Read the book: «Малая родина»

Глава 1

Старый автобус вёз Тамару Михайловну куда-то в глушь, по направлению к маленькому, почти исчезнувшему посёлку. Его не найти ни на одной современной карте, словно он существовал лишь в воспоминаниях тех, кто когда-то считал его домом.

Тамара Михайловна смотрела на мелькающие за окном пейзажи, пытаясь угадать знакомые очертания. Она ехала туда, где прошло её детство, молодость, и где она не была уже почти четыре десятка лет.

Автобус, наконец, свернул с последнего кусочка асфальта. Дальше начиналась грунтовая дорога – широкая, ухабистая колея, усыпанная мелкими камешками. Мимо проносились остовы заброшенных зданий, когда-то принадлежавших совхозу, который в советские годы гремел в округе своим животноводством. Теперь это были лишь скелеты былых амбаров и коровников, заросшие по самую крышу бурьяном. Никому не нужные, забытые площади.

Наконец, автобус затормозил у обшарпанной остановки, на которой едва читалась выцветшая надпись «Крайний». Дверь со скрипом открылась. До посёлка ещё пара километров, но Тамара Михайловна была готова к этому.

Автобус, высадив её, не развернулся, а поехал дальше, скрываясь за поворотом.

Тамара Михайловна вдохнула свежий осенний воздух и пошла по дороге, которая вела в её родную деревню. Странное чувство охватило её – дух захватывало, но скорее не от светлой ностальгии, а от щемящей тоски. Она помнила это всё живым, ярким, полным голосов и запахов, а теперь всё было каким-то унылым, серым. Поля, которые раньше были ухожены, сейчас заросли полынью и чертополохом. Дома, стоявшие плотной вереницей, теперь зияли пустыми глазницами окон, а те, что ещё были живы, казались уставшими, покосившимися, словно вот-вот рухнут под тяжестью времени.

– Привет, школа. Родная школа! – пробормотала Тамара, проходя мимо того места, где когда-то, казалось, совсем недавно, она закончила десять классов средней школы. Школа была заброшенной. Окна выбиты, здание полуразрушено, крыша провалилась, обнажая прогнившие стропила. И везде этот бурьян – неумолимый бурьян, оплетающий стены, пробивавшийся сквозь трещины в фундаменте. Тамара смотрела, и на глаза её наворачивались слёзы.

В памяти всплывали мгновения, такие яркие, словно это было вчера. Она, ещё совсем молодая, нелепая школьница в белоснежном фартуке поверх новенького коричневого платья, идёт по гулким коридорам этой школы. Вот она, размахивая портфелем, спускается по скрипучим ступенькам деревянной лестницы и бежит со всех ног домой, чтобы скорее переодеться и убежать во двор. Там уже ждала соседская детвора. Классики, казаки-разбойники, прятки – во что только они не играли! До синяков на коленках, до хрипоты в голосе, до последнего луча заходящего солнца. А потом, когда мать начинала звать домой, они бежали наперегонки, с ужасом понимая, что не успели сделать уроки. И тут же слышала ворчание матери, что по хозяйству совсем не помогает – огород не полит, кроликам травы не нарвала. Так можно было и ремня отхватить! Отцу было достаточно лишь взглянуть – и всё, детские шалости отходили на второй план. Но даже тогда, в моменты лёгкого страха или недовольства, обиды на родителей не было. Только светлая тоска по тому времени, по тем ощущениям.

Уехала Тамара от родителей, когда пришло время поступать в институт. Мечтала о другой жизни, о большом городе. А потом вышла замуж, и муж увез её почти за четыре тысячи километров от родного края. Новая жизнь, новые заботы, работа, дети… И незаметно пролетели четыре десятка лет.

Постояв у школьных руин, Тамара пошла дальше. Вот и дошла до места, где когда-то стоял родительский дом. В деревне сейчас так было повсюду: один дом ещё цеплялся за жизнь, а двух соседних уже не было. Люди уезжали, и дома просто бросали, оставляя их на произвол судьбы, и они медленно, с достоинством умирали, оседая и рассыпаясь в пыль. А кто-то просто уходил в мир иной, и дом так и оставался жить, правда, быстро затухал без хозяев, ветшал, кривился и потихоньку разваливался.

Так случилось и с родительским домом Тамары. Некому в нём было жить, когда родителей не стало. И теперь от дома остались только голые, серые стены, покрытые паутиной трещин, и пустые, безжизненные глазницы окон, которые смотрели на Тамару жутким, укоризненным взглядом. В этом взгляде читались все сорок лет её отсутствия, все несказанные слова, все невосполнимые утраты. Крыша давно обвалилась, и снова везде этот чёртов бурьян.

Тамара переступила через место, где когда-то была входная дверь, а теперь просто зиял проём, ведущий в темноту. Она вспомнила, что дверь у них в деревне никогда не закрывалась. Просто не закрывали и всё – не от кого было.

Здесь, внутри этих полуразрушенных стен, на Тамару нахлынули воспоминания.

Вот здесь, в этой комнате, стояла её кровать. Она сладко спала на ней, уткнувшись в мягкую подушку, а потом мама будила её в школу, ласково поглаживая по голове.

— Тамарочка, вставай, соня! Опять проспишь! – слышался в ушах мамин нежный голос.

И она бежала на кухню. Горячая каша, пар от которой щекотал ноздри, краюшка свежеиспечённого хлеба, который родители пекли сами, наполняя дом ни с чем не сравнимым ароматом. Тепло от печи, растопленной углём, обволакивало, создавая уют и покой. Зимой, когда на улице трещал мороз, печь была сердцем дома, его душой. Сколько раз она сидела, прислонившись к тёплой кладке, и слушала сказки отца…

…Вышла во двор. Тут тоже всё заросло сорняками по пояс – крапива, лопухи. От яблонь и вишен, когда-то ухоженных и плодоносящих, остались лишь дикие, искривленные стволы, торчащие из буйной зелени. Где-то тут был колодец, но теперь его не было видно. Только глухое шуршание ветра в зарослях.

В этот момент Тамара заметила, что на неё с улицы смотрит какая-то женщина. Она стояла у соседнего, еще живого забора, прищурившись. На вид чуть старше её самой, с морщинистым, крепким лицом, выгоревшими на солнце волосами. На ней был старенький ситцевый халат и платок на голове. Увидев, что Тамара её заметила, женщина не отвернулась, а, напротив, сделала шаг навстречу. Тамара машинально поздоровалась:

– Здравствуйте.

Женщина подошла ближе, её взгляд был пронзительным и изучающим.

– Тамара? – спросила она.

Тамара очень удивилась. Она не была здесь столько лет! Как, как она её узнала? Ведь она так изменилась, постарела.

— Я Людка, – представилась женщина, протягивая жилистую руку. – Людмила Петровна.

Тамара округлила глаза. Она поняла. Людка! Та самая Людка – маленькая, сопливая девчонка с улицы, моложе лет на десять, которая бегала за ними, старшими, по пятам, вечно ждала, что её возьмут поиграть. Боже мой, как же ее состарила жизнь в этом месте! Людмила Петровна выглядела так, будто прожила две жизни вместо одной, но при этом в её глазах горел тот самый озорной огонёк, который Тамара помнила с детства.

— Что ж ты стоишь, как неродная? Проходи в дом, – Людмила Петровна махнула рукой в сторону своего палисадника. – Чайку попьем. Небось, с дороги устала.

Тамара, всё ещё немного ошарашенная, пошла за ней, осмелившись задать вопрос:

— Людка… Петровна… Ты меня помнишь? И знаешь?

Та ухмыльнулась, повернувшись к ней.

— А кто ж тебя не знает, милая? Вся деревня знала, кто от родителей сбежал и забыл дорогу домой. – Она прищурилась. – Оставила родителей. Мы же их когда хоронили, о тебе только и вспоминали. Икалось тебе тогда, небось? Не икалось?

Тамара тяжело вздохнула. Икалось или нет, сейчас уже и не вспомнить. Но тяжесть на душе была немалой.

Они вошли в чистый, хоть и небогато обставленный дом Людмилы Петровны. Та усадила Тамару за стол, налила крепкого чая.

— Ну, рассказывай, – Петровна пододвинула ей блюдце с домашним печеньем. – Что случилось-то? Ты почему не приезжала?

И Тамара, глотая горячий чай, почувствовала, что пришло время всё рассказать.

Глава 2

— Ты кого к нам привезла?! Он же даже не православный! – кричала мать Тамары, Лариса Васильевна, когда они, наконец, остались наедине за углом дома.

Тамара и её жених Али, с которым они учились в одном институте, приехали в деревню с началом летних каникул. Девушка хотела не только познакомить своего избранника с родителями, но и сообщить им «радостную новость» – они собираются пожениться. Тамара представляла себе тёплый приём. Но вместо этого её ждал самый настоящий ледяной душ.

***

Али сидел на летней кухне с отцом Тамары, Михаилом Георгиевичем. Хотела бы Тамара сказать, что она их оставила за оживлённой беседой, но её отец был тем ещё «приятным» собеседником. Молчаливый, вечно хмурый, он редко первым начинал разговор. Поэтому знакомство будущего тестя с будущим зятем проходило так: оба мужчины сидели за большим деревянным столом, каждый с выражением глубокой задумчивости на лице, и оба смотрели друг на друга, ожидая, кто же из них начнёт говорить.

— Михаил Григорьевич, – начал было Али.

— Георгиевич! – тут же поправил парня Михаил, бросив недовольный взгляд. – Знаешь такое имя – Георгий? Он же Гоша, он же Жора…

Али только моргал, глядя на него. Михаил Георгиевич махнул рукой.

— Да откуда вам знать наше советское кино?!

— Кому нам? Вы на что намекаете? – Али вспылил. Его гордость была задета.

— Да ладно, ладно, не кипятись. – Михаил Георгиевич, заметив, что парень уже на взводе, поспешил перевести тему. – Так что ты там хотел сказать?

— Я уже сказал! Я хотел бы попросить руки вашей дочери!

— Ух ты! Вот так сразу – в первый раз приехал, и уже руки просить?

— Ну да. Я ведь настроен серьёзно.

— И я серьёзно. Калым привёз?

Теперь растерялся Али.

— Какой калым? Мы с вами в двадцатом веке живём!

— Да шучу я, шучу! Расслабься, парень.

— Но… если надо… Я готов. Я на всё готов ради Тамары!

— Да успокойся ты. Не надо никакого калыма. Тем более, дочку за тебя я все равно не отдам!

Али напрягся. Ему совсем не нравился упрямый настрой этого мужчины.

— И почему же? – спросил он, с трудом сдерживая раздражение.

— А потому, – ответил Михаил Георгиевич, громко цыкнув. – Не отдам и всё. Единственная она у меня дочь.

— И что теперь? Ей замуж не выходить, что ли?

— Выходить. Только не за тебя. Ты у нас откуда? Издалека! Вот и увезёшь в своё далёко девочку нашу, а она одна у нас. Кто о нас потом в старости заботиться будет?

Али не знал, чем возразить Михаилу Георгиевичу. Если не думать о том, что это был чистой воды эгоизм, то мужчина был абсолютно прав.

— Поэтому я не против, чтобы дочь моя замуж выходила. – продолжал отец Тамары, а в глазах его читалась какая-то тоска и обречённость. – Да только вот пусть за местного парня идёт. Не могу я её с тобой отпустить. Понимаешь? Она здесь родилась, здесь выросла. А ты увезёшь её в свой кишлак, и она забудет дорогу домой. Забудет нас. Не могу я с этим смириться. Не могу.

***

В это время за углом дома Тамара молча слушала разъярённую Ларису Васильевну.

— Ты вообще головой думаешь, Тамара? – кричала та, дрожа от возмущения. – У них другая вера, другая культура…

— Ну и что?! – Тамара, обычно тихая и покорная, топнула ногой. – Для меня главное, что он меня любит! И я его!

Мать махнула рукой.

— Да тебя, такую хорошенькую, ещё много кто полюбит!

— Мне не нужны «много кто»! Я его люблю!

— Ну увезёт он тебя за тридевять земель, что мы с отцом потом делать будем?

— К себе вас заберём!

— Нет, доченька, мы в эту глушь не поедем! И тебя не пустим!

— Ах так? Да я и спрашивать у вас не буду!

По щекам Тамары медленно потекли слёзы. Она помнила, как всего пару недель назад, когда она звонила и говорила, что встретила замечательного парня и хочет его привезти в деревню, познакомить с родителями, мама так радовалась.

— Привози, конечно, дочка, мы вас встретим! – щебетала тогда мать в трубку. – Такой праздник устроим! Соседи обзавидуются!

Да вот только не сказала Тамара, что жених у неё другой наружности, другого вероисповедания. Да и в мыслях не было у девушки, что это может иметь значение. Она думала, что родители всё поймут.

И вот они здесь, а родители и вмиг забыли, что хотели устроить праздник в их честь.

— Но почему вы сразу не сказали, что против? – Тамара добивалась правды от матери.

— Потому что мы не знали, что он такой! – ответила мать.

— Какой – такой?

— Другой он, Томочка. Другой. Увезёт тебя к себе, и пиши пропало. Забудешь нас, забудешь всё, что тебе дорого.

Тамара не поняла тогда, чего боятся старики. Для неё Али был просто Али – любимый человек. Слишком молода была, чтобы думать о таких вещах, как отцовская тоска или материнский страх за свою старость, за то, что останутся одни. Да и родители ей тогда казались молодыми. С чего ей было думать об их старости? А теперь они вдруг превратились в слабых, испуганных стариков, цепляющихся за неё, как за последнюю надежду.

— Увезёт… Увезёт, мама! – Тамара резко выпрямилась. – И я поеду с радостью! Куда позовёт, туда и поеду, назло вам! И я надеюсь, что его родные примут меня лучше, чем приняли его вы!

Она развернулась, больше не желая слышать ни слова, и быстрыми шагами направилась к летней кухне.

— Пойдём, Али! – позвала она своего жениха, даже не заходя внутрь помещения. – Нас здесь, оказывается, не ждали!

Али, который всё это время сидел с Михаилом Георгиевичем, видимо, понял по тону Тамары, что разговор закончился неутешительно. Он молча поднялся, кивнул на прощание Михаилу Георгиевичу и вышел.

Взяв свои сумки, молодые побрели в сторону остановки, вдаль по пыльной дороге, чтобы поскорее уехать из этой, оказавшейся такой негостеприимной деревни.

Тамара всё ждала, что мать или отец окликнут её, скажут: «Да ладно, возвращайтесь. Будем как-нибудь договариваться». Она даже несколько раз оборачивалась, но никто так и не вышел.

Ни отец, ни мать не остановили дочь, ушедшую из дома со своим мужчиной.

«Перебесится, и приедет снова! – думал отец, наблюдая за удаляющимися силуэтами. – Куда ей деваться?».

«Не ослушается. Не посмеет! – думала мать. – Опомнится, поймёт, что глупость совершила. Вернётся».

Но оба ошибались…

Глава 3

Поезд уносил Тамару и Али всё дальше на юго-восток. За окнами плацкартного вагона проносился меняющийся мир: сначала мелькали густые леса, широкие реки, но чем дальше они ехали, тем отчётливее становились контрасты. Леса сменились стройными рядами посадок, потом бесконечными полями, а вскоре за окном распахнулась почти бескрайняя степь. Серые, выжженные солнцем просторы, кое-где прерываемые редкими кустарниками, порой и вовсе казались настоящей пустыней с приземистыми барханами и редкими, корявыми саксаулами. Воздух за стеклом казался сухим и горячим даже сквозь плотно закрытые шторы.

Городов становилось всё меньше, и поезд останавливался в основном на мелких, пыльных станциях. Рядом с покосившимися домиками без крыш сновали смуглые, загорелые люди. Они бойко продавали что-то съестное – лепёшки, жареные пирожки, сушёную рыбу, горки непонятных сладостей. «В этих местах лучше ничего не покупать, – тихо сказал Али, когда Тамара заворожённо смотрела на одну из торговок. – Антисанитария начинается с самой воды. С ней тут большая проблема, поэтому чистотой никто особо не заморачивается». Тамара лишь кивнула, отводя взгляд от протянутой через окно лепёшки. Её здесь встречала совершенно новая жизнь с целым ворохом непривычных правил.

***

— Вставай, приехали! — голос Али вырвал Тамару из дремоты. Она открыла глаза. Едва светало. Всё вокруг казалось каким-то нереальным, словно она попала в чужой сон. Они, сонные и помятые, вышли из вагона со своими забитыми до отказа мешками и чемоданами.

И вот тут Тамара ощутила всю мощь промышленного городка, в котором вырос Али. Это был не милый, уютный уголок, не живописный рай. Это был город, дышащий производством и дымом из промышленных труб.

Где-то далеко-далеко, сквозь молочную пелену утра, виднелись огромные трубы-исполины, тянущиеся к небу. Это была территория градообразующего предприятия по выплавке руды, пульсирующее сердце всего этого небольшого, но невероятно важного городка. Предрассветное небо над ними было окрашено в медно-красное зарево, будто вырвавшееся из самых недр комбината. Этот красноватый оттенок придавал всему зрелищу невероятный фантастический вид.

Тамара не знала, почему она сразу влюбилась в этот город. Он был таким чужим, таким непривычным, но в нём чувствовалась какая-то невероятная энергия. Мощь, которая притягивала её, как магнитом.

***

Встреча с родными Али прошла, мягко говоря, прохладно. Тамара, конечно, почувствовала всё их знаменитое восточное гостеприимство: стол ломился от угощений, почтительные улыбки, вежливые слова. Но за этой внешней любезностью она кожей ощущала едва уловимый, но отчётливый холодок.

Похоже, в личном разговоре с сыном, ещё тогда, когда он сообщал родителям о своей женитьбе, они тоже твёрдо сказали ему: «Мы против».

Но принципиальный Али сделал свой выбор. Он всегда был человеком слова, и решение жениться на Тамаре было окончательным и бесповоротным. Родители, скрипя зубами и внутренне сопротивляясь, всё же приняли его решение. Приняли Тамару, как бы говоря: «Раз уж он привёз, то пусть так».

— Мне здесь не рады? — прямо спросила Тамара у своего теперь уже законного мужа, когда они остались наедине в небольшой, душной комнате, которую им выделили.

Али спокойно обнял её, погладил по волосам.

— Дай им время, Тамара. Им нужно привыкнуть. Это же не так просто. Они ведь беспокоятся обо мне, вот и всё.

Поначалу молодые жили с родителями Али. Это время было для Тамары по-настоящему непростым испытанием. Она всей душой, всем сердцем пыталась подружиться со свекровью, старалась помочь на кухне, учила новые слова, но та была по-прежнему холодна. Вежлива, но далека. Иногда к свекрови приходили сёстры, и Тамара отчётливо слышала, как они оживлённо обсуждали её. Она не понимала их быстрого, мелодичного языка, но кожей, каждой клеточкой своего тела чувствовала – говорят про неё. И вряд ли они говорили что-то хорошее. Каждый их взгляд, каждый смешок, каждый чуть повышенный тон голоса казались Тамаре острой иголкой, вонзающейся прямо в сердце. Она чувствовала себя чужой.

Тамара с нетерпением ждала выхода на работу. Ей нужна была хоть какая-то отдушина, чтобы не зачахнуть в этом новом, и порой враждебном мире. И вот наконец пришла радостная новость: их с Али приняли работать на комбинат. В разные подразделения, но это было неважно. Главное, они вместе. Теперь они каждое утро садились в старый, громыхающий комбинатский автобус, который вёз рабочих через город к трубам-исполинам. А вечером, уставшие, но довольные, возвращались домой. Так Тамара значительно меньше виделась с родителями Али, и ей становилось намного легче. Работа на комбинате, пусть и тяжёлая, давала ей чувство принадлежности, собственный ритм и, что самое главное, драгоценные часы свободы от напряжённого домашнего быта.

Вскоре Али, как семейному человеку, предложили комнату в общежитии. У Тамары от этой новости закружилась голова, она готова была прыгать до потолка. Этот день стал для неё самым счастливым днём в жизни!

Наконец-то! Они наконец-то съедут от родителей, и она станет настоящей хозяйкой своей жилплощади. Пусть это всего лишь маленькая, обшарпанная комнатка в семейном общежитии, но зато СВОЯ! Никто не будет косо смотреть на её тарелку, никто не будет обсуждать её за спиной на незнакомом языке.

И здесь, в комнате, началась по-настоящему счастливая семейная жизнь молодой супружеской пары. Свобода, хоть и в четырёх стенах крохотной комнаты, опьяняла. Тамара хлопотала, обустраивала их маленький уголок, Али помогал, как мог. Вечерами они обнимались, глядя в потолок, и строили планы на будущее. Неудивительно, что Тамара уже через полгода после переезда, сияя от счастья, обрадовала своего заботливого мужа:

— Али, ты станешь отцом!

Глаза Али расширились, а потом он подхватил её на руки и закружил по комнате, смеясь так громко, что казалось, стены общежития дрожали от его радости.

Чтобы отпраздновать такую невероятную новость, Али позвал в гости всех соседей. К этому моменту Тамара уже успела подружиться со многими. Кого только здесь не было! Тамара и не представляла, что в одной республике может так дружно проживать столько национальностей. Все были открыты, все поддерживали друг друга, делились последним, и это было так прекрасно. Тем более после холодного приёма родителей Али.

Вскоре, к удивлению Тамары, её наконец-то окончательно приняли и родственники мужа. Узнав, что Тамара ждёт от Али ребёнка, все вдруг как будто перевоплотились из вечно недовольных и холодных в самых заботливых и душевных родственников на свете. Мать Али привезла ей домашние заготовки, тётушки наперебой давали советы по беременности, а сёстры стали улыбаться ей по-настоящему.

Даже дедушки и бабушки приехали – все они жили в одной деревне, где-то в степи за триста километров от их города. Тамара впервые увидела, с каким глубоким уважением встречают на востоке стариков. Их посадили на почётные места, все вставали при их появлении, слушали их слова с благоговением.

На удивление Тамары, старики приняли её очень тепло. Дедушка одобрительно кивал, а бабушка, женщина с морщинистым, но удивительно добрым лицом, даже пригрозила родителям Али, строго глядя на свекровь Тамары:

— Обидите Тамарочку – будете иметь дело со мной.

Свекровь потупила взгляд и лишь поспешно закивала. Тамара тогда едва сдержала улыбку.

Глядя на всю эту тёплую, шумную встречу, на то, как почитают стариков в доме Али, Тамара вдруг расчувствовалась и даже всплакнула. Она вспомнила своих родителей. Они там, далеко-далеко, остались совсем одни. У них не было таких многочисленных родственников, как здесь, у Али, которые собираются вместе, чествуют стариков, создают вокруг них ореол заботы и уважения. У её родителей была только она, Тамара, но она здесь, за тысячи километров от них, ждёт ребёнка и строит свою новую жизнь. И хотя она была счастлива, на душе скреблась тоска по родному дому.

Тамара так расчувствовалась, что сразу после отъезда стариков села и написала длинное письмо своим родителям. В этом письме она попросила у них прощения за долгое молчание, за то, что уехала так далеко, и пообещала, что они с Али обязательно приедут к ним в гости, как только малыш родится и чуть-чуть окрепнет, и подрастёт. Дорога всё-таки не близкая, и с новорождённым ехать было бы тяжело.

Но времени на тоску не было совсем. В хлопотах и заботах о будущем малыше, в обустройстве их маленького гнёздышка, в ежедневных походах на комбинат время летело совершенно незаметно.

И вот уже на руках Тамары сын. Она подарила мужу настоящего богатыря. Больше четырёх килограммов, крепкий, с рождения коренастый, с большими ладошками и мощными ножками. Он был очень похож на отца – те же черты лица, та же форма глаз, но волосы… волосы у него были светлые-светлые, пшеничные несмотря на то, что Тамара сама была темноволосой. «В деда, – с теплотой подумала Тамара, разглядывая пушок на голове сына. – Мой папа в молодости был с такими же волосами, пока не потемнел с годами, а потом не поседел».

Казалось, у молодой женщины всё было для безграничного счастья: любящий муж, долгожданный сыночек, свой угол, пусть и скромный, работа, которая давала стабильность.

Но близилось страшное время, которое уже совсем скоро разрушит судьбы миллионов людей, разбив жизни целого народа большой страны на счастливое «до» и очень тревожное «после».

По стране широкой поступью шагала «перестройка».

Глава 4

— Пляши, Георгиевич! Пляши, говорю! Письмо нам пришло! — Лариса Васильевна ворвалась в дом таким вихрем, что дверь от толчка отскочила и ударила по стене, а висевший на гвоздике календарь с котиком закачался, как маятник.

Михаил Георгиевич сидел за столом, уставившись в газету, которую уже прочитал от корки до корки. В руках у него была чашка с остывшим чаем, а на носу – старые очки, правая дужка которых была замотана ярко-синей изолентой.

— Письмо? И от кого же нам письмо? — не поднимая глаз, пробормотал он. — Опять из ЖЭКа? Требуют оплатить долг за свет?

— Да какой там свет! — Лариса Васильевна потрясла конвертом перед его носом. — От доченьки нашей, от Тамары! От кого же ещё!

Михаил Георгиевич замер. Газета выпала из его рук и шлёпнулась на пол. Лицо его, обычно хмурое и уставшее, вдруг озарилось такой радостью, что даже морщины будто разгладились на коже.

— От Тамары?! — Он подпрыгнул, как школьник на перемене, и принялся кружить вокруг жены, хлопая её по плечам. — Да что ты молчишь-то? Читай уже! Не томи душу!

Лариса Васильевна, всё ещё не отдышавшаяся с дороги, уселась на стул и вытерла ладони о кухонное полотенце. Конверт был лёгкий, но от него исходило какое-то живое тепло, словно через него дочка передала частичку своей души.

— Да ладно, ладно, — женщина ухмыльнулась, вытирая слёзы, которые уже наворачивались на глаза. — Только не крутись как волчок, а то ещё упадёшь.

— Читай! — нетерпеливо махнул рукой Михаил Георгиевич и уселся рядом.

Это было первое письмо за много лет. С тех пор, как Тамара уехала с Али в далёкую страну, от неё не было ни строчки. Родители уже почти смирились с мыслью, что дочь никогда не простит их за то, что они не приняли её мужа. А теперь вот – написала. Значит, есть надежда. Значит, может быть, всё-таки помирятся.

Лариса Васильевна аккуратно вскрыла конверт и развернула лист. Почерк дочери не изменился – такой же ровный, аккуратный, с маленькими закорючками на кончиках букв.

— «Дорогие мама и папа…» — начала читать Лариса дрожащим голосом.

Михаил Георгиевич непроизвольно взял её за руку и сжал её крепче, чем следовало.

«Я очень долго думала, стоит ли вам писать. Но сегодня решила, что должна. Несмотря ни на что, я люблю вас. Вы мои родители, и я помню всё… а не только тот день, когда вы отвернулись от нас…»

Лариса Васильевна не выдержала и расплакалась. Слёзы капали на бумагу, размывая чернила.

— «Я часто вспоминаю наш дом, яблоню во дворе, ваши добрые голоса…» — Васильевна с трудом продолжала, — «…и с нетерпением жду того дня, когда приеду к вам и снова войду в ваш дом. И ещё…» — здесь она сделала паузу и вытерла глаза, — «…мы с Али скоро станем родителями. У нас будет сын. А вы станете бабушкой и дедушкой. Так забавно: он ещё не родился, а я уже хочу, чтобы вы познакомились с ним».

Михаил Георгиевич вскочил со стула, опрокинув его. Лицо его было мокрым от слёз, а руки тряслись.

— Внук… — прошептал он. — У нас будет внук…

Они плакали, обнявшись, как дети. Вспоминали тот проклятый день, когда Али пришёл к ним в дом, а они холодно встретили его. Им было стыдно. Очень стыдно. Они оттолкнули от себя дочь из-за глупой гордости, из-за предрассудков, из-за того, что не смогли принять её выбор.

— Надо отвечать, — сказал Михаил Георгиевич, вытирая слёзы рукавом. — Срочно.

Они сели за стол. Лариса Васильевна положила чистый лист бумаги, а Михаил Георгиевич, неловко держа ручку, начал писать. Писали вдвоём, по очереди, то и дело перебивая друг друга.

«Доченька, мы получили твоё письмо…»

«…и плакали.»

«Нам было очень стыдно за то, как мы тогда поступили.»

«Прости нас, пожалуйста.»

«Мы очень любим тебя и с нетерпением ждём встречи.»

«Внук! Мы читаем и не можем поверить в это чудо. У нас будет внук!»

«Передай Али, что мы просим у него прощения. Мы тогда были не правы.»

«Мы всех вас любим и ждём с нетерпением.»

Письмо получилось длинным, с зачёркиваниями и исправлениями, с пятнами от слёз. Но оно было искренним. Настоящим. От любящих родителей. На следующий же день Михаил Георгиевич отнёс его на почту, как самое дорогое сокровище.

Грузная женщина в очках посмотрела на его серьёзное лицо и сказала:

— Да не волнуйтесь вы так, Михаил Георгиевич, дойдёт. Обязательно дойдёт.

— Вы не понимаете, — ответил Михаил. — Это письмо должно дойти!

Так письмо отправилось в долгий путь. Оно пересекло реки и горы, проехало на поездах тысячи километров, пока, наконец, не оказалось в маленьком городке, где жила Тамара.

На почте в этом городке работала Гуля. Женщина средних лет, с длинными жёсткими волосами, заплетёнными в тугую косу. С проницательным взглядом, который мог пронзить человека насквозь.

Но для семьи Али Гуля была не просто почтальоном.

Когда-то давно, когда Али был ещё подростком, его родители в шутку пообещали Гуле, что её дочь Дина станет женой Али. Гуля поверила. Она начала готовить Дину к замужеству, как к самому важному экзамену в жизни. Она уже представляла, как они с Али будут жить в одном дворе, как Дина родит ему детей, как они все вместе будут праздновать свадьбы и дни рождения.

Но Али вернулся из института не один. Рядом с ним была Тамара – та самая темноволосая девка из русской глубинки. Гуля была в ярости. Не только на Али, а больше на эту «чужачку», которая приехала и украла у неё зятя.

Когда в руки Гули попало письмо издалека, она прочитала адресата и сразу узнала фамилию. Её лицо исказилось в злобной усмешке. Она взяла конверт, повертела в руках.

— Письмо от родни, — прошипела она. — Первое. Наверное, очень важное. Это хорошо, что важное. Очень хорошо…

Она вышла из отделения почты. Солнце палило нещадно, а асфальт так нагрелся, что от него шёл жар. Гуля дошла до мусорной урны, что стояла за крыльцом, оглянулась по сторонам и, убедившись, что никого нет, бросила конверт в кучу мусора.

— Будет знать, как брать то, что тебе не принадлежит, — пробормотала она, возвращаясь обратно.

Это было то самое письмо, которое должно было помирить Тамару и родителей. Но Тамара так его и не увидела. И продолжала думать, что родители всё ещё сердятся на неё. Всё ещё держат обиду.

Глава 5

— Слыхали, что в столице творится? Студенты на улицу вышли! — Дина, сотрудница Тамары, смаковала новость о беспорядках в столице республики.

Они сидели в кабинете с коллективом и пила чай с тортом «Птичье молоко» во время обеденного перерыва. Тамара сидела за своим столом, аккуратно складывая документы в папку.

— Ой, ничего хорошего я в этих сходках не вижу! — вздохнула Фатима, старшая по возрасту и по опыту коллега. — Не к добру это всё! Ох, не к добру.

Она подняла чашку и громко отхлебнула чаю.

— А чего такого? — Дина аж фыркнула. — Вам же сказали: теперь всё по-другому будет. Гласность! Мы, молодые, сейчас не такие, как вы. Нам рот не закроешь! — Она сделала паузу и многозначительно посмотрела на Тамару. — Тем более у себя в стране живём. Что хотим, то и делаем!

Тамара не поднимала глаза. Она чувствовала этот взгляд, как укол булавкой. Дина её недолюбливала и не скрывала этого. Она всегда находила способ поддеть её – то насчёт её говора, то она «не местная», то «слишком тихая для наших времён».

— А что, по-твоему, мы должны делать? — тихо спросила Тамара, не отрываясь от бумаг.

— А что угодно! — воскликнула Дина. — Вон, в столице уже вышли! Скоро и у нас начнётся!

Фатима покачала головой, как будто предчувствуя конец света.

— Ох, не к добру… — повторила она. — Сами не рады будем, когда начнётся.

Тамара молча кивнула и продолжила работать. Она не любила обсуждать политику. Ей и своих забот хватало: дом, муж, маленький Тимурка. И ещё эта напряжённость на работе, которую создавала Дина.

***

Вечером за ужином Али тоже рассказывал о событиях в столице. Он был возбуждён, глаза блестели, жестикулировал так, что чуть не опрокинул тарелку с едой.

— Представляешь, люди вышли на улицу! — говорил он Тамаре. — И не боятся же!

Тамара слушала молча, глядя в свою тарелку. Она знала, что он у неё горячий, что он верит в перемены. Но её заботила одна мысль: а что будет, если эти перемены не принесут ничего хорошего?

— И главное, аж оттуда приехали, чтобы разогнать! — Али вдруг понизил голос, как будто делился секретом. — Представляешь?! С самого центра!

Тамара вздрогнула. В её голове сразу возникли картины, которые она видела по телевизору, только не у себя – где-то за границей: милицейские кордоны, крики, слезоточивый газ. Теперь же всё это было где-то рядом.

— Вот это да… — пробормотала она.

Маленький Тимурка сидел на стуле, подперев подбородок рукой, и смотрел то на маму, то на папу. Он не понимал, о чём они говорят, но чувствовал, что что-то не так. Тамара заметила это.

— Ладно, дорогой, не пугай ребёнка, — тихо сказала Тамара, положив руку на плечо сына.

Али скривился.

— Да что он понимает? Он ещё маленький.

— Он всё понимает, — возразила Тамара. — Дети всегда чувствуют, когда что-то не так.

Тимурка вдруг потянул её за рукав.

— Мама, а что будет? — спросил он тихим голосом.

Тамара замерла. Она не знала, что ответить. Не знала, как объяснить сыну, что мир меняется, и иногда эти изменения бывают болезненными.

— Всё будет хорошо, — сказала она, поглаживая его по голове. — Не волнуйся.

А сама волновалась. И не только за себя, но и за мужа, за сына, и за всех тех, кто выходил на улицы, веря, что всё изменится к лучшему.

Али, увидев её тревогу, нежно взял её за руку.

— Не переживай, — сказал он. — Всё будет нормально. Мы же вместе. И я тебя в обиду не дам!

Тамара кивнула, но в её сердце закралось сомнение.

***

На следующее утро работа на предприятии, где трудилась Тамара, окончательно встала: в коридорах, в курилке, даже в очереди в туалет только и делали, что «мусолили» вчерашние новости.

События в столице республики за ночь обросли такими подробностями, что волосы дыбом вставали. Кто-то божился, что видел танки, кто-то шептал о «секретном газе», который распыляли с вертолетов. Слухи, как сорняки, пробивались сквозь здравый смысл, становясь всё страшнее и нелепее. Но если одних это пугало до икоты, то других, напротив, бодрило.

Дина влетела в кабинет, вся красная, возбуждённая. Она с размаху бросила сумку на стол и, не дожидаясь, пока коллеги с ней поздороваются, начала:

— Ну что, дождались? Если наши всё-таки своё отстоят, здесь же всё совсем по-другому будет! Прямо чувствую – воздух другой станет! Свободой пахнет!

Фатима, которая в этот момент пыталась аккуратно вскрыть пачку печенья, замерла.

— Да что «по-другому», Дина? — она раздраженно дёрнула обёртку, и крошки рассыпались по столу. — Сахара в магазинах больше станет? Или очереди за колбасой рассосутся? Нам разве сейчас плохо живется? Снабжение у нас – дай бог каждому. Зарплату вовремя платят, школы строят, вон, детский сад новый в микрорайоне открыли. Благодать же! Что вам ещё надо?

Дина презрительно фыркнула и поставила локти на стол.

— Благодать? Ну, кому благодать, а кому и обида! А то, что у нас на всех «жирных» должностях «чужаки» сидят? — она выделила это слово голосом. — Бросили там свои берёзки, припёрлись сюда, да ещё и командуют здесь, жизни учат. Это, по-вашему, нормально? Мы что, сами не справимся?

Фатима спокойно пожала плечами, сметая крошки в ладонь.

— Ну, знаешь ли… Каждому по способностям. Кто на что учился, тот туда и сел. Какая разница, кто начальник, лишь бы человек был хороший да дело знал.

Но Дина её уже не слушала. Её несло, как горную реку в половодье. Её взгляд, обычно блуждающий и легкомысленный, вдруг зафиксировался на Тамаре, которая сидела в углу, стараясь слиться со стеной.

Дина начала приближаться. Она шла мелкими, почти кошачьими шагами, обходя столы. Тамара замерла, чувствуя, что сейчас и ей достанется.

— Вот наши люди, местные, и выходят на улицы, — продолжала Дина, подходя всё ближе. На её губах играла странная, злорадная улыбка, а глаза горели каким-то нездоровым, хищным блеском. — Выходят, чтобы восстановить справедливость. Понимаешь, Тамара? А потом… когда восстановят… Начнется такое!

Она остановилась почти вплотную к столу Тамары. Та подняла глаза и невольно отпрянула. Дина казалась ей… одержимой.

Дина наклонилась к лицу Тамары и вдруг запела. Голос её, обычно звонкий, стал чуть хриплым и зловещим, как в детских страшилках:

— Помнишь, как в считалочке? «Буду резать, буду бить… С кем останешься… служить?».

Тамара побледнела.

— Там вроде… «дружить» было? — неуверенно прошептала она.

Дина резко помотала головой.

— Не-а! Ты ко мне в друзья не набивайся.

Обстановку, которая накалилась до предела, внезапно разрядил сухой, властный кашель. Это была Зинаида Валерьевна – самая пожилая сотрудница, «мать» отдела.

— Слушай, Динка, — Зинаида Валерьевна медленно сняла очки в толстой роговой оправе и посмотрела на молодую женщину. — А ты кого это «чужаками» называешь? Меня, что ли?

Дина замерла, не ожидая отпора с этой стороны.

— А ничего, что я здесь родилась? — продолжала женщина, и голос её звучал твёрдо. — Так же, как и ты. Как твоя мать. Мои родители ещё при Хрущёве эти самые «берёзки», как ты выразилась, разменяли на степь бескрайнюю. Целину поднимали там, где, кроме ковыля да сусликов, ничего не росло. И подняли. Руки в кровь сбивали, в землянках жили, но подняли! Скольких людей потом этим хлебом накормили – и ваших, и наших. Они тоже, по-твоему, «чужаки»?

Дина молчала. Она всё ещё стояла у стола Тамары, но хищный блеск в её глазах немного поугас под суровым взглядом Зинаиды Валерьевны. Она фыркнула, поправила бусы и, не спеша, вернулась на своё место.

Но перед тем как сесть, Дина обернулась и бросила Тамаре через плечо:

— Но ты всё равно знай, Тамара… Когда «месяц из тумана» выйдет…

Она злобно усмехнулась, а потом добавила почти шёпотом:

— Я к тебе первая приду!

В кабинете воцарилась мертвая тишина. Слышно было только, как тикают настенные часы и где-то за окном надрывно гудит грузовик.

Тамара почувствовала, как по спине пробежал колючий холодок. Именно в этот момент ей стало по-настоящему страшно. Не просто неуютно, как бывало раньше, а жутко, до дрожи в коленях.

Она понимала: на одну такую Дину здесь – десять замечательных, душевных людей. Таких, как Фатима, которая всегда угостит лепешкой, или как Зинаида Валерьевна, которая всегда даст дельный совет. Но что, если эти десять превратятся в «молчаливое большинство»? Что, если они просто закроют двери своих домов, когда такие, как Дина, выйдут на улицы и пойдут по дворам творить свой «справедливый» самосуд?

От этой мысли Тамаре стало трудно дышать. Она посмотрела на свои руки – они дрожали. Мир, ещё вчера казавшийся таким добрым и понятным, рассыпался в пыль, оставляя её один на один с этой новой, звереющей от запаха «свободы» Диной.

И это было страшно…

Глава 6

— Как на работе?

Голос Али вырвал Тамару из оцепенения. Она сидела за кухонным столом, бездумно глядя, как пар поднимается над тарелкой с макаронами по-флотски. В голове всё ещё эхом отдавался хриплый голос Дины и её жуткая считалочка.

— А? Что? — Тамара моргнула, подняла взгляд на мужа.

— На работе, говорю, как дела? — Али улыбнулся, придвигая к себе поближе солонку. — Ты сегодня какая-то пришибленная. Опять нормы пересмотрели?

— Да так… — Тамара слегка улыбнулась и взяла вилку. — Болтают всякую ерунду.

Али не знал, «как там на работе» в их бюро, потому что сам уже полгода как не переступал порог родного комбината. У него была своя история. Полгода назад в их подразделение пришёл новый начальник – Дамир, человек с цепким взглядом и амбициями, которые не влезали ни в один кабинет. Дамиру сразу не понравилось, что Али пользуется в коллективе таким авторитетом, какой ему, начальнику, даже и не снился. Мужики шли к Али за советом, за правдой, а Дамир… Дамир хотел, чтобы шли к нему за приказом.

Медленно, методично, Дамир начал выживать Али. То премию срежет за «нарушение дисциплины», которого не было, то отчет заставит переделывать трижды. Али терпел-терпел, а потом плюнул, положил заявление на стол и ушел. Теперь он занимался тем, что в газетах клеймили «спекуляцией», а в народе называли единственным способом достать нормальные вещи — предпринимательством.

— А у тебя как дела на рынке? — спросила Тамара, чтобы сменить тему.

— На рынке сейчас ажиотаж небывалый, — Али с аппетитом принялся за ужин. — Все как с цепи сорвались. Слухи ходят один другого краше. Но, знаешь, народ в основном на подъёме. Все ждут, что эти перемены наконец-то приведут к чему-то лучшему.

Тамара отложила вилку.

— А как это – «к лучшему»? — она искренне не понимала. — Али, ну посмотри на нас. Мы что, плохо живём?

Али задумался, жуя хлеб.

— Так… или не так… Трудно сказать, Тома. Но люди говорят, что устали. Хотят, чтобы всё было по-честному.

Тамара посмотрела на Тимурку. Сын сосредоточенно вылавливал макаронины из тарелки, выстраивая из них на краю какой-то сложный инженерный объект. Он был сыт, обут, у него были любимые машинки и тёплая постель. Тамара поймала себя на мысли, что ей абсолютно не хочется никаких перемен.

Ей всё нравилось. Она была счастлива в этом их маленьком, уютном коконе. У неё есть муж, на плечо которого можно было опереться, есть прекрасный сын. Они ведь даже из комнаты в общежитии успели переехать в свою собственную двухкомнатную квартиру! Получили её буквально чудом, перед самым уходом Али с завода. Теперь вот сказали, что Тамара может переоформить документы на себя, раз она продолжает работать в структуре.

Одно лишь напрягало Тамару, не давая окончательно успокоиться – родители. Письмо, которое она отправила очень давно, осталось без ответа. Каждое утро, проходя мимо почтовых ящиков, она замедляла шаг, надеясь увидеть в щели желанный конверт. Но ящик был пуст.

«Неужели обида так сильна? — думала Тамара, глотая слёзы. — Неужели они не хотят видеть родную дочь и единственного внука?».

Тамара хотела написать ещё раз. Она не думала о гордости, не считала, кто кому больше должен. Она просто хотела восстановить эту тонкую ниточку связи. Но слова не шли. Каждый раз, когда она садилась за стол и нависала над чистым листом… она уже не знала, что писать.

А на работе тем временем обстановка накалялась. Работать стало почти невыносимо. Тамара совершенно не понимала, как это произошло: люди, с которыми она годами пила чай и делилась рецептами пирогов, вдруг в одночасье изменились.

Дина была не одна такая. Холодная волна отчуждения накрыла отдел. Раньше её звали «Тамарочка», «Томуся», «Томочка». Теперь же из всех углов летело сухое и официальное: «Одинцова». Тамара любила свою девичью фамилию. Она даже уговорила Али оставить её при замужестве. Но теперь её фамилия в устах коллег звучала так, будто её приправили желчью и злобой.

«Что я им сделала? — в отчаянии думала Тамара, сидя над ведомостью. — Неужели можно так возненавидеть человека просто за то, что он когда-то сюда приехал?».

Она была не одинока в этой негласной опале. Все, кого местные теперь всё чаще называли «чужаками», чувствовали то же самое. Границы пролегли прямо через письменные столы. Некоторые коллеги, осмелев от новостей из столицы, уже не стеснялись в выражениях.

— Скоро все домой поедете – в свою Москву!

Им было плевать, что ни Тамара, ни остальные «чужаки» к Москве не имели никакого отношения. Один приехал из Белоруссии тридцать лет назад, другая – с Урала. Кто-то был из Поволжья, кто-то из Харькова, а у кого-то вообще предки из Дрездена. Но для таких, как Дина, они все слились в одну безликую массу – категорию «нежелательных», которых нужно было вытеснить, выгнать, убрать.

Али, в отличие от жены, не переживал. Он вовсю осваивал свою новую «профессию». На рынке он быстро сообразил, что к чему. Удачно перепродав партию дефицитных электрочайников, он решил замахнуться на серьёзное дело.

Али собрал приличную сумму. Часть была их личными накоплениями, а часть — деньгами других рыночников, которые доверили ему закупку, зная его честность. Наличка жгла карман, но Али не боялся. Он уже нашёл человека – перевозчика.

— Надежный парень, по рекомендации, — уверенно говорил Али Тамаре. — У него свой «Камаз», дороги знает как свои пять пальцев. Дело закрутится, вот увидишь. За один рейс нормально заработаем. Купим тебе шубу!

Тамара смотрела на мужа и пыталась заразиться его уверенностью, но на душе было неспокойно. Мир вокруг них бурлил, как котёл, Али ввязывался в опасные игры с огромными деньгами, а на работе её ждала тихая ненависть некоторых коллег.

— Главное, чтобы всё обошлось, Али, — тихо говорила она, прижимаясь к его плечу.

— Обойдется, — ответил он, целуя её в макушку. — Скоро заживём, Тома! Совсем немного осталось, и ты сможешь со своего комбината уходить, нервы не мотать.

Тамара верила. Она хотела верить…

***

Однажды вечером Тамара вернулась домой совсем разбитая. Опять были стычки, опять косые взгляды. Она зашла на кухню, готовая выплеснуть всё накопившееся, надеясь на поддержку.

Но вдруг осеклась. Али сидел у окна. Лампа не горела. В полумраке его лицо казалось белым, как мел. Он даже не обернулся на её голос.

— Али? Что случилось? — Тамара похолодела.

Он медленно повернул голову. Глаза его были полны такой тоски и страха, что у Тамары подкосились ноги. Он посмотрел на жену, потом на Тимура, который схватил свою машинку, едва сняв обувь.

— Уезжать вам надо, — коротко и резко бросил он. Голос был как будто чужой, не его вовсе.

— Уезжать? — Тамара не верила своим ушам. — С ума сошел? Куда?

— Не знаю. Куда-нибудь подальше. К родителям своим езжай. Бери сына и завтра же... нет, сегодня.

— Но почему?! Али, ты же сам говорил, что всё наладится!

Али вдруг так ударил кулаком по столу, что старая фарфоровая сахарница подпрыгнула и жалобно звякнула крышкой.

— Я сказал: «Уезжай!» Чего тут непонятного?! — рявкнул он.

Тимурка испуганно вскрикнул и втянул голову в плечи. Тамара замерла. Она никогда, ни разу за все годы не видела мужа таким – злым, сорвавшимся, потерявшим контроль.

— Дорогой... что случилось? — прошептала она, подходя ближе и пытаясь коснуться его руки.

Али тяжело, со свистом выдохнул. Он залпом выпил остывший чай, вытер лоб рукавом.

— Сегодня вечером поезд, — уже спокойнее сказал он. — Соберешь самое необходимое. Денег дам, до родителей хватит. Побудешь у них месяц, может, два. Пока здесь всё не утрясется. Потом я позвоню. Вернёшься... А я пока тут дела порешаю.

Тамара покорно кивнула. Она поняла – спорить бесполезно. Она пошла в комнату собирать чемодан.

Али проводил её взглядом, отодвинул чашку и достал из-под стола бутылку водки. Он открыл её зубами и, не наливая в стопку, жадно отпил прямо из горла.

У него была причина напиться. Днём ему сообщили: фуру с товаром перехватили на трассе. Водителя нашли в кювете с проломленной головой — живой, но вряд ли заговорит скоро. А товара нет. И денег нет. Денег, которые ему доверили очень серьёзные люди. Люди, которые не принимают извинений и не верят в форс-мажоры.

Он смотрел в темноту окна и понимал: сегодня он отправляет самое дорогое, что у него есть, в неизвестность, чтобы попытаться спасти их жизни. А свою... свою он уже поставил на кон.

Глава 7

Вечерний вокзал жил своей обычной, суетливой жизнью. Тамара стояла на платформе, сжимая в одной руке ручку тяжелого чемодана, а в другой – ладошку Тимурчика.

Её сын был самым настоящим маленьким вихрем. Его так и тянуло к самому краю платформы, туда, где в полутьме поблёскивали стальные рельсы.

— Тимур, стой! — в десятый раз прикрикнула Тамара, дёргая его за руку. — Вот приедет поезд, тогда и пойдём. А сейчас стой смирно, а то дядя-милиционер заберет.

Тимурчик на секунду затих, округлив глаза, но уже через мгновение снова начал подпрыгивать, пытаясь вырваться. Тамара вздохнула. В голове, не переставая, крутились мысли об Али. Она чувствовала себя предательницей. Ну как можно было оставить его сейчас? Очевидно, что у него большие проблемы. А что она? Просто собрала чемодан и укатила.

«Правильно ли я поступила?» – этот вопрос сверлил мозг. Но Али был непреклонен: «Я разберусь с делами и заберу вас. Обещаю». Она знала своего мужа: если он что-то вбил себе в голову, спорить бесполезно. Если сказал «надо уехать», значит, ему действительно так проще решать проблемы, не оглядываясь на жену и ребёнка.

Но был ещё один страх. Её родители. Тамара не видела их много лет. Уехала против их воли. Письмо, которое она написала, осталось без ответа. А вдруг они её не простили? Приедет она сейчас с внуком, которого они в глаза не видели, а отец скажет: «Иди туда, откуда пришла». От этой мысли подташнивало сильнее, чем от запаха привокзальных беляшей.

От тяжелых раздумий Тамару отвлекло ощущение чьего-то внезапного появления. Рядом словно вырос незнакомый мужчина. Тамара рефлекторно прижала Тимурчика к себе. Мужчина был среднего роста, грузный, в чёрном спортивном костюме, который едва сходился на его круглом животе. Смуглое лицо, маленькая редкая бородка, похожая на козлиную, и бегающие, тревожные глаза. Он оглядывался по сторонам так, будто за ним гналась свора собак.

— Вы Тамара? — спросил он низким, хриплым голосом.

— Да, я... — Тамара испуганно попятилась, загораживая собой сына. — А в чем дело?

— Меня Баха зовут, — представился он, вытирая пот со лба широкой ладонью. — Поедем со мной! Быстро.

— Никуда я с вами не поеду! — Тамара выпрямилась, стараясь придать голосу твёрдости, хотя сердце внутри бешено колотилось. — У меня поезд через пятнадцать минут. Уходите, или я сейчас закричу!

Баха тяжело выдохнул и снова осмотрелся по сторонам.

— Али порезали, — сказал он почти шёпотом, наклонившись к самому её уху. — Он в больнице сейчас. Я вас хочу отвезти. К нему.

Мир вокруг Тамары на мгновение померк. Ноги стали ватными, в ушах зашумело.

— Боже... — прошептала она, хватаясь рукой за воздух. — Господи... Он жив?

— Жив. Жив... пока, — Баха поморщился, как от зубной боли. — Но там всё очень плохо, Тамара. Поехали. А то... можем не успеть.

Тамара больше не задавала вопросов. У неё не было на это сил. Она подхватила Тимурчика, взяла свой чемодан, и побежала вслед за быстро идущим Бахой. Маленький Тимур, напуганный резкой переменой маминого настроения, начал капризничать, но Тамара буквально волокла его за собой, не замечая ничего вокруг. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Только бы выжил! Только бы успеть!».

Они выскочили на привокзальную площадь. Баха подбежал к старой «Ниве», припаркованной прямо под знаком «Остановка запрещена». Машина была пыльная, со следами ржавчины на крыльях, но завелась с первого оборота.

Они рванули с места. Ехать до центральной больницы минут десять. Но для Тамары это время превратилось в вечность. Она сидела на переднем сиденье, вцепившись в ручку двери. Тимурчик сзади притих и во все глаза смотрел в окно на мелькающие огни города. Он явно не понимал, что происходит. Ещё пять минут назад мама обещала ему «чух-чух» и железную дорогу, а теперь они мчат на дребезжащей машине с незнакомым дядей, который жутко пахнет табаком.

Перед глазами Тамары проносилась вся их жизнь с Али. Вот она впервые видит его в университетском коридоре. Он тогда был в ослепительно белой рубашке, которая висела на нем, как на вешалке. Худющий – кожа да кости, одни глаза горят. Это уже потом она его откормила до пухлых щёк и небольшого, солидного животика.

Вспомнила, как знакомила его с родителями. А потом – знакомство с его роднёй. И, конечно, Тимурчик – их главный подарок друг другу. Самый драгоценный.

— Как это случилось? — выдавила она из себя, глядя на Баху.

Тот вёл машину как сумасшедший. Он игнорировал красные светофоры, вылетал на встречную полосу, заставляя машины истерично сигналить.

— Да там... Долго рассказывать, — коротко бросил Баха, не отрывая взгляда от дороги. — Я его у гаражей подобрал. Сам в больницу привёз. Врачи сразу в операционную утащили... Он сказал: «Баха, езжай за ней»… Я друг его. С детства дружили.

Друг. Баха. Тамара никогда не слышала этого имени от мужа, но сейчас ей было всё равно.

Когда машина с визгом тормозов замерла у входа в больницу, Баха первым выскочил из салона. Тамара, едва переводя дух, вытащила сына. Они вбежали в больницу.

Баха увидел кого-то в конце коридора и бросился туда. Это был пожилой врач в помятом зелёном халате, он только что вышел из-за тяжёлых двойных дверей операционной. Тамара едва успевала за Бахой, волоча за собой Тимурчика, который уже начал всхлипывать от усталости и страха.

Она подбежала как раз в тот момент, когда Баха что-то спрашивал у доктора. Врач не ответил сразу. Он медленно снял маску, устало потёр переносицу и просто развел руками. Он посмотрел на Баху, потом перевёл взгляд на бледную, задыхающуюся женщину с ребёнком.

Врач ничего не сказал. Он просто медленно покачал головой из стороны в сторону.

В этот момент мир для Тамары окончательно раскололся. Она не слышала слов сочувствия, не слышала плача Тимурчика, не чувствовала, как Баха подхватил её под локоть, не давая упасть. Она всё прочитала в глазах доктора. Там была пустота и тишина.

Али больше не было. Жизнь «до» закончилась на этом грязном больничном кафеле, а жизнь «после»... Тамара ещё не знала, сможет ли она вообще дышать в этой новой жизни. Она просто стояла, глядя в одну точку.

***

— Мама, мамочка! Ну не надо, мамочка! — маленький Тимур тянул Тамару за подол платья, из глаз его катились слёзы.

Тамара забилась в узкий простенок между крыльцом больницы и кустами сирени. Её трясло.

Тимур никогда не видел мать такой. Она выла, зажав рот ладонью, чтобы наружу не прорывались хриплые, страшные звуки. Она не могла поверить. Ещё утром она обнимала своего мужа Али... И вот теперь его нет.

Из дверей больницы вышел Баха. Он то и дело поглядывал на свои массивные наручные часы, нервно постукивая пальцем по стеклу. Увидев Тамару, он тяжело вздохнул, выждал минуту, пока очередной приступ её рыданий немного утих, и подошёл вплотную.

— Всё, Тамара, хватит. Соберись, — голос его был сухим. — Нам нужно ехать. Сейчас же.

— Куда? — Тамара подняла на него покрасневшие глаза. — Зачем?

— Али так просил, — перебил её Баха, снова глянув на часы. — Когда я его в машину грузил, он ещё в сознании был. Сказал: «Баха, если не выкарабкаюсь, забери их. Увези в безопасное место. Хоть на месяц, хоть на два». Он знал, что так будет.

— Я никуда не поеду, — отвечала Тамара твёрдо. — Я должна предать его земле.

Баха вдруг резко шагнул вперед, схватил её за плечи и слегка встряхнул её.

— Послушай ты! — почти прорычал он. — Неужели ты не понимаешь? Они убили Али, но деньги-то свои не вернули! Думаешь, они просто скажут: «Ой, извините, должник помер, забудьте»? Чёрта с два! Ты – следующая! Они придут за тобой, чтобы выбить из тебя всё до копейки.

Он замолчал на секунду, тяжело дыша, и многозначительно кивнул в сторону скамейки, где, сжавшись в комок, сидел и тихо всхлипывал Тимурчик.

— Если они убьют тебя, с кем останется пацан? О нём ты подумала?

Тамара посмотрела на сына. Тимур выглядел таким маленьким и беззащитным в этой огромной ночной пустоте. Страх за себя внезапно сменился страхом за ребенка.

— Я позвонил родителям Али, — уже спокойнее продолжал Баха. — Я всё им объяснил. Они уже в пути. Они похоронят сына как положено. И заберут внука к себе. Побудет у них, пока ты спрячешься, и я всё улажу. Всё будет хорошо, Тамара. Но сейчас ты должна делать то, что я говорю!

Последнюю фразу он уже почти кричал. Тамара вздрогнула. Она посмотрела на Баху – этого странного, грузного мужчину, которого видела первый раз в жизни, и вдруг поняла, что у неё нет другого выбора. Она ему поверила. Просто потому, что больше верить было некому.

Они вернулись в больницу. В коридоре было пусто, только за стойкой регистратуры дремала полная медсестра в накрахмаленном колпаке. Баха аккуратно усадил Тимура на жёсткое дерматиновое кресло рядом с окошком.

Тамара опустилась перед сыном на корточки, взяла его крошечные ладошки в свои. Ей хотелось забрать его, бежать куда угодно, только не оставлять его здесь, среди этих белых стен. Но она заставила себя улыбнуться - печальной, измученной улыбкой.

— Тимур, зайчик, послушай меня внимательно, — начала она, вытирая слёзы. — Маме нужно... уехать по делам. На чуть-чуть. Сейчас приедут бабушка с дедушкой.

Тимур молча кивнул, его глаза были полны недетской печали.

— Ты побудешь у них. Бабушка испечёт твой любимый пирог. А дедушка... дедушка обязательно купит самую большую, сочную дыню. Ты же любишь? А маме... маме нужно очень срочно съездить в одно место. Я скоро приеду за тобой, обещаю.

Мальчик продолжал кивать, но в его взгляде была такая мольба, что у Тамары слёзы наворачивались всё больше. «Не оставляй меня!» — кричали его глаза. Но он молчал, по-мужски сжимая губы.

— Пошли, — коротко бросил Баха, тронув ее за плечо. — Родители Али скоро будут здесь, я договорился с медсестрой, она присмотрит. Нам нельзя медлить.

Они пошли по длинному коридору к выходу. Тамара шла, как во сне, то и дело оглядываясь назад. Там, в конце светлого туннеля, на огромном кресле сидел маленький мальчик. Он казался совсем крошечным на фоне высокой стойки регистратуры. Один. Совсем один в этом мире, где только что не стало его отца.

Когда они вышли на улицу, старая «Нива» ждала их у крыльца.

— Садись назад, — скомандовал Баха.

Тамара залезла в машину. Как только дверь захлопнулась, Баха рванул с места.

Машина быстро набирала скорость, унося Тамару прочь из города. Она смотрела в окно на удаляющиеся огни больницы, пока они не превратились в крошечные точки и не исчезли совсем в непроглядной ночной темноте.

Глава 8

— Я оставила его одного... — бормотала Тамара, едва шевеля губами.

Тревога и отчаяние немного развеялись, и она вдруг увидела всё произошедшее будто со стороны: недружелюбный город, ночная больница, мужа больше нет, а её маленький, беззащитный сын сидит там, на этом жёстком кресле рядом с регистратурой. Совсем один. В голове вспыхнула картинка: Тимурчик тянет к ней руки, а она уходит в темноту. Сердце сжалось. В глазах потемнело.

— А? Что ты там шепчешь? — Баха покосился на неё, перекрикивая рёв двигателя. — Не слышу ни черта.

— Я говорю – я ребёнка там оставила! Одного! — Тамара сорвалась на крик, и слёзы снова брызнули из глаз. — Что я за мать такая?

— Эй, эй, полегче на поворотах! — Баха нервно дёрнул рулём, объезжая очередную яму. — Я же тебе сказал: я позвонил родителям Али. Они его заберут. Может, уже обнимают вовсю. Там дед, он внука в обиду не даст. Не нагнетай, и так тошно.

— А если... если эти люди придут к ним? — Тамара вцепилась в сиденье. — Если они узнают, что сын Али у них? Им ведь тоже угрожает опасность?

Баха усмехнулся и нервно качнул головой.

— Ой, Тамара, не первый год здесь живёшь, вроде. А всё как вчера приехала. Так и не поняла наших устоев? Мы стариков не трогаем. Это закон. Кто на стариков руку поднимет – тот не человек. А таких здесь не жалуют. Так что сиди ровно, никто их пальцем не тронет.

— Вы правы, — ответила Тамара, всхлипывая и вытирая лицо рукавом. — Я ничего не поняла. И не пойму, наверное, никогда. Потому меня здесь все и называют «чужачкой». Столько лет прошло, а я до сих пор как за витриной...

Баха на мгновение замолчал. Его лицо в свете фар встречных машин казалось высеченным из камня, но в глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Я тебе одну тайну открою сейчас, слушай внимательно, — заговорил он серьёзным тоном. — Ты можешь здесь делать что угодно: замуж за местного выйти, ребенка ему родить, на языке нашем шпарить так, что аксакалы заслушаются. Можешь традиции все выучить, веру принять, платок по самые брови повязать... А за глаза тебя всё равно будут называть «чужачкой». И сына твоего, отпрыска, тоже. Это Восток, Тамара, а Восток – дело тонкое, как в том кино говорили. Здесь кровь решает, а не штамп в паспорте.

Тамара слушала его, и каждое слово Бахи падало в её душу тяжёлым камнем. И вдруг её глаза будто открылись.

Всё это время её держал здесь только Али. Он был её мостом, её переводчиком, защитой от этого огромного, непонятного и холодного мира, который лишь притворялся гостеприимным. Теперь мост рухнул. Ниточка оборвалась. Она поняла, что больше её здесь не держит ровным счётом ничего.

«Как только всё это закончится... как только я выберусь из этой ямы... я заберу Тимура и уеду навсегда», — подумала она, и эта мысль была твёрдой, как стальной клинок. Она уедет туда, где её имя не будет звучать странно, где её не будут оценивать по знанию языка и чужих обычаев.

— Ладно, философский час окончен, — голос Бахи вырвал её из раздумий. — Сейчас заскочим в одно место на выезде, человека подберём.

Он резко крутанул руль, и «Нива», взвизгнув шинами, свернула с трассы в сторону редких, дрожащих огоньков справа. Это был посёлок – один из тех безликих пригородов, что облепили их город.

Баха проехал до самого центра, к небольшому пятачку, где стояла старая, ещё советских времен, автобусная остановка. Она была сложена из серых бетонных плит, на одной из которых красовался массивный гипсовый барельеф: могучий рабочий в кепке держит над головой молот, а рядом с ним – статная женщина с серпом. Символы уходящей эпохи выглядели в ночном свете как призраки, доживающие свои последние дни в ожидании бульдозера.

За остановкой, пытаясь укрыться от пронизывающего ветра, стояла хрупкая женщина. На вид она была ровесницей Тамары или чуть младше, в простенькой куртке и теплом платке, повязанном на деревенский манер. Она стояла, дрожа от холода и прижимая к груди небольшую сумку.

Баха притормозил и коротко посигналил.

— Чего стоишь, мёрзнешь? Прыгай на переднее сиденье! — крикнул он, открывая дверь.

Женщина, расплывшись в благодарной улыбке, быстро запрыгнула в салон.

— Не передумала? — спросил Баха, прищурившись и глядя на неё в упор.

Она лишь молча и часто замотала головой, поудобнее устраиваясь в кресле.

— Ну и правильно, — Баха удовлетворённо кивнул. — Всё равно в вашем Степняке работы нет, только пыль глотать. А так хоть копеечку подобьёшь, ребёнка в школу отправишь на следующий год.

Женщина снова кивнула. Она не произнесла ни звука. Тамаре на мгновение даже показалось, что незнакомка немая или просто слишком напугана. Баха поймал любопытный взгляд Тамары в зеркале заднего вида.

— Знакомая моя, из Степняка, — пояснил он, трогаясь с места. — На заработки едет. С нами по пути, так чего пустому месту пропадать?

Тамара кивнула. Присутствие ещё одной женщины в машине немного разрядило обстановку. Паника внутри чуть утихла – всё-таки втроем ехать спокойнее, чем с одним Бахой.

— Всё, дамы, теперь едем без остановок! — объявил Баха, выезжая на трассу. — Сейчас там дальше магазин будет круглосуточный, «У Петровича». Если кому приспичит чебурек съесть или лимонадом заправиться – говорите сразу. А потом – только вперед, до самого упора.

Женщины промолчали, лишь синхронно кивнули. В салоне воцарилась тяжёлая тишина. Каждый думал о своём. Баха – о деньгах и долгах, Тамара – о сыне и далёком доме, а молчаливая женщина – о новых тетрадках для ребёнка, ради которых она готова была ехать в неизвестность с угрюмым мужчиной на дребезжащей машине. «Нива» неслась сквозь ночь, разрезая фарами густой туман, стелющийся над дорогой.

***

Дорога за городом превратилась в сплошное испытание для позвоночника. «Нива» подпрыгивала на ухабах, как безумная табуретка, а монотонный гул трансмиссии и ритмичное пощёлкивание какой-то разболтанной детали действовали гипнотически. Тамара, выжатая до капли последними часами, прислонилась лбом к холодному стеклу. Усталость навалилась резко, и она сама не заметила, как провалилась в тяжёлый сон.

Ей снился Али. Они стояли в каком-то саду, под старым абрикосом, и он почему-то пытался зажечь спичку, но ветер постоянно её гасил. Али улыбался своей широкой, доброй улыбкой и говорил: «Тома, закрой окно, просквозит же».

Она вздрогнула и открыла глаза. В машине действительно было холодно – по ногам гулял ледяной сквозняк. Тамара поёжилась и увидела, что Баха приоткрыл форточку. В салон врывался свист ветра и едкий, горький дым дешёвых сигарет. Баха курил, щурясь от дыма, и одной рукой уверенно держал руль, насвистывая под нос какой-то незатейливый мотив.

Тамара съёжилась в комок на заднем сиденье, пытаясь вернуть остатки сна, но он ушел безвозвратно. Она посмотрела на девушку на переднем сиденье. Та сидела абсолютно неподвижно, ровно в той же позе, в которой залезла в машину ранее. Она смотрела прямо перед собой в темноту, и в тусклом свете её лицо казалось восковой маской.

— А вашу знакомую... как зовут? — спросила Тамара, просто чтобы разрушить эту давящую тишину.

Баха неожиданно громко расхохотался, стряхивая пепел прямо в форточку.

— Слышь, знакомая, тебя как зовут? — он весело толкнул женщину локтем в плечо. — Гульчатай? Наташа? Или, может, у тебя есть какое-нибудь экзотическое имя типа Изольды?

Женщина даже не вздрогнула от толчка. Она лишь едва заметно повернула голову к Бахе и что-то тихо буркнула. Тот снова усмехнулся и повернулся к Тамаре:

— Лилия её зовут. Лилька. Ей, кстати, тоже пришлось пацана своего оставить бабке. Почти как у тебя история, один в один. Только она своей матери оставила, родной.

Баха вдруг замолчал, его весёлость испарилась, уступив место какой-то деловитой задумчивости. Он бросил окурок в окно и спросил, не оборачиваясь:

— А твои родители, кстати, где?

— Они далеко, — ответила Тамара, и в горле снова запершило. — Очень далеко.

— Это хорошо, — Баха кивнул, резко крутанув руль, чтобы объехать внезапно возникшую посреди дороги яму, похожую на воронку. — Очень даже хорошо.

Тамара поймала его взгляд в зеркале заднего вида – быстрый, колючий, оценивающий. Ей стало не по себе.

— В каком смысле «хорошо»? — подозрительно спросила она.

— Да в прямом! — Баха прибавил газу, и «Нива» завыла ещё надрывнее. — В том смысле, что есть куда ехать, если здесь совсем жарко станет. Пути отхода, так сказать, подготовлены.

— А что, должно что-то начаться? — Тамара подалась вперёд, вцепившись пальцами в спинку переднего сиденья.

— Да брось ты, Тамара! Как будто сама не видишь, что вокруг творится, — он раздражённо дёрнул плечом. — Скоро здесь всё вообще по-другому будет. Совсем скоро. Твоих соплеменников ждёт «Чемодан – вокзал – Самара». А моих... моих ждёт свобода и настоящая независимость! Наконец-то заживём по-своему.

— Независимость от кого? — Тамара искренне не понимала этого внезапного пафоса.

— Как от кого? — Баха даже будто обиделся. — От «старшего брата»! Хватит, под присмотром походили, поклоны побили. Мы уже выросли, окрепли, пора и дальше двигаться. Самим. Самостоятельно. Это как дети, понимаешь? Когда вырастают, они от родителей съезжают, свои порядки в доме наводят. Вот так и мы сейчас. У вас – своя дорога, у нас – своя. Пора разбегаться.

— А как же люди? — тихо спросила Тамара, глядя на его затылок. — Те, кто здесь родился? Кто строил эти города, заводы? Кто поверил, что это общий дом? Кто, в конце концов, приехал сюда по распределению и остался навсегда?

— Я же говорю: «Чемодан – вокзал...», — Баха заржал неприятным, издевательским смехом, от которого у Тамары пошли мурашки по коже. — А кто не хочет уезжать – бога ради, пусть остаются. Нам прислуга тоже нужна. Не всем же в директорах и начальниках ходить, кто-то должен и дворы мести, и чай подносить.

Тамара почувствовала, как внутри неё закипает холодная ярость, перемешанная с брезгливостью. Она посмотрела на Лилию. Та сидела всё так же неподвижно, но её брови были плотно сдвинуты к переносице.

— Лилия, а вы? — обратилась к ней Тамара. — Вы тоже уедете? Ну... если всё будет так, как Баха говорит? Если начнутся эти разделения?

Лилия медленно подняла глаза и посмотрела на Тамару через зеркало. В её взгляде не было ни фанатизма Бахи, ни страха Тамары. Только бесконечная, выжженная солнцем усталость.

— Мне некуда ехать, — ответила она хриплым голосом. Это были её первые слова за всю поездку. — У меня там никого нет. А если и есть…, то вряд ли они меня ждут с распростёртыми объятиями. Мне ребёнка кормить надо. А кто там будет главным – мне всё равно. Лишь бы платили.

Она снова отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен.

Дальше ехали молча. Баха больше не шутил и не свистел, он сосредоточенно вёл машину, вглядываясь в серую ленту асфальта. Тамара сидела, прислонившись к спинке, и слова Бахи про «прислугу» и «чемоданы» крутились в её голове, как заезженная пластинка. Она смотрела на свои руки и понимала: Али больше нет, и эта земля, которую она пыталась полюбить, внезапно ощетинилась против неё штыками чужих амбиций.

Ритмичная тряска снова начала делать своё дело. Глаза Тамары стали слипаться. Последнее, что она запомнила перед тем, как окончательно провалиться в забытье – это красную точку сигареты Бахи, отражавшуюся в лобовом стекле, как маленький злой глаз неведомого зверя, следящего за ними из темноты. Она снова уснула, надеясь, что когда проснется, этот кошмар окажется просто дурным сном. Но «Нива» упрямо везла её дальше, в страшную и чужую неизвестность.

Глава 9

— Вставайте! Барышни, подъём! Гюльчатай, открывай личико, приехали! — хрипловатый, прокуренный голос Бахи ворвался в сознание Тамары, как ведро ледяной воды.

Она вздрогнула, больно ударившись затылком о стекло, и часто-часто заморгала. Сон улетучился мгновенно, оставив после себя лишь тяжесть в веках. Тамара огляделась и не сразу поняла, где они находятся.

«Нива» стояла на обочине разбитой просёлочной дороги перед странным строением. Это было длинное здание без крыши. Стены из серого кирпича сиротливо торчали в небо, а вокруг раскинулась голая степь, серая и неприветливая в предрассветных сумерках.

Чуть поодаль виднелось несколько домишек, построенных буквально из чего попало: в ход шли и обломки самана, и старые доски, и листы ржавого железа, придавленные сверху крупными камнями. Никаких заборов, никаких аккуратных огородиков или палисадников, которые Тамара видела в своей деревне ещё в детстве. Просто избушки, брошенные посреди пустоты. Всё это поселение жалось к подножию огромного пологого холма – здесь их называли сопками.

Начинались те самые предрассветные часы, когда земля кажется особенно холодной, а тьма – непроницаемой. Тамару пробил озноб.

— А вот и наш «универмаг», — сказал Баха, с наслаждением потягиваясь и выходя из машины. Он тут же чиркнул спичкой, прикуривая очередную сигарету. — Сходить в туалет, купить что надо – и снова в путь. Нечего рассиживаться.

Лилия, сидевшая впереди, тоже зашевелилась. Она медленно открыла дверь, и в салон ворвался колючий воздух степи.

— Далеко ещё? — тихо спросила она, поправляя платок.

— Да нет, — Баха выпустил струю дыма. — Ещё час, не больше. Если колёса не растеряем по этим канавам.

Тамара выбралась из машины, чувствуя, как затекли ноги. Она оглядела странное здание с маленькими бойничными окнами, которое Баха уверенно назвал магазином. Оно примыкало к той самой коробке без крыши.

— Баха, а где здесь... ну, туалет? Внутри? – спросила она, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

Баха замер с сигаретой в зубах, а потом рассмеялся так громко, что где-то в посёлке надрывно залаяла собака.

— «Внутри»! — передразнил он её, вытирая выступившие слёзы. — Слыхала, Лилька? «Внутри»!

Лилия тоже коротко и сухо рассмеялась. Это был первый раз за всю дорогу, когда она проявила хоть какие-то эмоции, и этот смех звучал несколько странно, и даже пугающе.

— Здесь степь, родная, — Баха махнул рукой в сторону бескрайнего горизонта. — Здесь везде туалет, где хочешь, там и делай свои дела. Вон, за магазин зайди и не стесняйся. Степи на всех хватит.

Тамара покраснела и быстро пошла в указанном направлении. Она вдруг остро почувствовала, как мало знает о жизни за пределами своего уютного городка с его пятиэтажками, асфальтированными тротуарами и общественными туалетами. Оказалось, что огромная часть страны живёт вот так – в голой степи, где быт упрощён до предела, а советская власть, кажется, отметилась только вот этой недостроенной стеной без крыши.

— Давайте-давайте! Чего стоим, время – деньги! — прикрикнул на них Баха. Он уже вовсю гремел в багажнике «Нивы», вытаскивая замасленную канистру. — Нам надо добраться до места, пока совсем не рассвело. Лишние глаза на дороге нам ни к чему.

— К чему такая спешка? — не удержалась любопытная Тамара, возвращаясь из-за угла. — Мы же ничего незаконного не везем.

— Меньше вопросов – крепче спишь, – рявкнул Баха, и его дружелюбный тон моментально испарился. Он начал через воронку заливать бензин в бак, и резкий запах горючего перебил все остальные запахи. — Идите уже в лавку, берите себе жратву. Живее! Можете там посидеть, чай попить.

Женщины зашли внутрь. За тяжелой деревянной дверью оказался узкий, тускло освещённый коридор, пахнущий сыростью и старым тряпьём. Но стоило им толкнуть вторую дверь, как они попали в центральную комнату. Это было странное место: наполовину жилая комната, наполовину магазин. В центре стоял массивный самодельный прилавок, сколоченный из грубых досок. За помутневшим стеклом витрины теснились товары: банки со сгущёнкой, пирамидки из хозяйственного мыла, пачки чая со слоном и сигареты «Прима».

На прилавке стояли несколько больших пластиковых мисок, аккуратно накрытых чистыми полотенцами. От них шёл такой божественный, аппетитный запах свежего жареного теста, что у Тамары непроизвольно потекли слюнки.

И тут, словно по волшебству, из-за занавески, отделявшей торговый зал от жилой части, появилась женщина. Ей было на вид лет пятьдесят. Лицо помятое, глаза заспанные – видно было, что её поднял с постели шум мотора. Но, увидев покупателей, она тут же взбодрилась, поправила на плечах серую шаль и расплылась в профессиональной улыбке.

– И кого это в нашу глушь занесло в такую рань?! – вместо приветствия громко спросила она.

Тамара удивлённо моргнула. Женщина была типично славянской внешности – светловолосая, круглолицая, но говорила она с таким густым, гортанным акцентом, словно русский язык был для неё иностранным, выученным когда-то давным-давно.

— Доброе утро. Нам бы перекусить чего-нибудь, – сказала Тамара, украдкой разглядывая продавщицу.

— А давайте я вам чай сделаю! Настоящий, крепкий! — предложила та, уже хлопоча у плитки в углу. — Сейчас мигом закипит. С пирожками домашними. А? Мужчины-то ваши где?

— Мы одни, с водителем, — вставила Лилия.

— Ну, давайте чай, — согласилась Тамара. Голод внезапно скрутил желудок так, что стало трудно дышать. — А пирожки с чем?

Продавщица начала с гордостью демонстрировать товар, поочередно приподнимая полотенца над мисками.

— Эти вот с картошкой, ещё тепленькие, — она подмигнула. — Эти с ливером, для сытости. А вот тут сладкие, с повидлом, – я вчера вечером только напекла. На ночь глядя. А вот здесь – беляши! Сочные, мясо настоящее, не соя какая-нибудь.

Тамара посмотрела на золотистые бока пирожков и поняла, что готова съесть всё вместе с мисками.

— Мне, пожалуйста, с картошкой... один, — она замялась, глядя на размер пирожка, — а лучше два! И чаю побольше.

– А мне с ливером один и один с повидлом, — добавила Лилия, доставая из кармана смятые рубли.

В тесной комнатке стало уютно и почти по-домашнему. Тихий гул закипающего чайника и запах домашней еды на мгновение заставили Тамару забыть о том, что она находится в глухой степи, в машине с подозрительным водителем, и едет навстречу полной неизвестности. Она взяла в руки теплый пирожок и почувствовала, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается.

Продавщица тем временем уже несла старый, повидавший виды электрический чайник. Тот урчал, пыхтел, наполняя комнатку густым паром, от которого на окнах тут же выступили крупные капли. Тамара наблюдала, как женщина ловко расставляет на прилавке две щербатые пиалы.

— А вы… я так поняла… говорите на местном? — Тамара не удержалась и смущенно спросила. Её всё ещё поражал этот диссонанс: лицо как у тёти Маши из соседнего подъезда, а речь – как у аксакала в далёком ауле.

Продавщица ухмыльнулась, обнажив золотую коронку, которая блеснула в тусклом свете лампочки.

— Здесь все говорят, милочка. И вы скоро заговорите, — она хохотнула, обдавая Тамару запахом крепкого чая. — Куда вы денетесь? Степь, она такая… Она лишнее быстро отсеивает. Потому здесь все так говорят. Это вам не город, где можно всю жизнь в одном квартале просидеть и ни слова не выучить. Здесь сосед соседа должен понимать, иначе зиму не пережить.

— Но… — вежливо возразила Тамара, — мы здесь ненадолго. Дела закончим и назад.

— Все так говорят, — продавщица продолжала тихонько посмеиваться, вытирая руки о фартук. В ее смехе не было злобы, скорее какая-то житейская мудрость человека, который видел слишком много «временных». — Вы дальше-то куда? На точку?

Тамара неопределенно пожала плечами — она и сама толком не знала названия конечного пункта. А вот Лилия, до этого сосредоточенно жевавшая пирожок, вдруг кивнула.

— Да, вроде бы на точку, — ответила она неуверенно.

— Понятно. Бесплатная рабсила для деда Онгара? — женщина зашлась в коротком, лающем смехе. — Ну, удачи вам. Они с бабкой, поди, уже устали своих коров доить.

— Нет, не бесплатная, — Лилия упрямо мотнула годовой. — Бесплатно разве кто поедет в такую даль? Договор есть. А мне ещё ребёнка кормить надо, мне за красивые глаза хлеб в магазине не дадут.

Продавщица вдруг перестала смеяться. Она посмотрела на Лилию долгим, тяжёлым взглядом, в котором проскользнуло что-то похожее на жалость.

— Ну, блажен, кто верует, — тихо сказала она и отвернулась к чайнику. — Вам, кстати, с молоком чай? У нас без молока – это и не чай вовсе. Все с молоком пьют.

Она разлила дымящийся напиток по пиалам. Чай был почти белым от жирного молока, с капельками масла на поверхности. Тамара, привыкшая к чёрному, без молока, сначала поморщилась, но решила не привередничать.

И, как оказалось, не зря. Они ели горячие пирожки, обжигаясь и дуя на пальцы, запивали их этим странным, солоноватым и невероятно сытным чаем. Тамаре казалось, что ничего вкуснее она в своей жизни не пробовала. Тесто таяло во рту, картофельная начинка с жареным луком согревала изнутри, а ливер у Лилии пах так заманчиво, что они даже обменялись половинками. На мгновение все страхи и слова Бахи о «чемоданах и вокзалах» отступили, вытесненные простым человеческим теплом и сытостью.

Наконец, женщины перекусили. Тамара расплатилась, они тепло попрощались с продавщицей, поблагодарив ее за гостеприимство.

— Счастливо вам, — бросила им вслед женщина, уже задёргивая занавеску своей каморки.

Когда дверь за ними закрылась, продавщица на мгновение замерла. Она быстро, привычным движением перекрестила воздух в сторону выхода, а затем одними губами прочитала короткую молитву, глядя в тёмное окно.

Женщина знала то, чего эти две городские даже не могли себе вообразить.

***

Когда Тамара и Лилия вышли на улицу, их обеих накрыла самая настоящая паника. Машины, на которой их привёз Баха, не было. Его ветхая «Нива» словно растворилась в сером тумане вместе со своим водителем.

Вместо «Нивы» у магазина теперь стояла старая, побитая жизнью, синяя «копейка». Кузов ее местами был проеден ржавчиной, а одно крыло держалось буквально на честном слове и проволоке. Из машины не спеша вышел парень. Он был достаточно молод, но на редкость грузен и крупен. У него было большое, идеально круглое и гладко выбритое лицо, на котором странно смотрелись невероятно тяжёлые, мясистые веки, из-за которых взгляд казался сонным и в то же время хищным.

— Баху ищете? — гулким басом спросил он, глядя, как женщины в ужасе озираются по сторонам. Тамара уже готова была закричать.

— Да! Где он?! Куда он делся?! — растерялась она.

— Да успокойтесь вы, чего расшумелись? — парень лениво почесал затылок. — Дальше я вас повезу. У Бахи дела в городе, он развернулся и уехал.

— Как уехал? А вещи наши? А мы? — Лилия шагнула вперед, сжимая кулаки.

— Вещи ваши я в «копейку» перекинул, не переживайте. Баха всё равно дальше дорогу не знает. Там в степи такие солончаки пошли - он бы через пять минут зарылся. А моя ласточка везде пройдет.

— Но он же… приедет? — с надеждой в голосе спросила Лилия. — Он же обещал нас забрать потом.

— Да-да. Конечно. Приедет. Потом приедет, когда время придёт, — парень ухмыльнулся, и эта ухмылка Тамаре совсем не понравилась. — Сейчас же садитесь в машину. Ехать надо. Быстрее, пока солнце не встало, а то жара накроет – закипим.

— А вас как зовут? — спросила Тамара, стараясь унять дрожь в руках.

— Даник меня зовут, — ответил парень, уже усаживаясь на продавленное водительское сиденье. — Ну, чего встали?

— Вам Баха всё рассказал? Про меня? — Тамара всё еще не решалась подойти к «копейке».