Read the book: «Сон на миллион»
Прохладный ночной ветер дарил желанную свежесть салону автомобиля после удушливой жары июльского дня. Людмила Простова с радостью опустила стекла, едва солнце скрылось за линией горизонта. Она не жаловала кондиционеры и сейчас полностью презрела их комфорт, предпочтя ему восхитительное благоухание буйствующей в летнюю пору в Москве природы, пряный аромат которой обволакивал ее. Молодая женщина вольготно откинулась на упругую спинку своего новенького электрокара, и с легкой улыбкой следила за дорогой, плавно направляя авто, в зависимости от изгибов абсолютно свободной трассы, если не считать желтой машины такси, неспешно движущейся позади нее.
Миновав проспект Вернадского, она оказалась на главной панорамной площади столицы. Ее неожиданно охватило острое желание остановиться и подойти к самому краю парапета, туда, где открывался потрясающий вид на окрашенный неоновыми огнями сонный центр города, словно остров, омываемый Москвой-рекой. Озорная девчонка внутри ее сердца требовала насладиться ярким моментом радости от завершенного дела, прокричать ночному городу об этом, поделиться эмоциями. Но податься импульсу она не могла, лишь немного сбавила скорость и скользнула взглядом по подсвеченным деревьям и зданиям, доступным взору.
Смотровая площадка осталась позади, она опять сконцентрировалась на дороге, автоматически то и дело проверяя свободной рукой лежащий рядом с ней на пассажирском сидении довольно объемистый сверток. Миле до сих пор не верилось, что все это происходит с ней. Уже завтра она и, конечно, ее друзья, станут авторами необычайного открытия, явят миру находку, ценность которой невозможно просто обозначить суммой в денежном эквиваленте. Гораздо важнее этого было то значение, которое это событие, несомненно, будет иметь. Мысли об этом приводили Милу в состояние непрекращающейся эйфории, постепенно изгоняющей напряжение, сопровождавшее ее последнее время. Она расслабленно наблюдала за мелькающими вдоль дороги домами, и взгляд ее не задерживался ни на чем - так сильно завладели ею мечты.
Рассеянно она посмотрела в след машине, которой уступила дорогу перед мостом на выезде на Ленинский проспект, и никак не отреагировала на странную траекторию движения этой черной иномарки, которая отчего-то вызвала у нее неприятные опасения своими густо затонированными стеклами и странным поведением на дороге. Машина, изначально стремительно начавшая движение перед ней, вдруг неожиданно сделала маневр и притормозила. Мила сбавила скорость, уступая дорогу странному соседу, но водитель будто бы нарочно критически подставил свой задний бампер под удар ее автомобиля.
Вся расслабленность автоледи вмиг улетучилась, а в голове замелькали как калейдоскоп воспоминания из телерепортажей о так называемых «инсценируемых авариях на дорогах», которыми промышляли мошенники. Лоб молодой женщины покрыла испарина, она резко вывернула руль вправо, стараясь избежать нежелательного столкновения, и прибавила скорость, надеясь уйти от опасного соседства. Мрачный автомобиль тоже вильнул и, к большому облегчению Людмилы, в другую от ее машины сторону. Мила мысленно выдохнула, что ее предположения оказались ложными, слегка ослабила хватку пальцев, до боли сжавших руль, когда черная машина поравнялась с ней вновь, и стекло впереди сидящего пассажира стало медленно ползти вниз.
«Что им надо?! – В смятении подумала девушка и отвернулась, лихорадочно соображая, что происходит».
- Мадам! - Приятным баритоном окликнули ее, но Мила продолжала смотреть перед собой, игнорируя эту странную попытку познакомиться. – Простите, - опять донеслось слева. – Мы просто хотели принести извинения за некорректную езду, - перекрикивая шум дороги с покаянными нотками в голосе, продолжил мужчина.
- Ничего страшного, - с коротким вздохом оттаяла Мила и повернулась в сторону открытого окна, сразу поверив в искренность извинений. Но вместо положенных в подобном случае приветливых слов и улыбки на лице мужчины, взгляд ее завис перед круглым дулом черного пистолета, направленного уверенной рукой пассажира из таинственной машины, исключительно (и в этом, о, ужас! не было никаких сомнений) на нее.
- Рули к обочине! – Приказал, взмахнув пистолетом, незнакомец, голос которого вмиг растерял свою бархатистую привлекательность, а ледяной взгляд и вовсе заставил сердце Милы от страха упасть куда-то в область желудка.
От неожиданности ее глаза округлились, и на устах застыл так и не озвученный крик ужаса. Прежде, чем ее нога переместилась на педаль тормоза, раздался громкий звук выстрела, разорвавший сказочную тишину ночи, словно удар грома самой яростной по своей силе грозы. Последним, что увидела Мила, был остов черного уличного фонаря, в который с неимоверной скоростью стремительно неслась ее машина, безумное движение которой остановить она уже не могла.
Около двух с половиной тысяч лет до этого
Пленные тянулись нескончаемой вереницей, и сложно было понять, какое было их общее число - так перемешался строй. Пожалуй, каждый из них уже точно не знал, как долго длится это путешествие, но и не особенно желал его окончания - настолько пугало то, что сулило грядущее. Люди двигались общей массой, границы этой бесформенной человеческой реки строго контролировали многочисленные всадники. Они без устали сменяли один другого, зорко следили за пленными, ведь за каждого из них царь рассчитывал получить хороший выкуп, часть которого потом делил между воинами – победителями, и терять свой заработок никто не хотел. Эллины щедро расплачивались за хороших рабов, этот товар был почти в таком же ходу, как и резвые скакуны, только стоил дешевле, ведь о коннице кочевников ходили легенды, именно их удали были они обязаны своими удачами на поле брани.
Пленные тяжело ступали, понурив головы и почти не разговаривая между собой. Все они были из разных племен. С сородичами их старались разъединять, и каждый большую часть пути думал только о том, что с его семьей, живы ли те, с кем еще недавно он делил кров, те, кто шел где-то в таком же строю. Их одежды превратились в лохмотья, и они смотрелись жалко на фоне разряженных в кожаные кафтаны и шаровары всадников. Ноги которых были надежно упрятаны с сапоги и вольготно чувствовали себя в металлических поножах, защищающих их от ранений, а волосы закрывали остроконечные войлочные шапки, а у некоторых – шлемы.
Были среди них и женщины, головные уборы которых украшали золотые бляшки и тяжелые драгоценные подвески у висков. Именно эти всадницы и не оставляли сомнений у захваченных в плен в том, что они попали в руки варваров, которые сами себя гордо именовали сколотами, а эллины называли их скифами. Амазонки-воительницы считались одной из самых страшных сил племени кочевников, они не уступали мужчинам практически ни в чем, а порой были еще более беспощадны и яростны в бою. Военное искусство было единственным ремеслом, которым они владели в совершенстве и изучали с самого детства, разумеется, достигнув в нем абсолютного мастерства. Полчища скифов славились своей конницей, а держаться в седле женщины научились отменно, если даже не лучше, чем мужчины. В точности и дальности стрельбы из лука они тоже изрядно преуспели, а, значит, свое место в ряду воинов они занимали по праву и были уважаемы среди знати и всего племени.
Поверх одежд на всадниках, а частично и лошадях были натянуты защитные доспехи, к которым крепилось оружие. Но пленные всякий раз отводили глаза, едва на солнце мерцал блеском металл лезвия акинака или золото наконечника мелькало из горита, где надежно были уложены лук и стрелы. Так сильно еще были живы воспоминания о недавних боях, и все продолжали стоять перед взорами картины поверженных этим оружием друзей и родных пленников. Для устрашения, а также подтверждения доблести воина к седлам крепились выделанные из кожи побежденных врагов подобные тканям небольшие узкие покрывала, сообразно количеству которых всаднику и воздавались почести.
Привал устраивали только на ночь и всего на несколько часов, да и то из-за необходимости приготовления пищи. Спали сколоты в дороге, практически не вылезая из седел. Изможденные длительным переходом пленники с тоской наблюдали за пирующими в кибитках воинами, нахально делящими награбленное и захваченное в боях добро, хозяевами которого еще совсем недавно были те, кто сейчас, страдая от боли в туго перетянутых веревками руках, из последних сил обреченно двигались в неизвестность. Люди, захваченные далеко от здешних мест, первое время сильно удивлялись этим необычайно крепким путам, надежно удерживающим их от попытки побега. Веревка, сделанная из жил лошадей, встречалась им впервые. Но чем дальше удалялись они от родных земель, тем меньше и реже тревожили их необычные привычки варваров, все сильнее сказывалась невыносимая усталость, а все прочие переживания затмило отчаяние, словно темная тягучая пелена, завладевшее их несчастными душами.
Тем временем стремительно надвигались сумерки, солнце на глазах упало куда-то за край земли, а это означало, что вскоре можно будет немного отдохнуть, пережидая, пока сколоты утолят голод. Обычно пленникам перепадали остатки от пиршества всадников. Часто пищу им готовили в большом котле, в жир и сок от приготовленного мяса которого бросали куски давно потерявших свою свежесть лепешек, они разбухали и напоминали собой кислую похлебку, за которую те, что совсем скоро должны были стать рабами, изможденные до предела, готовы были перегрызть друг другу горло. Но всадники, не желая терять будущий заработок, следили, чтобы каждому досталось понемногу, и никто не пал жертвой случайной схватки или голода.
Вот уже несколько дней, как горы с их роскошными деревами и прилегающими к их подножию лугами, усеянными сочной травой, остались далеко позади. Сколоты вернулись на родную землю, неприятно поражающую чужестранцев своими голыми просторами. Пленники с тоской наблюдали за пожелтевшим низким ковром под ногами, не встречая никаких растений, препятствующих свободному передвижению путешественников. Но скифы радостно переговаривались, и, казалось, были счастливы вернуться сюда. Глаза их словно оттаивали, когда смотрели вокруг, и ни пожухлая, чахлая поросль, ни пронизывающий ветер не тревожили их, а наоборот наделяли новыми силами, кои всегда дарует нам тепло от близости домашнего очага. Стремительно холодало, многие достали из кибиток подбитые мехом накидки, совершенно не смущаясь под завистливыми взглядами доведенных до отчаяния, опутанных веревками людей.
Всадники спешились, среди пленников, без труда угадавших время привала, пошел возбужденный говор. Однако традиционные костры никто закладывать не торопился, и причина тому легко угадывалась, стоило только оглядеть бедную природу вокруг, в которой не было и намека на деревья, чьи сучья можно было бы использовать в качестве годных для розжига поленьев.
Наряду с конницей, длинную вереницу замыкал ряд кибиток, за которым двигалось ставшее немногочисленным за долгое время пути стадо овец и баранов. Мужчины легко изловили несколько животных под яростное блеяние остальных, недовольных этим вторжением, и подвели их к центру привала, в котором спешившиеся всадники залегли, образовав своими телами подобие круга. Баранов и овец быстро обезглавили, женщины виртуозно сняли шкуру и, не вспарывая живот, срезали теплое, все еще продолжающее кровоточить мясо с костей. Потом через обезглавленное горло необычным, похожим на ложку с острыми краями и длинной ручкой предметом вычистили нутро, никак не повредив внешней оболочки. Поместили в желудок мертвых животных куски только что с них срезанного мяса, и подожгли видимые снаружи кости, которые довольно быстро запылали. Когда эти необычные костры погасли, женщины извлекли из разогретых желудков куски пропаренного мяса, и раздали их воинам, никак не реагируя и не вступая в их разговоры.
Жены, а особенно наложницы, словом, все те, кому не посчастливилось стать воинами, прав имели значительно меньше, чем амазонки, а зачастую и вовсе, покорные, скорбно несли свою незавидную долю служанок при мужчинах, во всем подчиненных их желаниям. Они боялись даже помыслить о том, чтобы воспротивиться этому унизительному, заведенному еще с незапамятных времен укладу их жизни. Пленникам в эту ночь достались лишь остатки пересушенных лепешек, да разбухшее в подогретой на догорающих костях воде просо. Всего этого было мало, чтобы утолить голод, но роптать никто не посмел, боясь наказания.
- Ад, - обратилась к одному из пленников всадница, протягивая ему недоеденный ею кусок ягненка. – Хварна, - уточнила она и еще настойчивей сунула почти к самому лицу юноши остро пахнущее мясо.
Молодой мужчина испуганно отпрянул и еще ниже натянул на лоб капюшон своей накидки. Он понял, что эта амазонка пытается его накормить, слово «ад» означало «ешь», но раскрывать свое знание языка сколотов он не спешил. Эта всадница всю дорогу не сводила с него глаз, и на привалах, не стесняясь, приносила ему куски мяса, всякий раз объясняя, что это съедобное.
- Хварна, - настойчиво повторила она, а юноша тут же перевел «пища», но ничем не выдал ни своего понимания ее речи, ни голода, который буквально скручивал его живот и настоятельно требовал немедленно впиться зубами в этот истекающий соком жирный, еще теплый кусок, из последних сил он держался.
Знанием языка скифов он был обязан своей кормилице, которая чудесным образом сбежала от родного племени в одном из военных походов, не желая мириться со зверским обращением хозяина, чьей наложницей она тогда была. Юноша прекрасно помнил ее чудовищные шрамы на лице и шее, которыми тот щедро одарил свою строптивую любовницу, желая на деле доказать свою власть над ней. Отчасти поэтому внимание амазонки его сильно напугало, он знал, что нрав этих воительниц был зачастую куда более суров, чем у мужчин, поэтому ее интерес вселял в него ужас. Он никак не реагировал на ее намеки и угрозы, что она выкупит его на первых же торгах, что он – ее добыча и будет ей верным рабом. Такой участи он не желал и боялся. Вот и сейчас, оставив свои бесплодные попытки накормить его, она с раздражением отвернулась и прошептала, что завтра все закончиться, и она своего добьется. Юноша содрогнулся и с ненавистью взглянул в спину этой мужеподобной воительнице, лицо которой было изуродовано широким порезом, идущим от скулы почти до самого глаза, а светлые, туго спутанные, пропитанные дорожной грязью волосы тяжело спадали из-под шлема ей на плечи, и были похожи на толстенные веревки. Ее фигура была коренастой, каждый шаг глухо разносился по земле – так крепки и мощны были ее ноги. Мало мужчин могли с ней сравниться в бою.
Юноша отвернулся, уткнул лицо в широкий рукав своего испачканного плаща и тихо заплакал, боясь даже представить то, что ждало его уже завтра. Никто из пленных не обратил внимания на его отчаяние и горе, у всех было одинаково тяжело на сердце, и на жалость сил не осталось совсем. Лишь какой-то старец, словно прочувствовал его беду, обернулся и вложил в его сложенные в кулак пальцы кусок заплесневелой лепешки.
Последний переход оказался короче, и уже до захода солнца на следующий день отряд прибыл под стены каменного городища, который возвышался среди степей, как какое-то чудо – так неожиданно было видеть его возведенную мощь на этих абсолютно пустых просторах, защищенных от незваных гостей с одной из сторон широкой полосой быстрой реки. Глубокий ров окружал каменные стены, но он не мог похвастаться обилием воды. Для переправы в город от больших ворот отряду был опущен тяжеленный мост, который немедленно подняли обратно, едва колесо последней в строю кибитки громыхнуло по его неровно сбитым бревнам. После изнуряющего пути пленники с удивлением оглядывались по сторонам – так необычно было оказаться внутри дышащего обычной жизнью города, тогда, как воспоминания о страшных сражениях еще стоят перед глазами, и тело все истерзано от ран, голода, холода и лишений в дороге. Однако всадники не дали вдоволь налюбоваться городом, и точными ударами плетей ускорили темп замешкавшихся, было, у главных ворот связанных людей. Почти бегом устремились они по кривым улочкам вслед за гордо выдвигающейся во главе отряда конницей, и совсем украдкой разглядывали открывавшиеся им по дороги с разных сторон дома и их обитателей.
Город был просто огромен, и сразу становилось понятно, что все в нем заведено точно так же, как в тех поселениях, которые совсем недавно разгромили скифы, как в безвозвратно утерянной уже почти рабами родине.
Вот с одной из сторон открылась улица, где без сомнений проживают ремесленники, парадные двери домов открыты, и одетые в кожаные кафтаны мужчины прямо на пороге оттачивали свое мастерство, изготавливая буквально все, что может пригодиться в быту. Рядом с ними их помощники, жены и дети суетились у прилавков, раскладывая товар, зазывая покупателей, которых отчего-то совсем мало. А следом другая ярмарка и уже другие горожане нахваливали свои товары, предлагая купить их хлеба, пшена, молока, сладостей и мяса. Запах здесь просто ужасный, но он привычен для всех: и для жителей, и для пленников. Налетающий со степей пронизывающий ветер, который, казалось, сопровождал путешественников всю дорогу, чуть усилился и на мгновение ослабил зловоние от сточных канав и прочих испарений – неизменных спутников обычного уклада мирной жизни людей, но никто не обратил внимания на эту мимолетную свежесть.
Улицы перестали сменять одна другую, и отряд вскоре остановился на большой площади, которую уже заполонило изрядное число горожан. Всадники спешились, в седле остались лишь те, кто охранял пленников. К воинам бросились их родные, радуясь долгожданной встрече, и подбадривая тех, кому выпало несчастье оплакивать павших в бою. Шум, рыдание и смех слились воедино. Затихать они стали лишь тогда, когда чуть поодаль на холме, там, где на высокой деревянной подставке грозно возвышался огромный меч, стали закладывать костер, пряча под хворостом которого основание грозного памятника. Вскоре послышался звук стремительно приближавшихся всадников, сколоты замолчали и отошли на почтительное расстояние от места будущего костровища. Перед ними и небольшой трибуной с большим деревянным парадным креслом образовалось голое пространство, занимать которое никто не посмел. Все как-то затихло, словно затаилось, и в воздухе повисло торжественное ожидание чего-то важного. Даже пленные, казалось, позабыли о своих страхах, и с любопытством вглядывались в запыленную улицу, из которой доносился звук приближающихся лошадей.
Вскоре на площадь ворвалась повозка, очень напоминающая колесницу эллинов. Она была запряжена парой превосходных скакунов, управлял ею довольно пожилой скифянин, чья одежда мало отличалась от воинской, разве что плащ, наброшенный на одно плечо, был расшит золоченным узором, да весь его облик внушал с первого взгляда уважение и желание услужить. Следом за ним спешились двое всадников, гораздо более молодых, чем этот почтенный воин, но тоже, видимо, довольно знатных. Хотя одного – того, что был высок, статен и с непокрытой головой, отчего его светлые волосы свободно спадали на мужественный лоб, но не скрывали блеск в ясных, небесного цвета глазах, выделяла скорее мужественность, отчетливо угадывающаяся во всем его облике. Тогда как второго – больше выдавали пышность и богатство одежд, и ни золоченный меч, ни наполненный стрелами горит, не подчеркивали в нем доблести воина - так рассеянно смотрели его маленькие, юркающие по углам глазки, и так неуверенно и даже как-то неловко ерзал он в седле.
Венчали кавалькаду несколько повозок, из которых вышли две женщины, устроившиеся на трибуне подле седоволосого властителя. Четверо странно одетых в широкие, будто женские, длинные туники мужчин, держались отдельно от ближайших советчиков вождя. Сколоты молчали и с обожанием воззрились на своего царя. Пленные от страха боялись даже пошевелиться.
- Атей! - Возбужденно зашептал над ухом все того же, преследуемого амазонкой юноши, старец, не пожалевший лепешки. Юноша испугано обернулся. – А двое молодых – сыновья его: один родной, второй названный, - продолжил словоохотливый дедушка, читая любопытство в глазах своего невольного слушателя.
- Народ мой! – Громко разнесся в напряженной тишине, царящей на площади, уверенный голос владыки, что было странно слышать, видя побеленные годами виски этого правителя. – Сегодня великий день! Пришло время доказать грозному Аресу наше уважение, нашу благодарность за ту силу, которой он наделил нас, за точность наших стрел, за резвость скакунов, за удачу в боях. – Он обвел всю площадь горящим взглядом и повернулся в сторону огромного меча, основание которого уже закончили обкладывать хворостом.
- Горе нам! - сухим голосом прошептал юноше старец, лицо которого цветом поравнялось с запыленной землей под ногами. – Этот праздник нам радости не принесет.
- Отчего же? – Юноша забыл об осторожности, обернулся и испуганно воззрился на всезнающего старика.
- Сегодня будет жертвоприношение, - его голос сорвался, и он затяжно закашлялся.
- Так что в этом страшного? – Юноша удивился, в его племени тоже приносили жертвы богам, он огляделся в поисках животного, которому суждено было стать убиенным ради божественного дара, но кроме скакунов, площадь заполняли только люди.
- Мы… Один из нас – пленников – будет убит и сожжен на этом холме, - еле прошелестел старец сухими губами и отвернулся, стараясь не смотреть в сторону постамента.
- Народ мой! – Продолжал тем временем Атей, - нам предстоит великое сражение, настало время узнать, что сулит нам грядущее. – Он торжественно замолчал и устремил пылающий страстью взгляд в толпу.
- Жрец! Жрец! Жрец! – В едином порыве стали призывать горожане, обнимая своих только вернувшихся из похода героев.
- Воля ваша! – С жаром отозвался царь, и все замолчали, словно по команде завершив свой громогласный клич.
С трибуны поднялись и спустились на центр площади двое мужчин, они степенно и торжественно обошли центр образовавшегося круга, словно красовались перед неотрывно следящими за ними людьми. Юноша поднялся на самые кончики своих пальцев, морщась от боли, так сильно стоптаны были его сапоги и стерта подошва, отчего ноги постоянно ныли, и каждый шаг отдавался невыносимой мукой во всем теле. Эти трое в центре сильно взбудоражили его воображение, так мало походили они на мужчин. В отличие от прочих, они облачились в широкие свободные одежды, напоминающие длинные туники, и плащи, которые свободно ниспадали до самого пола, подобранные у пояса широкими лентами. Головные уборы их были украшены, почти также, как у женщин на родине юноши, но лица все же были мужские и видеть это было странным.
- Энареи, - опершись на плечо юноши, так чтобы разглядеть хоть что-то поверх голов, произнес старец, несколько мгновений смотря на центр площади. – Жрецы, - с почтительным трепетом добавил он и тут же добавил: - Искусству прорицания они обучены самой владычицей умерших, великим божеством жизни и смерти.
- Афродитой?! – С удивлением воскликнул юноша.
- Да, только здесь она именуется Аргимпаса, - согласился старец, приложив палец к устам, напоминая юноше о молчании.
Жрецам поднесли охапку ивовых прутиков, которые те стали раскладывать, о чем-то переговариваясь между собой. Вдруг один из них разгневался после очередного высказывания и сгреб все разложенные прутики обратно в кучу. На площади прошло волнение, народ зашептался.
- Что? Молви нам, Партанг, что за пророчество увидел ты, - царь протянул руку в сторону разгневанного жреца, призывая его к ответу.
- О, Великий Атей, - жрец низко поклонился, - повинуюсь воле твоей. – Он вернулся к прутикам, вынул первый из охапки и, торжественно подняв его над головой, провозгласил: - Большому походу, чьего наступления с незапамятных времен так желает народ, быть! – Площадь радостным гулом поприветствовала его высказывание. Опустив первый прутик на землю, пророк отделил второй со следующими словами: - Битве с эллинами быть! – Среди людей разнесся удивленный выдох, но роптать никто не осмелился.
Юноша тоже молчал, хотя эта весть обожгла его, словно острие самого наточенного акинака. Эллины были его родным племенем, и до последнего дня между ними и скифами сохранялись мирные отношения ведущих торговлю соседей. Ах, как хотелось все выспросить у старца, но гнетущая тишина, повисшая над площадью, не позволяла этого сделать.
- Ты – Атей – сам поведешь войско! – Укладывая третий прутик, продолжил жрец, и все с гордостью воззрились на царя, который, несмотря на седины, смотрелся несокрушимым и могучим воином, даже рядом с молодыми мужами.
Пророк неторопливо извлек четвертый прутик из охапки и долго всматривался в него, направив ветвь на самое солнце, словно пытался получить ответ от Светила, которое до слез слепило глаза его. Он запрокинул голову и застыл, почти не дыша, и было в позе его что-то роковое. Холм с мечом и грудой хвороста под ним, угнетающе и мрачно возвышался над площадью, закрывая своей тенью, словно огромной плитой, трибуну, на которой уверенно восседал царь сколотов, наполненный мудростью взгляд его смотрел спокойно на стоящего в центре пророка.
- Клянусь царскими очагами, это будет последний поход твой! – На выдохе выкрикнул жрец, отбросил прутик в сторону и склонился в низком поклоне перед вождем, упав навзничь на землю, всем своим видом демонстрируя покорность и повиновение решению царя.
На площади стало необыкновенно тихо, все замерли и воззрились на трибуну. Атей медленно поднялся со своего праздничного трона, не спеша спустился к жрецу и остановился, сделав тому знак подняться с колен.
- Ты поклялся царскими очагами… - Задумчиво произнес вождь, словно его заботило только это, а не само предсказание, предвещающее его гибель. – Твои слова сулят великие перемены для нашего народа, боги велят мне проверить их, дабы мои верные воины не хранили в душах ложных надежд.
- Я знаю законы, - почтительно произнес жрец, - однако предсказание открылось мне небесами, я не в силах что-либо изменить в нем. Богиня говорила моими устами, я лишь посланник ее и готов принять любое твое решение. – На этот раз пророк головы не склонил и отвечал Атею, как равный, глаза его светились уверенностью.
Царь повернулся к трибуне, и тут же с нее поднялись и спустились на центр площади четверо мужей, тоже облаченных в свободные туники, но в отличие от энареев, ничто в их одеждах, кроме свободных внизу подолов, не напоминало женских нарядов. Поверх белоснежных плащей были накинуты звериные шкуры, да волосы у всех были туго заплетены в причудливые косы. Царь сделал несколько шагов в сторону, приглашая новых жрецов подойти ближе и, словно напоминая, провозгласил:
- Боги требуют проверки, когда жрец клянется царскими очагами! – И с этими словами он отступил в сторону.
Новым пророкам также как и в первый раз поднесли охапку хвороста, однако они сразу разложили его весь по кругу, оставив свободным довольно широкое кольцо в центре, где из нескольких прутиков развели слабое пламя, которому и суждено было решить судьбу Партанга. Правдивость его слов, согласно древнейшему обычаю, считалась истинной, если огонь так и погаснет, не перекинувшись на разложенный по кругу хворост, если же вся охапка превратиться в кучку пепла, то жреца, ложно поклявшегося царскими очагами, ждала страшнейшая мученическая смерть.
Пламя постепенно разгоралось и все громче потрескивало, превращая хорошо высушенный хворост в серый пепел и угольки. Жрецы взялись за руки и стали раскачиваться и передвигаться вокруг, постепенно убыстряя темп и разгоняя своими движениями дым вокруг. Костерок тем временем перебрался из центра и захватил лежащие по сторонам прутики, пляска жрецов ускорялась, подгоняя огонь, не давая ему погаснуть, и тот все стремительнее, словно подхватив этот бешенный ритм, нещадно пожирал хворост. Пламя отбрасывало рыжие блики на белые одежды пророков, народ в оцепенении застыл, ожидая скорого судьбоносного решения, женоподобно одетый жрец, автор первого предсказания, с достоинством держался рядом, открытым взглядом смотря на разыгрывающееся на площади действо. Вскоре последний прутик погас, и легкая, едва заметная белая струйка дыма, отлетевшая от его, уже ставшего пеплом, а некогда деревянного основания, устремилась к небесам догонять большое серое облако, оставшееся от только что догоревшей охапки. Жрецы остановились и устремили взгляд на этот дым, который на глазах растворялся в воздухе.
- Пламя поглотило круг, а это указывает на то, что ты дал ложную клятву, Партанг, - наконец, вынесли свое решение жрецы. – Миру с элиннами ничего не угрожает, Атей будет здравствовать и после похода! – И хоть из четырех пророков говорил только один, все они в едином порыве подняли ладони к небесам, словно призывали богов подать знак об истинности их слов. Люди тоже оборотили взоры к Светилу, и ни от кого не укрылось, что еще мгновение назад абсолютно чистый небосклон стали заволакивать тяжелые грозовые тучи, и солнца свет уже не пробивался сквозь них на землю.
- Боги на вашей стороне, - вынес решение Атей, возвратившись в центр площади. – Они гневаются и посылают дождь нам в научение. Никто не смеет без твердой веры клясться царскими очагами! – Тут как по команде, небо осветила яркая вспышка, и громко ухнул первый раскат предвещающего бурю грома.
- Атей, - бесстрашно прервал вождя Партанг, - ты прав, боги гневаются, но лишь потому, что ты дал себя увести от истинной правды этим врунам. Они послали дождь, чтобы он потушил пламя, пожирающее хворост, и не дал тебе усомниться в моих словах, но их танец подогнал огонь и не дал свершиться воле богов! - Он презрительно кивнул в сторону четырех пророков, лица которых побледнели, а глаза расширились от страха.
- Но боги подали знак после их слов! – Царь сжал руку в кулак. – Не забывай, Партанг, я сам жрец, и мне тоже многое открылось, и гибели своей я там не видел. Я верю последнему предсказанию, сами небеса направили нас!
