Read the book: «Меч в ножнах»

Глава 1

В шесть часов мартовского утра загородный дом Берестовых молчал. Это была та особенная тишина, которая рождается лишь в больших домах, где живут двое, давно привыкших друг к другу и уже не испытывающих необходимости заполнять каждую паузу словами.

Зима отступила быстро, словно потеряла интерес к происходящему, но весна ещё не пришла. Небо висело низко, тяжёлое, серое.

Алексей Викторович Берестов сидел в глубоком кресле спиной к окну. Он не любил ни март, ни ноябрь. Считал эти месяцы временем, лишённым жизни, когда природа будто переставала дышать. В такие дни он редко выходил в сад и почти не подходил к окнам. Хотя в другое время года каждое утро начинал с пробежки по тихим улицам коттеджного посёлка, а с первыми тёплыми днями неизменно завтракал и ужинал на террасе.

Камин негромко потрескивал. Берестов сам разжёг его, несмотря на то, что в просторной гостиной не было холодно. Просто сегодня ему вдруг понадобился живой огонь. Или... возможно, что-то живое вообще.

В руках он держал несколько распечатанных листов. Результаты обследования пришли на электронную почту ранним утром. Его взгляд снова остановился на одной строке.

Диагноз. Панкреатическая аденокарцинома. IV стадия. Метастазы в печени и лёгких.

Он перечитал заключение трижды. Потом ещё раз. Ничего не изменилось. И внутри тоже ничего не дрогнуло.

В пятьдесят семь лет Берестов оставался человеком крепким и энергичным. Последние месяцы его беспокоила тупая, тянущая боль: сначала где-то глубоко в животе, потом всё чаще отдававшая в спину, особенно когда он наклонялся. Но ничего серьёзнее гастрита или обычного расстройства желудка он даже не предполагал.

Алексей Викторович всегда следил за собой. Средиземноморская кухня, ничего жирного. Регулярные тренировки и в принципе подвижный образ жизни. Полный отказ от курения. Минимум алкоголя. Витамины, дорогие импортные БАДы, ежегодные обследования в своей частной клинике.

Берестов поднял взгляд на огонь и долго сидел неподвижно.

Седина густо прошла по тёмным волосам, но не сделала его мягче. Красивое, жёсткое лицо с короткой серебристой щетиной и глубокими морщинами, оставленными привычкой принимать решения, сегодня казалось осунувшимся.

Он никогда не паниковал, просто разучился это делать. За тридцать лет во главе холдинга «Империя Капитал», где работали больше пяти тысяч человек по всей стране, он усвоил простую истину: паника не помогает принимать решения. Она лишь мешает тем, кто отвечает не только за себя. А ещё считал, что паника – это слабость. А слабость он не позволял себе никогда. Даже сейчас. Даже когда чёрные буквы на белой бумаге складывались в слова, которые он не хотел читать.

Он построил свою компанию почти с нуля, плотно контролировал бизнес. Строил свою финансовую империю, скупая региональные банки и страховые компании, заходил в смежные сферы, а затем выводил бизнес на международные биржи. Он не просто управлял холдингом, а создавал крепкую, работающую структуру и всегда играл в долгую, просчитывая каждый свой шаг. Любое решение принимал так, словно уже жил в будущем.

Бизнес для него никогда не был работой, скорее смыслом жизни и способом мыслить. Он не представлял себя вне бизнеса. Работа никогда не заканчивалась. Телефон звонил поздно ночью, совещания переносились на выходные, переговоры продолжались в аэропортах, машинах, ресторанах, но его это не утомляло. Наоборот. Пока другие мечтали об отпуске, он испытывал почти физическое удовольствие от ощущения, что процессы протекают именно так, как он задумал.

Иногда ему казалось, что жизнь проходит где-то рядом. Он не мог с уверенностью сказать, когда именно выросла дочь. Хотя плохим отцом себя не считал. Он всегда знал, чем живёт Мария. Оплачивал её учёбу, спорт, поездки, поддерживал любые разумные увлечения. Никогда не устраивал допросов и не проверял счета. И прекрасно понимал: дочь никогда не станет выпрашивать деньги хитростью или играть на чувствах.

Когда-то он сказал ей:

– Если тебе нужны деньги, не ластись как кошка. Не изображай любовь и преданность. Просто подойди и скажи, сколько тебе нужно и зачем. Я откажу только в одном случае – если ты соврёшь.

Марии тогда было лет четырнадцать. С тех пор этот разговор больше никогда не повторялся, не было необходимости. А вот про дни рождения Берестов не помнил никогда. Ни про свой, ни про дочери, ни про жены, ни про друзей. Практически любые праздники существовали для него только потому, что о них напоминала жена. Сам он праздники не любил. Они казались ему странной человеческой привычкой делать вид, будто календарная дата важнее любого другого дня. Да и подарки всегда ставили его в тупик. Их куда-то перераспределяла жена, Оксана. Часто он даже просто не распаковывал содержимое. Всё, что ему действительно было нужно, он давно мог купить сам. Впрочем...

Одно исключение всё-таки существовало.

На прикроватной тумбе уже много лет стоял маленький дракончик, слепленный Машей из глины на детском мастер-классе. Со спичечный коробок, с тонкими смешными неустойчивыми ножками, из-за которых он заваливался набок, и весь в ярких красках — Маша когда-то раскрасила его всеми цветами радуги. Это был точно подарок на его день рождения, только он не помнил, какой. Каждое утро Берестов молча тыкал дракончика пальцем в нос. Если тот не падал, день обещал быть удачным. Никто, кроме него, об этом ритуале не знал.

Алексей Викторович медленно опустил листы с анализами, и вдруг память ударила так резко, что он даже прикрыл глаза. Точно такие же листы, март три года назад, такой же чёртов диагноз. Только тогда в верхней строке стояло имя Оксаны. Он почти забыл тот день, но сейчас увидел всё так отчётливо, будто это произошло несколько минут назад.

Жена вошла в кабинет. Молча положила перед ним результаты обследования, одной рукой закрывая рот. Она уже знала. Он тогда поднял глаза всего на несколько секунд.

– Ну, что?

Она ничего не ответила. Только кивнула на бумаги. Он быстро пробежал глазами заключение.

Рак.

И почти сразу подумал совсем не о смерти.

«Вылечат».

Именно это было его первой мыслью. Его ничего не встревожило тогда. Почему нет?

К тому времени холдингу уже принадлежала одна из лучших частных клиник страны. Её когда-то купили как перспективный актив, но со временем она стала одним из самых успешных медицинских проектов группы. Лучшие специалисты, современное оборудование, персональный врач для каждой семьи, обследования прямо на дому. А если потребуется, она поедет в Германию или Израиль.

Берестов был далёк от медицины. Он привык считать, что любой вопрос можно решить, если подобрать правильных специалистов и не экономить на результате. Возможно, поэтому, а не из безразличия, тогда болезнь жены показалась ему не трагедией. Всего лишь ещё одной сложной задачей.

Алексей Викторович не был особенно близок с женой последние годы. Они жили рядом, в одном доме, спали в одной постели, но скорее по привычке, чем по внутренней необходимости. Оксана занималась домом, он бизнесом. Работа давно заняла всё пространство его жизни, вытеснив остальное. День был расписан по минутам, встречи сменяли друг друга, телефон не замолкал ни на час.

Жена никогда не жаловалась. Во всяком случае, вслух. Он замечал, как она постепенно бледнела, худела, всё реже улыбалась. Замечал... и всякий раз откладывал разговор на потом. Казалось, сначала нужно закончить сделку, провести совет директоров, подписать документы. Потом обязательно найдётся время. Не находилось.

Когда диагноз подтвердился, Берестов взял ситуацию под полный контроль. Он лично участвовал в медицинских консилиумах, разговаривал с врачами, принимал решения о лечении, искал лучших специалистов. Уже через месяц понял: всё идёт не так. Улучшения не было. Болезнь развивалась стремительно. Поездка в Германию тоже ничего не изменила. Немецкие врачи лишь подтвердили то, что осторожно говорили российские коллеги.

Оксана вернулась домой совсем другой. Стала тихой, почти незаметной. Потом перебралась из их спальни в гостевую. Потом перестала вставать. А потом были похороны.

Алексей Викторович посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые подписывали многомиллиардные сделки, покупали банки, создавали холдинг, ломали чужие планы и выстраивали собственные. И этими же руками он потом держал холодные пальцы жены. Странно, но тогда он почти ничего не чувствовал, кроме глухой досады. Не боли. Не отчаяния. Именно досады. Как так получилось? Как вообще такое могло случиться с их уровнем жизни, их возможностями, их деньгами? Он слишком долго жил с убеждением, что любую проблему можно решить, если заплатить достаточно дорого.

Дом опустел. Теперь здесь жили только он и Маша. Берестов положил бумаги на столик и машинально сжал пальцы.

«Война за жизнь началась. Или... скорее, за её продолжительность».

Он не знал, возможна ли победа, но отступать не умел никогда. За окном стало заметно светлее, и вдруг пришла простая мысль, почти бытовая, но почему-то ударившая сильнее самого диагноза.

«Скоро весна окончательно вступит в свои права. Потом будет лето. Потом осень. Потом снова зима. Всё повторится, как повторялось всегда. Только в какой-то момент его уже не будет».

Впервые за всё утро он по-настоящему подумал о дочери. О том, что с ней станет, когда она останется одна.

Маше недавно исполнилось двадцать три. Год назад она окончила МГИМО, международные отношения, выбор, который когда-то сделал за неё он. Берестов был убеждён, что дочь должна получить серьёзное образование, открывающее широкие возможности. Сам он в прошлом успел побывать в кресле министра, сохранил множество связей и без особого труда мог устроить её в посольство, министерство или любую крупную государственную структуру.

Но после окончания института Маша неожиданно заявила, что всё это ей неинтересно. Она увлеклась компьютерным дизайном и на все вопросы родителей неизменно отвечала, что хочет «понять мир», а не «работать в системе», потому что ещё не нашла себя.

Берестов всегда болезненно относился к подобным поворотам. Он резко высказался, назвав поведение дочери безответственным и инфантильным.

Его вообще раздражало всё, что казалось поверхностным. Бесконечные рилсы в телефоне, разговоры ни о чём, ночные клубы, споры ради самих споров. В какой-то момент он поймал себя на неприятной мысли, что Маша выросла красивой, доброй... но совершенно несерьёзной. Сначала он связывал с дочерью большие надежды, потом постепенно отказался от них. Это расстраивало.

Впрочем, он тут же одёрнул себя. У многих знакомых дети оказались куда хуже. Одни спивались, другие подсаживались на наркотики, третьи бездумно прожигали родительские деньги. Маша хотя бы окончила университет, никогда не выпрашивала лишнего и не попадала в скандальные истории.

И всё же с возрастом Берестов всё чаще ловил себя на мысли, что ему не хватает сына. Наследника. Человека, которому однажды можно будет передать дело всей своей жизни.

Алексей Викторович впервые за утро глубоко вдохнул.

«И внуков я тоже, пожалуй, не увижу... Не успею».

Он не мог бы сказать, что Машка пустоголовая или отличается особенно сложным характером. Упрямая, да. Знания в её голове были. Берестов только не понимал, какого колёсика не хватает в этом механизме, чтобы он наконец заработал, а не просто красиво поблёскивал.

Впрочем, договариваться ему с дочерью было несложно. Берестов знал, что она привязана к нему. И очень хотелось верить, что эта привязанность объяснялась не только тем, что он полностью обеспечивал её жизнь.

Маша любила путешествия, как и он. Сначала они ездили всей семьёй, а после смерти Оксаны путешествовали уже вдвоём. За несколько лет объехали почти всю Европу, не раз были в Южной и Северной Америке. Для Маши эти поездки были важны ещё и потому, что она искренне интересовалась другими странами, людьми, культурой. Она умела замечать то, мимо чего он проходил, и иногда Берестов ловил себя на мысли, что начинает смотреть на мир её глазами.

А вот то, что дочь совершенно не интересовалась его империей, тревожило всерьёз. Для неё всё это было чужим, холодным, почти бездушным миром цифр, переговоров и бесконечной борьбы за влияние. Она не хотела в него входить. И как изменить это, Берестов не понимал.

Он перевёл взгляд на несколько распечаток, лежавших на журнальном столике. Машины рисунки к любимым книгам, написанным в жанре фэнтези. Она увлеклась этим жанром несколько лет назад и постепенно затянула его. Сначала он только отмахивался.

– Сказки для взрослых, Маша. Несерьёзно.

Она тогда рассмеялась.

– Пап, ты не понимаешь. Ты живёшь в постоянном напряжении. Твои решения стоят миллионы, ошибки измеряются какими-то невероятными цифрами. Риски, юридические ловушки, чужие амбиции...

– Оказывается, ты неплохо представляешь, чем я занимаюсь.

– Поэтому и говорю. Позволь себе хоть иногда роскошь оказаться там, где не всё можно просчитать. Хорошее фэнтези говорит о власти честнее многих книг по управлению. Там власть – это не деньги и не связи. Это всегда ответственность. Иногда одиночество. Иногда выбор, который невозможно сделать правильно.

Берестов тогда усмехнулся.

– Мне бы хотелось, чтобы было наоборот. Не я уходил в мир фантазий, а ты, наконец, пришла в мир реальности.

Но однажды, когда они ехали по Италии и он, устав после долгой дороги, почти засыпал за рулём, Маша включила аудиокнигу своего любимого автора Павла Нотмана. И неожиданно Берестов заслушался. Его удивило всё. Лёгкий язык, тонкий юмор, внимание к деталям, мысли, которые возникали словно между строк, и сюжет, постоянно уходивший туда, куда он совершенно не ожидал.

Потом он сам купил книгу Нотмана. Потом ещё одну. В итоге перечитал всё. Правда, как и в бизнесе, быстро понял: настоящих мастеров в этом жанре немного. Один-два автора. Остальные чаще всего лишь повторяли удачные находки друг друга. Такие книги Алексей Викторович откладывал после первой главы, а иногда – уже после первых страниц.

Почему он вспоминал об этом именно сейчас? Наверное, пытался хоть ненадолго уйти мыслями от того, что лежало перед ним на журнальном столике. В затылке появилась тупая тяжесть. Берестов машинально потёр шею ладонью, взял один из Машиных рисунков и долго рассматривал его. Она действительно хорошо рисовала. Очень хорошо. Иллюстрацию хотелось изучать, возвращаться к ней взглядом, замечая всё новые детали. Но... Не сегодня. Сегодня нужно было дождаться начала рабочего дня и начать действовать.

Маша ещё спала. Рассказывать ей о болезни он не планировал. Алексей Викторович медленно сложил листы в синий пластиковый файл и аккуратно застегнул его. Он не собирался проигрывать. Просто впервые за пятьдесят семь лет не понимал правил. Противник оказался невидим. Его нельзя было купить, запугать, перестроить под себя, заставить играть по своим правилам.

«Я готов».

Мысль прозвучала неожиданно спокойно и почти сразу вслед за ней появилась другая.

«Но не знаю как».
В шесть часо́в ма́ртовского у́тра за́городный до́м Бере́стовых молча́л. Э́то была́ та осо́бенная тишина́, кото́рая рожда́ется лишь в больши́х дома́х, где живу́т дво́е, давно́ привы́кших друг к дру́гу и уже́ не испы́тывающих необходи́мости заполня́ть ка́ждую па́узу слова́ми.
Зима́ отступи́ла бы́стро, сло́вно потеря́ла интере́с к происходя́щему, но весна́ ещё не пришла́. Не́бо висе́ло ни́зко, тяжёлое, се́рое.
Алексе́й Ви́кторович Бере́стов сиде́л в глубо́ком кре́сле спино́й к окну́. Он не люби́л ни март, ни ноя́брь. Счита́л э́ти ме́сяцы вре́менем, лишённым жи́зни, когда́ приро́да бу́дто перестава́ла дыша́ть. В таки́е дни он ре́дко выходи́л в сад и почти́ не подходи́л к о́кнам. Хотя́ в друго́е вре́мя го́да ка́ждое у́тро начина́л с пробе́жки по ти́хим у́лицам котте́джного посёлка, а с пе́рвыми тёплыми дня́ми неизме́нно за́втракал и у́жинал на терра́се.
Ками́н негро́мко потре́скивал. Бере́стов сам разжёг его́, несмотря́ на то, что в просто́рной гости́ной не́ было хо́лодно. Про́сто сего́дня ему́ вдруг пона́добился живо́й ого́нь. И́ли... возмо́жно, что́-то живо́е вообще́.
В рука́х он держа́л не́сколько распеча́танных листо́в. Результа́ты обсле́дования пришли́ на электро́нную по́чту ра́нним у́тром. Его́ взгляд сно́ва останови́лся на одно́й строке́.
Диа́гноз. Панкреати́ческая аденокарцино́ма. IV ста́дия. Метаста́зы в пе́чени и лёгких.
Он перечита́л заключе́ние три́жды. Пото́м ещё раз. Ничего́ не измени́лось. И внутри́ то́же ничего́ не дро́гнуло.
В пятьдеся́т семь лет Бере́стов остава́лся челове́ком кре́пким и энерги́чным. После́дние ме́сяцы его́ беспоко́ила тупа́я, тяну́щая боль: снача́ла где́-то глубоко́ в животе́, пото́м всё ча́ще отдава́вшая в спи́ну, осо́бенно когда́ он наклоня́лся. Но ничего́ серьёзнее гастри́та и обы́чного расстро́йства желу́дка он да́же не предполага́л.
Алексе́й Ви́кторович всегда́ следи́л за собо́й. Средиземномо́рская ку́хня, ничего́ жи́рного. Регуля́рные трениро́вки и в при́нципе подви́жный о́браз жи́зни. По́лный отка́з от куре́ния. Ми́нимум алкого́ля. Витами́ны, дороги́е импо́ртные БА́Ды, ежего́дные обсле́дования в свое́й ча́стной кли́нике.
Бере́стов подня́л взгляд на ого́нь и до́лго сиде́л неподви́жно.
Седина́ гу́сто прошла́ по тёмным волоса́м, но не сде́лала его́ мя́гче. Краси́вое, жёсткое лицо́ с коро́ткой серебри́стой щети́ной и глубо́кими морщи́нами, оста́вленными привы́чкой принима́ть реше́ния, сего́дня каза́лось осу́нувшимся.
Он никогда́ не паникова́л, про́сто разучи́лся э́то де́лать. За три́дцать лет во главе́ хо́лдинга «Импе́рия Капита́л», где рабо́тали бо́льше пяти́ ты́сяч челове́к по всей стране́, он усво́ил просту́ю и́стину: па́ника не помога́ет принима́ть реше́ния. Она́ лишь меша́ет тем, кто отвеча́ет не то́лько за себя́. Сла́бость он то́же себе́ не позволя́л. Да́же сейча́с. Да́же когда́ чёрные бу́квы на бе́лой бума́ге скла́дывались в слова́, кото́рые он не хоте́л чита́ть.
Он постро́ил свою́ компа́нию почти́ с нуля́, пло́тно контроли́ровал би́знес. Скупа́л региона́льные ба́нки и страховы́е компа́нии, заходи́л в сме́жные сфе́ры, а зате́м выводи́л би́знес на междунаро́дные би́ржи. Он не про́сто управля́л хо́лдингом, а создава́л кре́пкую, рабо́тающую структу́ру и всегда́ игра́л в до́лгую, просчи́тывая ка́ждый свой шаг. Любо́е реше́ние принима́л так, сло́вно уже́ жил в бу́дущем.
Би́знес для него́ никогда́ не был рабо́той, а скоре́е был смы́слом жи́зни и спо́собом мы́слить. Он не представля́л себя́ вне би́знеса. Рабо́та никогда́ не зака́нчивалась. Телефо́н звони́л по́здно но́чью, совеща́ния переноси́лись на выходны́е, перегово́ры продолжа́лись в аэропо́ртах, маши́нах, рестора́нах, но его́ э́то не утомля́ло. Наоборо́т. Пока́ други́е мечта́ли об о́тпуске, он испы́тывал почти́ физи́ческое удово́льствие от ощуще́ния, что проце́ссы протека́ют и́менно так, как он заду́мал.
Иногда́ ему́ каза́лось, что жизнь прохо́дит где́-то ря́дом. Он не мог с уве́ренностью сказа́ть, когда́ и́менно вы́росла дочь. Хотя́ плохи́м отцо́м себя́ не счита́л. Он всегда́ знал, чем живёт Ма́рия. Опла́чивал её учёбу, спорт, пое́здки, поддерживал любы́е разу́мные увлече́ния. Никогда́ не устра́ивал допро́сов и не проверя́л счета́. И прекра́сно понима́л: дочь никогда́ не ста́нет выпра́шивать де́ньги хи́тростью или игра́ть на чу́вствах.
Когда́-то он сказа́л ей:
– Е́сли тебе́ нужны́ де́ньги, не ла́стись как ко́шка. Не изобража́й любо́вь и пре́данность. Про́сто подойди́ и скажи́, ско́лько тебе́ ну́жно и заче́м. Я откажу́ то́лько в одно́м слу́чае – е́сли ты соврёшь.
Ма́рии тогда́ бы́ло лет четы́рнадцать. С тех пор э́тот разгово́р бо́льше никогда́ не повторя́лся, не́ было необходи́мости. А вот дни рожде́ния Бере́стов не по́мнил никогда́ – ни свой, ни до́чери, ни жены́, ни друзе́й. Практи́чески любы́е пра́здники существова́ли для него́ то́лько потому́, что о них напомина́ла жена́. Сам он пра́здники не люби́л. Они́ каза́лись ему́ стра́нной челове́ческой привы́чкой де́лать вид, бу́дто календа́рная да́та важне́е любо́го друго́го дня. Да и пода́рки всегда́ ста́вили его́ в тупи́к. Их куда́-то перераспределя́ла жена́, Окса́на. Ча́сто он да́же про́сто не распако́вывал содержи́мое. Всё, что ему́ действи́тельно бы́ло ну́жно, он давно́ мог купи́ть сам. Впро́чем...
Одно́ исключе́ние всё-таки существова́ло.
На прикрова́тной ту́мбе уже́ мно́го лет стоя́л ма́ленький драко́нчик, сле́пленный Ма́шей из гли́ны на де́тском мастер-кла́ссе. Разме́ром со спи́чечный коро́бок, с то́нкими смешны́ми неусто́йчивыми но́жками, из-за кото́рых он зава́ливался на́бок, и весь в я́рких кра́сках – Ма́ша когда́-то раскра́сила его́ все́ми цвета́ми ра́дуги. Э́то был то́чно пода́рок на его́ день рожде́ния, то́лько он не по́мнил, на како́й и́менно. Ка́ждое у́тро Бере́стов мо́лча ты́кал драко́нчика па́льцем в нос. Е́сли тот не па́дал, день обеща́л быть уда́чным. Никто́, кро́ме него́, об э́том ритуа́ле не знал.
Алексе́й Ви́кторович ме́дленно опусти́л листы́ с ана́лизами, и вдруг па́мять уда́рила так ре́зко, что он да́же прикры́л глаза́. То́чно таки́е же листы́, март, три го́да наза́д, тако́й же чёртов диа́гноз. То́лько тогда́ в ве́рхней строке́ стоя́ло и́мя Окса́ны. Он почти́ забы́л тот день, но сейча́с уви́дел всё так отчётливо, бу́дто э́то произошло́ не́сколько мину́т наза́д.
Жена́ вошла́ в кабине́т. Мо́лча положи́ла пе́ред ним результа́ты обсле́дования, одно́й руко́й закрыва́я рот. Она́ уже́ зна́ла. Он тогда́ подня́л глаза́ всего́ на не́сколько секу́нд.
– Ну, что?
Она́ ничего́ не отве́тила. То́лько кивну́ла на бума́ги. Он бы́стро пробежа́л глаза́ми заключе́ние.
Рак.
И почти́ сра́зу поду́мал совсе́м не о сме́рти.
«Вы́лечат».
И́менно э́то бы́ло его́ пе́рвой мы́слью. Тогда́ его́ ничего́ не встрево́жило. Почему́ нет?
К тому́ вре́мени хо́лдингу уже́ принадлежа́ла одна́ из лу́чших ча́стных кли́ник страны́. Её когда́-то купи́ли как перспекти́вный акти́в, но со вре́менем она́ ста́ла одни́м из са́мых успе́шных медици́нских прое́ктов гру́ппы. Лу́чшие специали́сты, совреме́нное обору́дование, персона́льный врач для ка́ждой семьи́, обсле́дования пря́мо на дому́. А е́сли потре́буется, Окса́ну отправят в Герма́нию или Изра́иль.
Бере́стов был далёк от медици́ны. Он привы́к счита́ть, что любо́й вопро́с мо́жно реша́ть, е́сли подобра́ть пра́вильных специали́стов и не экономи́ть на результа́те. Возмо́жно, поэ́тому, а не из безразли́чия, тогда́ боле́знь жены́ показа́лась ему́ не траге́дией. Всего́ лишь ещё одно́й сло́жной зада́чей.
Алексе́й Ви́кторович не был осо́бенно бли́зок с жено́й в после́дние го́ды. Они́ жи́ли ря́дом, в одно́м до́ме, спа́ли в одно́й посте́ли, но скоре́е по привы́чке, чем по вну́тренней необходи́мости. Окса́на занима́лась до́мом, он – би́знесом. Рабо́та давно́ заняла́ всё простра́нство его́ жи́зни, вы́теснив остально́е. День был распи́сан по мину́там, встре́чи сменя́ли друг дру́га, телефо́н не замолка́л ни на ча́с.
Жена́ никогда́ не жа́ловалась. Во вся́ком слу́чае, вслух. Он замеча́л, как она́ постепе́нно бледне́ла, худе́ла, всё ре́же улыба́лась. Замеча́л... и вся́кий раз откла́дывал разгово́р на пото́м. Каза́лось, снача́ла ну́жно зако́нчить сде́лку, провести́ сове́т директо́ров, подписа́ть докуме́нты. Пото́м обяза́тельно найдётся вре́мя. Не находи́лось.
Когда́ диа́гноз подтверди́лся, Бере́стов взял ситуа́цию под по́лный контро́ль. Он ли́чно уча́ствовал в медици́нских конси́лиумах, разгова́ривал с врача́ми, принима́л реше́ния о лече́нии, иска́л лу́чших специали́стов. Уже́ че́рез ме́сяц по́нял: всё идёт не так. Улучше́ния не́ было. Боле́знь развива́лась стреми́тельно. Пое́здка в Герма́нию то́же ничего́ не измени́ла. Неме́цкие врачи́ лишь подтверди́ли то, что осторо́жно говори́ли росси́йские колле́ги.
Окса́на верну́лась домо́й совсе́м друго́й. Ста́ла ти́хой, почти́ незаме́тной. Пото́м перебрала́сь из их спа́льни в госте́вую. Пото́м переста́ла встава́ть. А пото́м бы́ли по́хороны.
Алексе́й Ви́кторович посмотре́л на свои́ ру́ки. Те са́мые ру́ки, кото́рые подпи́сывали многомиллиа́рдные сде́лки, покупа́ли ба́нки, создава́ли хо́лдинг, лома́ли чужи́е пла́ны и выстра́ивали со́бственные. И э́тими же рука́ми он пото́м держа́л холо́дные па́льцы жены́. Стра́нно, но тогда́ он почти́ ничего́ не чу́вствовал, кро́ме глухо́й доса́ды. Не бо́ли. Не отча́яния. И́менно доса́ды. Как так получи́лось? Почему́ э́то произошло́ с ни́ми, несмотря́ на их возмо́жности и де́ньги? Он сли́шком до́лго жил с убежде́нием, что лю́бую пробле́му мо́жно реша́ть, е́сли заплати́ть доста́точно до́рого.
Дом опусте́л. Тепе́рь здесь жи́ли то́лько он и Ма́ша. Бере́стов положи́л бума́ги на сто́лик и машина́льно сжал па́льцы.
«Война́ за жизнь нача́лась. И́ли, точне́е, за то, ско́лько ему́ ещё оста́лось».
Он не знал, возмо́жна ли побе́да, но отступа́ть не уме́л никогда́. За окно́м ста́ло заме́тно светле́е, и вдруг пришла́ проста́я мысль, почти́ бытова́я, но почему́-то уда́рившая сильне́е са́мого диа́гноза.
«Ско́ро весна́ оконча́тельно всту́пит в свои́ права́. Пото́м бу́дет ле́то. Пото́м о́сень. Пото́м сно́ва зима́. Всё повтори́тся, как повторя́лось всегда́. То́лько в како́й-то моме́нт его́ уже́ не бу́дет».
Впервы́е за всё у́тро он по-настоя́щему поду́мал о до́чери. О том, что с ней ста́нет, когда́ она́ оста́нется одна́.
Ма́ше неда́вно испо́лнилось два́дцать три. Год наза́д она́ око́нчила МГИМО́ по специа́льности «Междунаро́дные отноше́ния» – вы́бору, кото́рый когда́-то сде́лал за неё он. Бере́стов был убеждён, что дочь должна́ получи́ть серьёзное образова́ние, открыва́ющее широ́кие возмо́жности. Сам он в про́шлом успе́л побыва́ть в кре́сле мини́стра, сохрани́л мно́жество свя́зей и без осо́бого труда́ мог устро́ить её в посо́льство, министе́рство или любо́ю кру́пную госуда́рственную структу́ру.
Но по́сле оконча́ния институ́та Ма́ша неожи́данно заяви́ла, что всё э́то ей неинтере́сно. Она́ увлекла́сь компью́терным диза́йном и на все вопро́сы роди́телей неизме́нно отвеча́ла, что хо́чет «поня́ть мир», а не «рабо́тать в систе́ме», потому́ что ещё не нашла́ себя́.
Бере́стов всегда́ боле́зненно относи́лся к подо́бным поворо́там. Он ре́зко вы́сказался, назва́в поведе́ние до́чери безотве́тственным и инфанти́льным.
Его́ вообще́ раздража́ло всё, что каза́лось пове́рхностным. Бесконе́чные ри́лсы в телефо́не, разгово́ры ни о чём, ночны́е клу́бы, спо́ры ра́ди са́мих спо́ров. В како́й-то моме́нт он пойма́л себя́ на неприя́тной мы́сли, что Ма́ша вы́росла краси́вой, до́брой... но соверше́нно несерьёзной. Снача́ла он свя́зывал с до́черью больши́е наде́жды, пото́м постепе́нно отказа́лся от них. Э́то расстра́ивало.
Впро́чем, он тут же одёрнул себя́. У мно́гих знако́мых де́ти оказа́лись куда́ ху́же. Одни́ спива́лись, други́е подса́живались на нарко́тики, тре́тьи безду́мно прожига́ли роди́тельские де́ньги. Ма́ша хотя́ бы око́нчила университе́т, никогда́ не выпра́шивала ли́шнего и не попада́ла в сканда́льные исто́рии.
И всё же с во́зрастом Бере́стов всё ча́ще лови́л себя́ на мы́сли, что ему́ не хвата́ет сы́на. Насле́дника. Челове́ка, кото́рому одна́жды мо́жно бу́дет переда́ть де́ло всей свое́й жи́зни.
Алексе́й Ви́кторович впервы́е за у́тро глубоко́ вздохну́л.
«И вну́ков я то́же, пожа́луй, не уви́жу... Не успе́ю».
Он не мог бы сказа́ть, что Ма́шка пустоголо́вая или отлича́ется осо́бенно сло́жным хара́ктером. Упря́мая, да. Зна́ния в её голове́ бы́ли. Бере́стов то́лько не понима́л, како́го колёсика не хвата́ет в э́том механи́зме, что́бы он наконе́ц зарабо́тал, а не про́сто краси́во поблёскивал.
Впро́чем, догова́риваться ему́ с до́черью бы́ло несло́жно. Бере́стов знал, что она́ привя́зана к нему́. И о́чень хоте́лось ве́рить, что э́та привя́занность объясня́лась не то́лько тем, что он по́лностью обеспе́чивал её жизнь.
Ма́ша люби́ла путеше́ствия, как и он. Снача́ла они́ е́здили всей семьёй, а по́сле сме́рти Окса́ны путеше́ствовали уже́ вдвоём. За не́сколько лет объе́хали почти́ всю Евро́пу, не раз бы́ли в Ю́жной и Се́верной Аме́рике. Для Ма́ши э́ти пое́здки бы́ли важны́ ещё и потому́, что она́ и́скренне интересова́лась други́ми стра́нами, людьми́, культу́рой. Она́ уме́ла замеча́ть то, ми́мо чего́ он проходи́л, и иногда́ Бере́стов лови́л себя́ на мы́сли, что начина́ет смотре́ть на мир её глаза́ми.
А вот то, что дочь соверше́нно не интересова́лась его́ импе́рией, трево́жило всерьёз. Для неё всё э́то бы́ло чужи́м, холо́дным, почти́ безду́шным ми́ром ци́фр, перегово́ров и бесконе́чной борьбы́ за влия́ние. Она́ не хоте́ла в него́ входи́ть. И как измени́ть э́то, Бере́стов не понима́л.
Он перевёл взгляд на не́сколько распеча́ток, лежа́вших на журна́льном сто́лике. Ма́шины рису́нки к люби́мым кни́гам, напи́санным в жа́нре фэ́нтези. Она́ увлекла́сь э́тим жа́нром не́сколько лет наза́д и постепе́нно затяну́ла его́. Снача́ла он то́лько отма́хивался.
– Ска́зки для взро́слых, Ма́ша. Несерьёзно.
Она́ тогда́ рассмея́лась.
– Пап, ты не понима́ешь. Ты живёшь в постоя́нном напряже́нии. Твои́ реше́ния сто́ят миллио́ны, оши́бки измеря́ются каки́ми-то невероя́тными ци́фрами. Ри́ски, юриди́ческие лову́шки, чужи́е амби́ции...
– Ока́зывается, ты непло́хо представля́ешь, чем я занима́юсь.
– Поэ́тому и говорю́. Позво́ль себе́ хоть иногда́ ро́скошь оказа́ться там, где не всё мо́жно просчита́ть. Хоро́шее фэ́нтези говори́т о вла́сти честне́е мно́гих книг по управле́нию. Там власть – э́то не де́ньги и не свя́зи. Это всегда́ отве́тственность. Иногда́ одино́чество. Иногда́ вы́бор, кото́рый невозмо́жно сде́лать пра́вильно.
Бере́стов тогда́ усмехну́лся.
– Мне бы хоте́лось, что́бы бы́ло наоборо́т. Не я уходи́л в мир фанта́зий, а ты, наконе́ц, пришла́ в мир реа́льности.
Но одна́жды, когда́ они́ е́хали по Ита́лии и он, уста́в по́сле до́лгой доро́ги, почти́ засыпа́л за рулём, Ма́ша включи́ла аудиокни́гу своего́ люби́мого а́втора Па́вла Но́тмана. И неожи́данно Бере́стов заслу́шался. Его́ удиви́ло всё. Лёгкий язы́к, то́нкий ю́мор, внима́ние к дета́лям, мы́сли, кото́рые возника́ли сло́вно ме́жду строк, и сюже́т, постоя́нно уходи́вший туда́, куда́ он соверше́нно не ожида́л.
Пото́м он сам купи́л кни́гу Но́тмана. Пото́м ещё одну́. В ито́ге перечита́л всё. Пра́вда, как и в би́знесе, бы́стро по́нял: настоя́щих ма́стеров в э́том жа́нре немно́го. Оди́н-два а́втора. Остальны́е ча́ще всего́ лишь повторя́ли уда́чные нахо́дки друг дру́га. Таки́е кни́ги Алексе́й Ви́кторович откла́дывал по́сле пе́рвой главы́, а иногда́ – уже́ по́сле пе́рвых страни́ц.
Почему́ он вспомина́л об э́том и́менно сейча́с? Наве́рное, пыта́лся хоть ненадо́лго уйти́ мы́слями от того́, что лежа́ло пе́ред ним на журна́льном сто́лике. В заты́лке появи́лась тупа́я тя́жесть. Бере́стов машина́льно потёр ше́ю ладо́нью, взял оди́н из Ма́шиных рису́нков и до́лго рассма́тривал его́. Она́ действи́тельно хорошо́ рисова́ла. О́чень хорошо́. Иллюстра́цию хоте́лось изуча́ть, возвраща́ться к ней взгля́дом, замеча́я всё но́вые дета́ли. Но... Не сего́дня. Сего́дня ну́жно бы́ло дожда́ться нача́ла рабо́чего дня и нача́ть де́йствовать.
Ма́ша ещё спала́. Расска́зывать ей о боле́зни он не плани́ровал. Алексе́й Ви́кторович ме́дленно сложи́л листы́ в си́ний пласти́ковый файл и аккура́тно застегну́л его́. Он не собира́лся прои́грывать. Про́сто впервы́е за пятьдеся́т семь лет не понима́л пра́вил. Проти́вник оказа́лся неви́дим. Его́ нельзя́ бы́ло купи́ть, запуга́ть, перестро́ить под себя́, заста́вить игра́ть по свои́м пра́вилам.
«Я гото́в».
Мысль прозвуча́ла неожи́данно споко́йно и почти́ сра́зу вслед за ней появи́лась друга́я.
«Но не зна́ю как».

Глава 2

Они прощались у выхода из фитнес-клуба, стоя в огромном стеклянном холле.

– Я не понял, так ты пойдёшь сегодня на ночные гонки после клуба?

– Не хотела. Ты же знаешь, я скорость не люблю. И потом... после клуба? Под алкоголем? Ты вообще представляешь, что говоришь?

– Так это самый кайф! Удержать машину.

– Нет. Я точно не поеду. И очень прошу тебя – не участвуй. Ты ведь не хочешь провести жизнь прикованным к постели?

– Сплюнь.

– Даже если бы так случилось, жизнь бы не закончилась, но лучше всё-таки остановиться раньше.

– Так! Только тоску не наводи. Тогда Светку возьму. Мне нужен драйвовый штурман.

– Бери кого хочешь, но это странно, тебе не кажется? Я твоя девушка, а ты спокойно говоришь, что поедешь ночью с другой.

– Так ты же сама не хочешь. Ревнуешь? – Сергей обхватил её за талию и крепко прижал к себе. – Не дуйся. Просто мне всегда хочется, чтобы было громче. Ты слишком правильная.

– Пусти. Мне неприятно.

– Да где?

Она попыталась отвернуться, но он ловил её лицо своим, не давая уклониться.

– Пусти, я сказала.

– А что будет, если не пущу? – прищурился Сергей и резко просунул ладонь под ремень её джинсов, ещё сильнее притягивая к себе.

Она чувствовала его горячее дыхание, слышала частое биение сердца. Обычно подобная настойчивость даже нравилась ей, но сегодня всё было иначе. В какой-то момент Маша вдруг подумала, что Сергей опять пытается доказать самому себе, будто ничего не боится: ни скорости, ни риска, ни чужого отказа. Будто вся его жизнь зависела от этого бесконечного ощущения адреналина.

Она подняла глаза и посмотрела на него прямо, не отводя взгляда. Она умела. Так делал отец, когда был недоволен. Секунда. Другая. И хватка ослабла, Сергей разжал руки.

– Нет, значит нет, – сказал он, разводя ладони в стороны. – Тогда на сегодня всё, но ты меня разозлила. Знай это.

– Чем же?

– Своим поведением.

***

Мария схватила телефон и набрала его номер. Длинные гудки, никто не отвечал. Сердце неприятно сжалось. Перед глазами мгновенно вспыхнула вчерашняя сцена, разговор о гонках, бокал вина, ночная трасса. Наконец в трубке послышался сонный голос.

– Что?

– Ты жив... Слава Богу.

– Слушай, на хер в такую рань звонить? Я только спать лёг.

Мария вспыхнула от злости.

– Идиот! Я беспокоилась.

– Не смей со мной так разговаривать.

– Да я, пожалуй, вообще никак с тобой разговаривать не буду.

Она отключила телефон и уставилась в потолок. На глаза навернулись слёзы от обиды. Маша знала, что не успокоится сразу. Будет ещё долго прокручивать разговор, вспоминая каждую реплику, каждую интонацию и каждый свой ответ, придумывая десятки других, более точных.

Нужно было переключиться.

Она зашла в душ, потом надела свою счастливую лавандовую футболку. Именно мама когда-то сказала, что этот цвет ей особенно к лицу. Натянула белые шорты и снова забралась в постель.

«Если человек совершает идиотские поступки, то он кто? – упрямо продолжал внутренний голос. – Идиот. Кстати...»

Маша быстро нашла электронный словарь.

«Может быть, я неправильно понимаю это слово?»

Через несколько секунд она удовлетворённо кивнула.

«Нет. Всё правильно. Глупый. Потому что умный человек такие поступки не совершает».

Она усмехнулась. Спорить с собой было бесполезно.

Друзья считали её душой компании. Она легко смеялась, умела поддержать разговор, быстро знакомилась с людьми, но никто из них не знал, что уже через час ей начинало отчаянно хотеться домой. Не потому, что люди были плохими. Просто ей становилось тесно среди постоянных голосов, музыки, смеха. Она выходила на воздух, смотрела на небо и думала только об одном:

«Сколько ещё?»

Потом возвращалась обратно в тусовку, снова улыбалась, шутила и никто ничего не замечал. Зато дома она могла просто молча сидеть у окна с чашкой кофе, смотреть, как медленно меняется свет за стеклом, и чувствовать, что внутри постепенно становится спокойно.

Она открыла ЛитРес, привычно перешла на страницу Павла Нотмана и буквально замерла. Новая книга. Две главы в черновиках. От недавнего разговора с Сергеем не осталось почти ничего. Настроение по её внутренней шкале мгновенно взлетело с двух баллов до десяти.

– Пап! – вырвалось у неё. – Пап! Ты дома?

Она высунулась из комнаты.

– Пап?!

– Уже почти нет.

Маша выбежала в холл как раз в тот момент, когда отец надевал кашемировое пальто. Она обняла его, быстро поцеловала в щёку. Он пах так же, как всегда, свежесваренным кофе и своим любимым одеколоном с древесно-пряными нотками. Этот запах был её детством.

– Нотман начал новую книгу! Две главы уже выложил!

Отец улыбнулся, коротко, почти незаметно, но совершенно искренне.

– Значит, вечером обменяемся впечатлениями. Всё, я ушёл. Буду не раньше восьми. У меня сегодня...

Он осёкся. На секунду вспомнил о дополнительных обследованиях, которые сам назначил себе этим утром.

– Что?

– Да ничего. Работы много.

– Ты даже не поинтересовался, как я, – сказала Маша, смешно надув губы.

Она, конечно, шутила. Берестов посмотрел на неё с едва заметной улыбкой.

– Так ты сама уже всё рассказала. Ты счастлива. У тебя Нотман.

Маша рассмеялась.

– Всё, иди уже. Я сегодня дома на удалёнке эскизы делаю. Вечером жду.

Маша любила отца. Хотя в детстве немного его побаивалась. Она часто стояла в дверях кабинета и наблюдала, как он работает. Ей почему-то казалось, что любой неосторожный звук заставит его поднять глаза и строго посмотреть на неё. Она боялась именно этого взгляда.

Но чем старше становилась, тем интереснее ей было разговаривать с ним. Отец казался непоколебимым. Надёжным, как скала. Человеком, который знает ответы на все вопросы. Решений своих он почти никогда не менял, но всегда внимательно выслушивал чужие доводы и, что особенно поражало Машу, почти мгновенно видел несколько вариантов развития событий. Она часто специально приходила к нему со своими мыслями, даже не за советом, а чтобы проверить их на прочность. После разговора с отцом собственные идеи словно очищались от всего лишнего.

Путешествовать с ним она любила особенно.

В поездках отец удивительным образом менялся. Исчезала привычная жёсткость, оставалась только дисциплина. Он с одинаковым интересом мог рассматривать древнюю мостовую, устройство старого маяка или меню в маленькой семейной траттории, если замечал в этом что-то необычное.

Именно от него Маша переняла простое правило: если встретилось что-то интересное, не ограничивайся услышанным, докопайся до сути. Неважно, идёт ли речь об истории пиццы «Маргарита», древнеримских дорогах или устройстве средневековых крепостей.

Особенно ярко ей запомнился один день в Париже. Они несколько часов бродили по Лувру. К тому моменту Маша устала настолько, что перестала различать картины. Они сливались в одно огромное полотно.

Отец вдруг сказал:

– Пойдём.

Она сразу расстроилась. До залов Наполеона они так и не дошли, а именно их она больше всего хотела увидеть, но спорить не стала. Они вышли на улицу, и Маша решила, что экскурсия закончилась. Однако вместо машины отец неожиданно свернул в маленькое кафе напротив музея. Когда перед ними поставили кофе и горячие круассаны, он спокойно сказал:

– Любая информация перестаёт усваиваться часа через три. Всё остальное человек просто перестаёт замечать. Не переживай. Мы ещё не закончили, – и подмигнул.

После смерти мамы ей было очень плохо. Она закрывалась у себя в комнате, забиралась с ногами на кровать и плакала без конца. Пересматривала фотографии, почти все мамины вещи постепенно перекочевали к ней в шкаф. Иногда она просто перебирала их, не понимая, зачем это делает. Ей казалось, что пока вещи рядом, мама ещё немного остаётся дома.

Дом действительно изменился. Из него словно исчезло что-то невидимое, отчего даже привычная тишина стала другой. В последние дни мама почти не разговаривала. Маша каждый вечер садилась рядом, брала её за руку и часами читала вслух любимые романы. Даже когда мама засыпала, она продолжала читать. Уйти раньше просто не могла.

Отец, казалось, пережил смерть мамы совсем иначе. Она ни разу не видела, чтобы он плакал. Не слышала, чтобы жаловался. Он словно стал ещё собраннее и спокойнее. И только теперь, спустя три года, Маша иногда думала, что, возможно, именно так он и горевал. По-своему.

Она знала, что отец до сих пор не может смириться с её отношением к своему бизнесу и считает, что годы, проведённые в институте, она почти перечеркнула собственными руками, но ничего не могла с собой поделать.

Всё, что было связано с дипломатией, чиновниками, переговорами, должностями, казалось ей чужой жизнью. Словно она должна была прожить её вместо кого-то другого. И только когда начала изучать компьютерный дизайн, неожиданно почувствовала то самое состояние, которое люди называют вдохновением.

Ей нравилось придумывать миры, которых никто никогда не видел. Создавать кнопки, которые хочется нажимать. Шрифты, которые хочется читать. Иконки, попадающие точно в цель. Она называла это «архитектурой в воздухе».

Нравилось и другое. Результат появлялся почти сразу. Придумала – и через час уже можно посмотреть, получилось или нет. Если не получилось, переделать не откладывая, не уговаривая себя, что завтра выйдет лучше. Дизайн не позволял скучать. Каждая новая задача была похожа на головоломку, которую обязательно хотелось решить.

Она не умела писать так, чтобы люди плакали над её текстами. Зато умела говорить с ними языком цвета, света и формы. И была уверена, что этот язык понимают даже те, кто никогда не сможет объяснить, почему один сайт хочется листать бесконечно, а другой закрывается через пять секунд. Героев книг она никогда не начинала рисовать с лиц. Сначала рождалось пространство, потом свет, потом появлялись руки. После – движение тела и только в самом конце – лицо.

Ей казалось, что человек становится похожим на себя задолго до того, как можно рассмотреть его глаза. Да и в жизни она почему-то всегда сначала смотрела именно на руки. На то, как человек держит чашку, как здоровается, жестикулирует. Как замирает, когда волнуется, сжимает пальцы, когда сердится. Руки почти никогда не умели притворяться.

Маша сварила кофе и с удовольствием вдохнула аромат. Мама всегда говорила, что хороший кофе должен пахнуть раньше, чем появится вкус.

– Машенька, что на ужин? – спросила Татьяна Михайловна.

Татьяна Михайловна была семейной помощницей Берестовых с рождения Маши. За эти годы она стала для них почти частью семьи.

– Татьяна Михайловна, сегодня я кулинар. Работаю дома, на удалёнке. Хочу сделать пасту карбонара.

– Хорошо, Машенька. Я знаю, как ты любишь готовить. У тебя отлично получается.

Проходя мимо спальни отца, она привычно заглянула внутрь. Кровать уже была аккуратно застелена. На тумбе, чуть набекрень, стоял смешной разноцветный дракончик, которого она когда-то слепила из глины. Маша улыбнулась. Осторожно поставила фигурку ровнее и смахнула с неё невидимую пылинку.

Она никогда не понимала, почему отец, человек, не терпящий ничего лишнего, столько лет хранит этого тонконогого неустойчивого дракона рядом с кроватью, но почему-то ей было приятно, что хранит.

Вернувшись к себе, Маша открыла ноутбук и сразу зашла на страницу новой книги Павла Нотмана.

«Боже... сколько уже комментариев! Когда они успели всё прочитать? Он же выложил главы всего пару часов назад...»

Она тут же прокрутила страницу вниз, стараясь не зацепиться взглядом за чужие отзывы. Спойлеры она ненавидела. О книгах Нотмана ей хотелось составлять собственное мнение. Она обожала его миры и героев. Сначала рисовала их, потом появились ключевые сцены и, наконец, полноценные иллюстрации.

Однажды кто-то из друзей сказал, что автор наверняка был бы в восторге от её работ. С тех пор мысль отправить рисунки самому Нотману не отпускала её. Не ради денег и даже не ради подписи под иллюстрациями. Ей просто хотелось, чтобы именно эти истории выглядели так, как она их чувствовала, и чтобы Нотман их просто увидел и оценил. Кстати, именно после разговоров с отцом она нередко возвращалась к уже готовым рисункам и замечала детали, которых раньше не видела сама. Иногда достаточно было одного его вопроса, чтобы вся сцена приобретала совершенно другую глубину.

Она регулярно оставляла Нотману отзывы – под каждой новой книгой. Иногда длинные, иногда всего в несколько слов. Под его книгами всегда собирались сотни, а то и тысячи комментариев читателей. Было совершенно очевидно, что прочитать их все невозможно, и всё же автор каким-то невероятным образом успевал ответить нескольким десяткам человек. Иногда одним словом, иногда короткой фразой. Маша никогда не попадала в их число и всё равно писала снова.

Она почему-то была уверена, что человеку, который умеет так чувствовать своих героев, важно знать, что они живут дальше уже в чужих сердцах. Самого Павла Нотмана она представляла человеком намного старше себя, примерно ровесником отца. С классическим университетским образованием, с огромной библиотекой, с безупречным литературным вкусом и тем самым редким умением мыслить глубоко, не перескакивая с одной мысли на другую каждые несколько секунд. Скорее всего, у него было не одно образование и уж точно невероятная дисциплина.

В интернете о Нотмане не было ничего. Ни фотографий, ни интервью, ни биографии. Даже имя вполне могло оказаться литературным псевдонимом. Однажды они обсуждали это с отцом.

– Это вообще может быть не один человек, – сказал тогда Берестов. – Есть же гипотеза, что под именем Шекспира писала целая группа авторов.

– Правда? Я даже не знала. А почему появилась такая версия?

– Уже не помню всех аргументов, но один из главных – происхождение Шекспира. Он был из простой семьи и не мог получить такое всестороннее образование. Считается, что человек без серьёзных знаний вряд ли мог настолько свободно разбираться в истории, медицине, ботанике, иностранных языках, придворной жизни. Отсюда и появились сомнения.

Через полчаса Маша медленно оторвала взгляд от ноутбука и ещё несколько секунд просто сидела молча. Новый роман обещал быть потрясающим. В груди приятно дрожало то самое чувство, которое возникало только после действительно хороших книг. Она открыла страницу комментариев. Пальцы замерли над клавиатурой.

«Опять»?

Она уже столько раз писала ему и каждый раз понимала, что её слова почти наверняка тонут среди сотен других.

«Ну и пусть».

Мысль вдруг стала удивительно простой. Если человек подарил тебе несколько часов настоящего счастья, почему он не должен узнать об этом? Она улыбнулась и начала писать, не подбирая слов и не исправляя предложения. Благодарность будто сама складывалась в строки. Потом открыла электронную папку со своими иллюстрациями. Несколько секунд смотрела на вложенные файлы. Закрыла. Снова открыла. В конце комментария всё-таки написала:

«Если вам когда-нибудь будет интересно посмотреть мои иллюстрации к вашим книгам, вот моя электронная почта...»

Она перечитала написанное и поморщилась. Чуть не стёрла последние две строки.

«Глупо же...»

Но всё-таки нажала кнопку «Отправить» и зажмурилась. Сразу почувствовала себя неловко, будто только что постучалась в дверь человека, который даже не знает о её существовании.

– Ладно... – тихо сказала она самой себе. – Теперь точно всё.

Надежды на ответ почти не было. Закрыв страницу ЛитРес, Маша подхватила ноутбук и пересела за рабочий стол. В личном кабинете её уже ждал новый заказ.

Фармацевтическая компания прислала техническое задание на большой проект.

Глава 3

Павел лежал с закрытыми глазами и слушал. Это была его привычка не открывать глаза сразу, а сначала услышать мир, убедиться, что он по-прежнему существует, что ночью его не унесло в ту пустоту, откуда иногда так трудно возвращаться.

Он знал, сколько сейчас времени, ещё до того, как посмотрел на часы. Шесть тридцать. Почти всегда он просыпался именно в это время – без будильника, без чужого голоса.

Он сделал вдох, затем медленный выдох. Подождал ещё несколько секунд и только потом, с привычным усилием, приоткрыл веки.

Потолок был белым, с тонкой трещиной возле люстры. Серая полоска рассвета пробивалась сквозь неплотно задёрнутые шторы. За окном начинался обычный мартовский день. Холодный, ещё почти зимний, но уже с той едва заметной переменой света, которую невозможно было не почувствовать.

Павел лежал неподвижно и прислушивался к себе. Сильное напряжение внизу живота. Тяжесть в плечах. Тянущая боль в пояснице. Он знал: если сейчас попытается пошевелиться, ничего не произойдёт. Руки и шея – только они всегда слушались первыми.

Он повернул голову. Всё остальное придёт не сразу, не сейчас. Сначала нужно было просто понять: он жив и ночь позади. Теперь нужно прожить день. Павел перевёл взгляд на часы, стоявшие ровно напротив кровати, на тумбочке.

Шесть тридцать две. Пора вставать.

Сегодня он собирался выложить две главы новой книги. Две. Он обещал себе не торопиться, но текст захватил так, что последние три ночи он спал по четыре часа. Идеи приходили сумасшедшие, горячие, не давали дышать, пока он не выливал их на бумагу. Получилось интересно. По крайней мере, ему самому хотелось читать дальше.

Это было его любимое состояние, когда ты сам не знаешь, что случится на следующей странице, хотя именно ты эту страницу пишешь.

Он сел на кровати, выдохнул, развернул коляску, перехватился за подлокотники и с небольшим усилием перенёс тело. Привычно, сухо, без мысли.

В ванной он скинул футболку, стянул штаны, заехал в душевую и дёрнул шторку. Дома никого не было уже два года, а он всё равно задёргивал её по привычке. Повернул вентиль, вода полилась на плитку. Павел откинулся на спинку коляски, расслабил живот, нащупал место чуть ниже пупка, сжал пальцы в кулак и резко надавил. Тяжесть внутри отпустила. Тёплый поток уходил в сток, растворяясь в струях воды. Тело стало легче. Он выдохнул, чувствуя, как вместе с этим выдохом уходит утреннее напряжение. Потом намылил своё тело и коляску, ополоснул всё. Чисто. Теперь можно было бриться и чистить зубы.

На кухне заварил растворимый кофе, уже вернувшись в комнату, открыл ноутбук, зашёл на сайт и нажал «опубликовать». Две новые главы улетели.

Павел откинулся на спинку коляски, глотнул кофе. Сделано.

Ровно месяц назад, семнадцатого февраля, ему исполнилось двадцать пять. В полной тишине. Без звонков, без сообщений, без чужого «с днём рождения», без чая с тортом. Но для Павла была важнее другая дата. Следующий день. Восемнадцатое февраля. День, разделивший его жизнь на до и после.

Десять лет назад он был другим.

Лёгким, как ветер, который никогда не знает, куда его понесёт, но всегда уверен, что там будет интересно. Он улыбался так, что заражал улыбкой всех вокруг, верил, что мир огромен и однажды он его покорит. Цели у него были не просто большие, планетарные. Он говорил одноклассникам:

– Я побываю на всех континентах. Выучу пять языков. Напишу книгу, которую будут читать даже в Японии.

И они верили. Потому что он сам верил в это так искренне, что сомневаться было невозможно. Павел был тем, к кому тянулись, с кем хотели дружить, смеяться, спорить, ходить гулять после школы. Он жил на полную, и это было заразно. Обожал спорт, скорость, лёгкость, движение. Мечтал увидеть мир своими глазами, почувствовать ветер в лицо и, обнимая родителей, говорил:

– Я отвезу вас на самый красивый закат в мире.

Они улыбались.

Всё закончилось на следующий день после его пятнадцатого дня рождения. Павел проснулся, позавтракал, поцеловал маму, договорился с отцом вечером сразиться в шахматы и вышел из дома. Через пять минут он лежал на асфальте и не чувствовал ног. Мир перестал быть огромным. Он стал размером с больничную койку. Ветер больше не бил в лицо. Теперь он бил в спину, когда санитары переворачивали его, чтобы не было пролежней. А тот парень, который мечтал о пяти языках и всех континентах, остался лежать на мокром асфальте в тот февральский день с раздробленным позвоночником после удара огромной сосульки, сорвавшейся с крыши, и больше не встал.

Тот год был страшным. Сначала сосулька. Потом похороны отца. На них Павел не был. Целый год он провалялся в больнице, не в силах до конца поверить ни в смерть отца, ни в то, что сам больше никогда не сможет ходить.

Диагноз ему поставили сразу после аварии: неполное повреждение спинного мозга на уровне L1, перелом позвонка в поясничном отделе. Нервы, идущие к мышцам ног, были повреждены.

От паха вниз он не чувствовал ничего. Ноги словно отрезали. Они оставались при нём, но были чужими: мёртвыми, тяжёлыми. Павел не мог встать, не понимал, когда наполняется мочевой пузырь, не чувствовал, касается ли нога пола. Мышцы таяли с каждым месяцем, голени и стопы становились тонкими.

Он почти перестал разговаривать с матерью, которая превратилась в тень: заплаканную, маленькую, тихую, спешащую к его постели с лекарством, водой, с надеждой, которой у него не осталось.

Она садилась рядом, пыталась погладить его по руке, а он отпихивал её, орал, гнал прочь, бил посуду, рвал на себе одежду. Мама терпела. Всегда терпела. Когда он засыпал, возвращалась, целовала его в волосы и снова уходила в коридор плакать. За эти десять лет им пришлось два раза сменить жильё. На восстановление Павла уходило много денег, зарплаты библиотекаря, кем работала мама, не могло хватить на серьёзную реабилитацию. Так из большой трёхкомнатной квартиры они переехали сначала в двушку, а потом в однокомнатную квартиру, где мама спала на диванчике на кухне.

А ещё он отлично помнил тот вечер, который снова стал для него переломным. Тогда ему было шестнадцать, и он уже несколько месяцев жил с хронической депрессией. Мама вошла в комнату с тарелкой. Он очень ждал, когда она войдёт и одновременно больше всего на свете не хотел её видеть.

– Вот, родной. Попробуй, какое пюре вкусное получилось…

Он скользнул взглядом по тарелке и, отвернувшись к стене, сжал зубы. И тут что-то больно кольнуло в груди. Он не сразу понял, что именно. Мгновение, и осознание пришло.

У мамы тряслись руки.

Она всегда держалась. Всегда старалась, чтобы он не видел её страха, чтобы думал, что всё нормально, что ничего ужасного не происходит, что всё ещё можно исправить. А теперь он вдруг увидел, как дрожат её тонкие пальцы, как она старается осторожно поставить тарелку на тумбочку, чтобы не стукнуть.

Она уже тихо пошла к двери, и тогда он понял.

«Она боится. Ждёт, что я взбешусь. Что швырну тарелку, закричу. Ждёт моего крика».

Его словно громом ударило. Впервые за долгое время он увидел не себя. Увидел её. И вдруг понял, что вся её жизнь теперь состоит из ожидания. Ожидания его крика, его злости, его очередного срыва. Она просыпается утром и не знает, каким он будет сегодня. Входит в комнату и заранее готовится к тому, что её могут выгнать. Приходит с едой и боится даже поставить тарелку.

«Как она с этим живёт? Как терпит?»

Он резко развернулся и крикнул:

– Мама…

Она остановилась и почти сразу метнулась к его постели, опустилась рядом на колени.

– Прости… – Голос его сорвался. – Прости меня, мама… За всё прости…

Он схватил её руки, прижал к своему лицу, к губам и начал целовать, не в силах остановиться. Слёзы падали ей на ладони.

– Я ведь всё понимаю, мама… Я всё понимаю… Тебе ещё тяжелее… Не надо меня бояться, мама. Не надо…

Она стояла на коленях возле его постели, не дыша, и тоже плакала, а Павел вдруг понял, что она ждала этого дня. Ждала, когда он очнётся. Не телом. Душой.

После этого жизнь начала понемногу выстраиваться в новом порядке.

За год он перечитал всю домашнюю библиотеку. Потом стал читать всё больше, скачивая книги из интернета. Перерешал десятки кроссвордов, увлёкся документальными фильмами, подписался на несколько научно-популярных каналов, слушал подкасты, заинтересовался стратегическими играми и завёл дневник, куда каждый вечер записывал всё, что успел заметить за день.

Ему нужно было чем-то заполнить пространство, в котором раньше были спорт, улица, друзья, движение, планы.

И он заполнял его: знаниями, историями, мыслями. Через год, с опозданием, закончил школу с серебряной медалью. Поступил в Плехановскую академию на экономический. Уже студентом начал работать репетитором. Сначала преподавал свою любимую математику, потом добавил русский язык. Вёл группы сразу в нескольких онлайн-школах.

С детьми у него получалось легко. Он не давил, не заставлял, не говорил, что они ленивые или неспособные. Просто создавал атмосферу, в которой можно было ошибаться и не бояться. На его занятиях шутили, смеялись, спорили. И сдавали экзамены. Обычно набирали не ниже восьмидесяти пяти баллов.

– Так, стоп. Ты сейчас написал sin²α + cos²α = sin²α. Это ты проверяешь, сплю ли я?

– Проверяю, – ухмыляется парень в Zoom.

– Тогда я сплю. Потому что в моём сне ты только что забыл, что sin²α + cos²α = 1.

А если приходили те, кого другие записали в безнадёжные, те, кто почти опустил руки перед бездной собственных пробелов, Павел брал их обязательно. На них уходило много времени и терпения, но он считал, что каждый человек имеет право на второй шанс. Что ребёнку обязательно нужно дать тот свет, который когда-то сам перестал видеть. Дать ему надежду выбраться, даже если кажется, что яма слишком глубокая.

Однажды отец одного мальчишки, которого Павел вывел со слабой тройки на 90 баллов по русскому, настоял на личной встрече. Павел отказывался. Тот был крайне настойчив и всё-таки приехал. С собой привёз мощный ноутбук. Когда увидел коляску, на секунду опешил. Потом спросил:

– Что ещё нужно?

Мама, стоявшая рядом с Павлом, мягко ответила:

– Ничего. Спасибо. У нас всё есть.

Мужчина помолчал.

– Я собственник сети DSN. Это цифровая техника. Значит, завтра будет ещё телефон. И всякая мелочь.

Так в доме появились: сканер, принтер, разные наушники, подставки для гаджетов под разное положение тела и много чего ещё. Павел тогда впервые почувствовал не жалость, а нечто иное: он был нужен, его работа имела значение. Он сам стал способен давать что-то ценное другим. Для него это было важно.

Его по-прежнему преследовали боли, а утром он вообще чувствовал себя в собственном теле, как в склепе. Пролежав несколько часов неподвижно, он ощущал, как немеет всё, что ещё недавно было живым и послушным. Чтобы держать тело в форме, начал заниматься по утрам минимум два часа.

Купил на маркетплейсе самую дешёвую скамью для жима лёжа, какую смог найти. Из школы ему отдали старую штангу. На вертикализатор он заработал сам. Научился управлять телом заново, миллиметр за миллиметром. Делал массаж ног, использовал миостимулятор, заставляя мышцы работать хотя бы так, чтобы они окончательно не ушли в ноль. Торс и руки стали сильными, красивыми, рельефными. Это было единственное, что он мог контролировать и чем по-настоящему гордился.

Если подолгу сидел за компьютером, каждые двадцать минут поднимался на руках, разгружая тело и восстанавливая кровоток. Но боль всё равно приходила. Нейропатическая. Жгучая, стреляющая, иногда такая, будто внутри ног внезапно включали электричество. Фантомная боль не требовала живых нервов. Её порождал сам мозг, перестраивая карту тела, которая больше не совпадала с реальностью. И там, где была пустота, он рисовал огонь. Павел замирал, морщился, пережидал.

Иногда она отпускала через минуту, чаще держала полчаса. Он привык. Не к боли, к тому, что она может прийти в любой момент. Просто жил с ней, как живут с шумом за окном, который иногда замечают, иногда перестают слышать.

Павел часто вспоминал отца. Тот мог вечером отодвинуть газету, поставить перед собой шахматную доску и сказать:

– Одну партию. Пока статья не остыла.

Отец был известным журналистом, научным обозревателем. Писал о том, как изменение климата меняет океанские течения, о том, что на самом деле скрывается за красивым выражением «квантовое превосходство», объясняя сложнейшие вещи с той ясностью, которая приходит только вместе с глубоким знанием. А потом вдруг снимал очки, смотрел на Павла поверх них и спрашивал:

– Ну? Где я перемудрил?

И ждал ответа. Серьёзно. Не как отец, который проверяет сына, а как человек, который действительно хочет услышать мнение другого человека.

А ещё у них была игра. Они садились за один стол и писали сочинение на одну тему на скорость, но каждый стилем одного из известных писателей.

– Я взял Булгакова! – самоуверенно заявлял Павел.

– Он занят.

– Тогда я Чехов сегодня, – отвечал Паша.

Через час они читали написанное вслух и спорили до хрипоты о стилях, интонациях, метафорах, о том, где слово работает, а где автор просто пытается казаться умнее, чем он есть.

– Твой раунд, Пашка, – усмехался отец. – Но завтра Набоков мой.

В этих вечерах, в шахматах, в спорах за столом Павел чувствовал себя не сыном, а собеседником. Наверное, это было генетическое, но Павел действительно любил писать. Сочинения в школе. Заметки в дневнике. А потом однажды написал рассказ, ни для кого, просто в стол. Потом написал ещё один и ещё.

Он случайно узнал о ЛитРес и о возможности размещать произведения бесплатно и однажды выложил свой первый сборник фантастических рассказов. К его удивлению, появились читатели.

Он не верил, что это серьёзно, пока не пошла одна победа за другой на конкурсах ЛитРес в жанре фэнтези, а количество подписчиков стремительно росло. Десятки. Сотни. И он втянулся. Фэнтези стал его авангардным жанром. Этот мир подчинялся правилам. Он мог просчитать, понять, опереться на них. Если герой падал, то знал, что встанет. Если терял, то находил. Если умирал, то не зря. Там была логика, которой Павлу так не хватало в жизни. Фэнтези не врало. Оно честно говорило: боль имеет смысл, страдания – свою цену, а у любой тьмы есть свой свет. И Павел верил в этот свет, даже когда не видел его. Потому что фэнтези никогда не обещало лёгкой жизни. Оно обещало, что за жизнь стоит бороться.

Писал ночами, переписывал, вычищал, снова переписывал. Постепенно перестал бояться собственных ошибок. Тогда он впервые подумал, что, возможно, это действительно его жизнь. Он радовался каждому отклику, как ребёнок. Положительные перечитывал по три раза, улыбался в темноте, забывая, который час. В такие моменты он вообще не вспоминал о боли, не вспоминал об инвалидности. Он просто был автором.

А потом приходили другие комментарии. Отрицательные заставляли сердце сжиматься, настроение падало, и иногда одного короткого предложения хватало, чтобы перечеркнуть весь день. Однажды кто-то написал:

«Герой картонный, никакой глубины. Автор явно не знает жизни».

Павел закрыл ноутбук и не открывал его два дня. Думал. Потом снова сел за компьютер и ответил: