настолки. А за эту я хочу гулять до одиннадцати вечера. Один раз, день на мой выбор. Если берёшь оптом, скидка — до десяти. Я бы карманных денег попросил, но у тебя ж нет никогда.

— Они три копейки стоят, Митя!

— Мы живём в мире чистогана, мать. Спрос рождает предложение.

Пороть его поздно и непедагогично, думала Варя, выбирая менее страшную картинку. Про чистоган он наверняка у своего МС Занни узнал. Плюс десять к неприязни в адрес адвоката этого творца.

Хрен с ним, с мелким спекулянтом, пусть идёт к своему Стасу.

Одним из третьестепенных героев в её романе был жадный и сволочной подросток Колька, который за неимением более колоритной натуры писался с родного сына. Варя вспомнила, с каким удовольствием выливала на бумагу все выкрутасы, учинённые им в компании таких же обиженных умом приятелей, и как потом плакала над этими абзацами, потому что, стоило их перечитать — и все эмоции оживали так, что не рыдать было никак невозможно. Но с этими слезами вытекала и Варина обида, и теперь, глядя на живущего за её счёт и считавшего себя умнее всех малолетнего долбоклюя, она держала себя в руках гораздо лучше. Потому что у неё всегда оставалась возможность об этом написать.

По этой же причине Варя надеялась, что Митя написанное никогда не прочтёт. Да и не только Митя.

Исследованиям Алёны она, конечно, доверяла, но за выдуманной личиной Жози Ланже, представляющейся Варе элегантной сухой старухой в жемчугах и строгом костюме, пряталась не поэтому. Ей казалось, что стоит книге попасть в руки хоть кому-то из её ближайшего окружения, как разразится скандал магнитудой баллов в восемь точно и смоет бумагомараку Варю с лица земли. Или, как минимум, круг её общения тут же сократится до нуля. А книгу специально распечатают в единственном экземпляре и сожгут на Дворцовой площади, как оскорбляющую достоинство десятка законопослушных налогоплательщиков.

Поэтому куча дел на выходные образовалось не только у Марата Антоновича. Варя ещё раз произнесла в голове его имя. Вместе с отчеством оно звучало как-то спотыкательно, в отличие от Жози Ланже, выплёскивающегося легко, как глоток белого вина. Но свободно называть его просто Маратом было неловко. Она решила, что если её язык ещё раз споткнётся об его отчество — тогда и сократит, а до тех пор будет соблюдать политес. Потом открыла тетрадку, развернула на экране своего ноутбука текст книги и начала выписывать оттуда то, что было правдой.