Read the book: «Остаток ночи в её бокале»

Автор о себе

Светящиеся точки звезд прожгли черноту неба, и новорожденные души прорвались в эту жизнь. Вместе с ними в ту зимнюю полночь вошла в этот мир и я. Старенькая уборщица закрыла форточку замоскворецкого роддома и сказала:

– Морозища-то какой, с праздничком вас со святым-то, сегодня ж божий день «Нечаянная радость»…

Наступило 22 декабря, наша планета переместилась под созвездие Кассиопеи.

Говорят, что младенцы не понимают человеческую речь, и видят все вверх тормашками. Неправда. Я все видела нормально, а не кувырком. И даже что-то понимала. Одного лишь не могла понять – того, что в жизни мне придется круто и солоно, но орала во всю глотку, видимо предчувствуя что-то.

Верно, что писателями становятся люди со сложными судьбами. В моей третьей книге «Не грусти, гад ползучий» есть автобиографическое эссе, в котором я упомянула о некоторых своих злосчастиях, хотя писала, в основном, о светлых моментах своей жизни. Уже в зрелом возрасте поняла – чтобы быть счастливой, не надо желать себе легкой судьбы…

Я росла в годы застоя. После окончания школы работала секретарем-машинисткой в Мингазпроме, и как-то раз, «подшивая» газеты, увидела в одной из них объявление о конкурсе на лучший короткий рассказ. Я с детства пописывала коротенькие новеллы о забавных житейских случаях. И вот я их все перепечатала и послала прямо с работы через «отдел экспедиции», чтобы вернее дошли. И очень удивилась, получив вызов в Литературный институт – ведь новеллы-то я посылала вовсе не туда, а в газету. Как все это в Литинститут попало, до сих пор для меня загадка. Но с той поры я поверила в существование прекрасных бескорыстных людей, которые потом не раз встречались на моем пути, храни их Бог. С того дня судьба моя резко развернулась в сторону творчества. Моим окружением стали писатели, художники, артисты, музыканты. Я стала ходить в театр, который рядом с институтом. Мой первый рассказ был напечатан в журнале «Знамя» – он находился тоже рядом с институтом. Я училась на семинаре прозы, много писала. Моя первая книга вышла в самом крупном тогда в стране издательстве «Советский писатель», это было чудо, ведь молодых в те годы почти не печатали. Книга называлась «Белая ласточка», это был довольно большой сборник рассказов и повестей, и я взяла себе псевдоним Ольга Астахова, твердо веруя в магию слова. Решила, что такой псевдоним принесет удачу, за нее я получила премию Лучшая книга года. Но удача оказалась недолгой. В те времена у меня появились новые знакомые, и я узнала много интересного об их жизни. О себе я ничего никогда не рассказывала, так как была чрезмерно застенчива.

Со второй книги я решила стать самой собой, Ольгой Кореневой. У меня вышли сборники «Предчувствие чудес», «Нашептанное счастье», «Не грусти, гад ползучий», «Интимный портрет дождя», роман «Капкан на тень луны» (за него меня наградили премией Золотое перо Московии 1-ой степени это было в 2004 году), и т.д. Но это уже позже, в нашу «демократическую» эпоху.

Окончив институт, я рецензировала, работала корреспондентом в журналах и газетах, но всегда предпочитала внештатную работу, так как люблю свободный стиль жизни. Новые времена позволили мне стать безработной, свободной и неприкаянной, чтобы написать новый большой роман обо всем теперешнем. За этот роман (детектив «В барханах песочных часов») я получила вторую премию на конкурсе "Русский детектив" (номинировал Георгий Вайнер), и подписала договор на издание книги с издательством «АКпресс». Правда, роман сильно сократили, вырезали всю эротику и юмор, и редактировала малограмотная редакторша, которая вырывала целые куски текста. Я не согласилась с редактурой, и расторгла издательский договор. Второй роман тоже решила не издавать у них. В дальнейшем я написала ещё несколько экстремальных романов, и закончила работу над Экстремальными мемуарами «Интимный портрет дождя, или Личная жизнь писательницы» (ранее они были изданы в сокращённом варианте).

Очень надеюсь когда-нибудь найти своего издателя, если на то будет воля Божья. А может, издатель найдет меня. Я – член Союза Писателей России, имею также награды за поэзию – Золотую Есенинскую Медаль, Лермонтовскую медаль, Медаль Звездная Строфа, медаль за Верность отечественной литературе, и другие.

Контакты

mailto:ok63@bk.ru

Тел.: 8 926 239 94 95

А ветер пасёт облака

Экстрим-мини-роман

(Здесь всё правда. Имя главной героини изменено. События сдвинуты во времени. А вообще – всё так и было).

– А ты ручки дверей моешь?

– Нет.

– Да ты что? Представляешь, сколько там микробов!

– А чем тебе не угодили мои микробы? Это мои домашние животные, только очень мелкие. И вообще, в своей квартире я мою, что хочу, – ответила она и взглянула на него снова. Высоченный, квадратный, пушистоголовый, Сашка был похож на гигантскую белку с неестественно прямой спиной и длинными конечностями. Она сегодня видела одну, правда, нормальную, белка волокла в зубах нечто крупное, чёрное, это была птица, причём, такого полуразложившегося вида. Белка плюхнула её на газон и стала жадно грызть. Жрать. Пушистая симпатичная белочка. Когда Рита подошла поближе, рассматривая и удивляясь, белка быстро ускакала, оставив добычу на жухлом газоне.

Сашка прошёл в ванную. Он шумно мыл руки. Потом двинулся в кухню. Плюхнулся на стул. Стул жалобно пискнул. Так запросто, по-соседски, пришёл. Поесть и выпить. Знает, что у Риты всегда есть борщ наваристый, густой, ароматный, и хорошо заваренный душистый чай. Раньше он рассказывал что-нибудь эзотерическое, иногда – эпизоды из своей жизни, или про друзей. Развлекал. Но потом ему стало лень. Садился, включал телик, ждал, когда перед ним появится тарелка борща, бутерброд с колбасой, рюмка настойки (Рита настаивала на водке алоэ с золотым усом и имбирём, на случай болезни). Все её настойки выпивал Сашка. Он допоздна торчал у неё, не желая уходить, ждал интима. Но всё уже давно закончилось с их близостью, после того, как Рита разочаровалась, как пропало удивление, радость, вспышка восторга и любви. Он оказался просто Сашкой -соседом, хитроватым и мелочным, в общем-то, типом. Хотя, может, она и ошибалась. А за большими окнами её квартиры висели платья облаков, подцвеченные луной, к ним были прицеплены золотые серёжки звёзд. Ночь наполнила её душу лёгким вином грусти. Уже поздно, а он всё торчит здесь, за столом, развалился на стуле и смотрит телик.

– Ну, всё, пока. Пока-а! Я спать хочу! – сказала она. – Иди уже.

– Погоди, тут интересно.

– У тебя же свой телик есть.

– Налей ещё настойки.

– Больше нет, ты всё выпил.

– Что ты думаешь об искусственном интеллекте?

– Думаю, он не страдает бессонницей, как и я, впрочем.

– А я считаю, что полноценный искусственный интеллект, это, знаешь, пипец для человечества. И вообще, люди не выживут, если не покинут Землю в течение тысячи лет.

– Ладно, через тысячу лет я покину Землю. Обещаю. Даже раньше. Иди домой.

Она выключила телик.

– Что ты вредничаешь? Я тебе вчера лампочку ввернул. Налей мне чай, что ли.

– Чай кончился. Ну иди, иди уже. Всё, сцена погасла, задёрнулся занавес.

Он нехотя поднялся. Долго возился в прихожей, медленно натягивал кроссовки, завязывал шнурки так, словно они превратились в змей и выскальзывали из рук. Рита буквально вытолкала его за дверь. Вернулась на кухню, подошла к окну. Ночь сминала стебли фонарей. Ночь расплывалась под колпаком луны. Ночь будоражила воспоминания, просеянные сквозь сито времени. И вдруг пронзительно заорала ворона, ей ответила вторая. Похоже, они ругались. Где-то внизу, в зарослях ветвей, на деревьях. А Рита высоко над ними, почти под луной, на последнем этаже многоэтажки плыла в этом ночном веществе. Ворсистый тёмный бархат неба дышал свежестью и вечностью. Ей хотелось потеряться в этом небе, а луна была так бледна и минорна. Как грустно. И память принялась высвечивать картинки прошлого, но она мысленно перелистнула их, как на экране смартфона, и оставила одну: лето, поздний вечер, она – измученная тяжёлыми событиями развода и освобождения от мужа-алкаша (он потребовал за это два ящика водяры), бредёт по парку. Праздник, дискотека, какие-то пляски на площадке под фонарями. Она отошла, устало села на скамейку поодаль. Звуки эстрады, хохота, радости успокаивают и умиротворяют. Мимо проходят обнявшиеся парочки, обдают запахами разгорячённых тел и парфюма. Вот она встала и побрела дальше. Примостилась на отдалённой скамейке в темноте. Ощутила, как рассеивается, отступает усталость. Какое-то отупение накатило, ступор. И вдруг в кустах – шорох. Из рощи возникает высокий мужик в спортивном костюме, лица не видно. Испугалась не на шутку, первая мысль – маньяк, сейчас схватит, придушит, уволочёт в густую глубь деревьев. А люди – далеко, грохот дискотеки, не услышат, не придут на помощь. Она съёжилась. И тут – его голос:

– Привет! Ты что, не узнаёшь?

– Т-темно, не видно.

– А ты вообще меня узнавать перестала, я тебя видел, здоровался, а ты словно сквозь смотришь, или в сторону.

– Да? Я тебя не видела. Думала – уехал. А ты куда пропал-то? Ты же подо мной живёшь?

– Жил. Шесть лет назад. Развёлся, разменялся, теперь вот в угловом подъезде. Не знала, что ли? А ты как?

– Развелась.

– Разменялась?

– Нет, квартира-то моя. А бывший переселился к подружке-алкашке в Бирюлёво, им хорошо вместе, родственные души. А ты что тут делаешь?

– Цигун. Хочешь, давай, вместе.

– А как?

– Пошли, тут отличное место меж деревьев. У тебя упадок сил, нужна подпитка.

– Как ты угадал?

– Почувствовал.

Пошла с ним вглубь рощи. Между деревьями встали друг против друга. Она повторяла за ним плавные движения. Медленно, словно под водой. Это успокаивало, убаюкивало, и его мягкий уравновешенный голос, его пояснения ободряли и радовали. Потом они вытянули над головами руки и стали закачивать в себя энергию Космоса. А над ними висела огромная яркая луна. Июнь, полнолуние, ночь, тепло и нежно. Его лицо в лунном свете, его большое сильное тело движется словно в нереальном медленном танце. Фантастично, волшебно, прекрасно! Он великолепен! Он – гуру, и она уже любит его. Её захлестывают волны желания. Она тонет в этих волнах. А он не чувствует, не замечает. Не хочет замечать? Он зациклен на медитации. Он говорит:

– Мысленно подключись к космической энергии. Представь себе высоко-высоко в Космосе ярко светящийся шар. Это сгусток энергии. Представила? Ясно представила? Ты его видишь, чувствуешь? А теперь тяни из него светящуюся серебристую нить, втягивай её в себя. У тебя в солнечном сплетении возник серебряный шарик света, и в него входит эта нить, по ней идёт свет и тепло, и разливается по всему телу внутри тебя, чувствуешь?

О, да! Она видит этот тёплый свет внутри себя, во всех своих органах, в каждом закоулочке своего тела! Как это прекрасно! Какая лёгкость, она сейчас взлетит, вспорхнёт, как птица!

Ночные птицы запели, остро запахло травой и листьями! Саша великолепен, у него потрясающие пропорции тела, он гармоничен, он такой, такой!!!

А потом они идут к ней домой, уже утром. Да, тогда он был другой, озарённый, горячий. Период после развода, долгий период, когда он нырнул в йогу. Как он был хорош!.. Пока не превратился в жиголо. Кто-то его подцепил и развратил. Какая сучка развратила Сашку?

И она перелистнула это, словно на экране смартфона.

Рита приняла душ, и мокрая, голая нырнула под одеяло. Ей снился океан, горячие воды ласкали её тело, и две большие серебряные рыбы кричали как вороны… Проснулась поздно. Окно – настежь, шторы раздуло ветром, и на белых прядях небосвода качался ультрамариновый платок. Она жила в небе, ведь на её восемнадцатом этаже из окон было видно только оно, лишь это бесконечное небо, оно всегда было перед глазами, а земля – та далеко, в самом низу. Рита любила своё небо. И свой парк – этот, рядом, через дорогу. Там были пруды, кафушки, беседки, аттракционы, газоны с цветами, рощи. Там она познакомилась с этой харизматичной пожилой дамой, у которой были слишком юные яркие глаза цвета переливчатого камня чароита. И моложавое лицо без единой морщинки. Такое вот персиковое лицо было и у Ритиной бабушки – самого любимого на свете существа. Смерть бабушки потрясла Риту, и она инстинктивно стремилась заполнить образовавшуюся ужасную пустоту. Знакомство с общительной пожилой дамой немного отвлекло её от горя. У неё было необычное имя. Но Рита мысленно окрестила её Чароитой – за цвет глаз, за особую харизму, за очарование. Её все знали и любили. Она была большая прикольщица. Она каталась на Ритином самокате, скакала на аттракционной лошадке. В общем, отрывалась по-полной. В праздники они с Ритой танцевали на дискотеке возле сцены, и хохотали. А ещё там была вторая, немного старше, восьмидесяти семи лет, сухопарая и крепкая, быстрым ходом рассекала она парковые дорожки, и купалась в пруду с мая по октябрь. Летом она дни напролёт пеклась на солнце и покрывалась южным загаром. Есть такие люди – солнцееды, они питаются солнцем. Видимо, она была из их породы. Рита так и прозвала её – Солнцеедка. Их там было несколько. Это очень забавляло Риту. Солнцеедка была большая модница – каждый день в новых прикидах, с разными причёсками. Лицо красивое, но в сеточке морщин. Компанию ей составляла пятидесятипятилетняя кошатница – у той было тридцать восемь персидских кошек в двухкомнатной квартире, где она жила с взрослым сыном. Сын не женился, не гулял с девушками, был полностью подвластен матери – крупной кудрявой брюнетке, очень своеобразной и властной. Иногда та выгуливала какую-нибудь свою огромную пушистую кошку – в переноске. Кошка была тяжёлая. А ещё, по парку прогуливалась длинноногая девица с удавом. Удав был большой, упитанный, он обвивал торс своей хозяйки, головой – на её плече. И было полно народу с собаками всех мастей и размеров, с детьми, с инвалидами. Детей, собак и инвалидов было много.

Наверно, в парке Рита потеряла свой замечательный брелок – кожаный, круглый, с ярким радостным узором. Она купила его у уличного торговца всякой ерундой. У молодого мексиканца. Брелок был мягкий и тёплый, она прицепила его к сумке. И очень радовалась. А потом он пропал. Брелок. Так обидно!

Рита приняла ванну с душистой пышной пеной, завернулась в огромное оранжевое полотенце, и босиком прошлёпала на кухню. Сейчас ей захотелось кофе с молоком. И она долго и с удовольствием пила его, вприкуску с шоколадными конфетами. Потом натянула джинсы, майку и ветровку, накинула на плечо ремешок сумки, покрутилась возле зеркала. Как всегда, убедилась, что хороша. Ей очень шла короткая стрижка, открывающая длинную тонкую шею и маленькие ушки великолепной формы. У неё были красивые скулы и длинные ноги. Она вышла, захлопнула дверь квартиры, спустилась в лифте. Хотела, как всегда, перекинуться приветствием с консьержкой. Но дверь консьержкиного закутка была распахнута. А сама она была снаружи, и с перекошенным лицом барабанила в стекло подъезда. Рита удивлённо открыла ей.

– Что случилось, Иветта Максимовна? – спросила она.

– Ключ пропал, – ответила та расстроено. – А мне сейчас смену сдавать, а ключа нет. Вот в подъезд попасть не могла.

– А где вы его могли оставить? – спросила Рита. – На столе, под столом? Давайте поищем.

Она вошла в консьержкину конурку. На столе были хаотично разбросаны какие-то журналы, рекламки. Рита порылась там. И увидела ключ. На нём был знакомый брелок.

– А это моё! – воскликнула она, и обрадовано сжала пальцами приятную мягкую кожу. – Я его потеряла в прошлом году.

– Ну, не знаю, – ответила Иветта Максимовна.

– Он мой! – вскричала Рита.

– Его моя сменщица нашла здесь, на полу. Может, и ваш, не знаю.

– Мой, точно. Он у меня на сумке висел.

Она отцепила брелок от ключа и присобачила к своей сумке, на прежнее место. Ей стало весело. День начинался отлично! Минула круглая ночь, и пришёл квадратный день. В нём была завязь синего неба, звон облаков, и расплывчатый желток солнца! И в каждом уголке этого квадрата было по многоугольнику, а в них – ещё что-то, необъяснимое и загадочное! Это предстояло разгадать. Рита шла легко, пружинисто, слегка покачивая бёдрами. Тянулась лицом к солнцу, жмурясь и улыбаясь. Светофор, дорога, парк, ворота, деревянный домик охранников, аллея, скамейки, аттракционные машинки выстроились в ряд. Мужчина с красавцем хаски на поводке. Яркая азиатка с шестью детьми. Рыжеволосая женщина катит старушку в инвалидном кресле. Старушка безвольно свесила руки. Рита вспомнила бабушку. Неделями жила у неё, спасаясь от запойного мужа. С трудом от него отделалась. Квартира Ритина была опустошена, всё пропито. А потом у бабушки случился инсульт. Пришлось уйти с работы, чтоб ухаживать. Оформила ей инвалидность. Нашла себе работу в интернете – создавала вирусные ролики. Удавалось сводить концы с концами – небольшой гонорар плюс бабушкина пенсия. Тяжело было, мучительно. Семь страшных лет. Смерть бабушки, похороны, волынка со вступлением в наследство, депрессия. Потом попытка вернуться на работу в фирму. Отдел кадров – «вакансий больше нет», кабинет начальника: «Что-нибудь придумаем, оформим, если пойдёшь навстречу» – поворот ключа в двери кабинета, расстёгнутая молния джинсов, и… Да он же онанист! Фыркнула, отскочила, взлёт жемчужной струи… И бегом домой, домой, домой!

Догадалась сдать в аренду бабушкину квартиру. Приспособилась. На жизнь теперь хватало. Расслабилась. Вот оно, счастье! Просто жить, независимо, спонтанно. Свобода! Только память, она тянет вниз, в страшное, в горе. Иногда. Часто. А сейчас она шла, опыляя улыбкой цветы, озаряя встречные лица. А через парк виден был новый дом, который рос, потягиваясь, под выгоревшим льдом тёплого неба. А над ним медленно двигался серебряный аист – подъёмный кран. Она свернула на знакомую аллею. Вот и пруд. А рядом, на дорожке – деревянная уютная кафушка.

– Рита!

Обернулась. Блеснули чьи-то озорные глаза из-под джинсовой бейсболки. Чароита!

– Я так и знала, что сейчас тебя встречу – сказала она. – Идём, посидим, выпьем кофе.

Рита радостно согласилась. Они поднялись на крыльцо, вошли, и расположились за столиком в углу. Пруд за окном сказочно сиял, по нему вальяжно курсировали утки, периодически ныряя, их хвостики торчали над водой как поплавки. Они взяли кофе со сливками и пирожные. Рита поднесла пирожное ко рту, и вдруг её окатил холод воспоминания. Она сказала:

– Знаешь, самка кенгуру может, спасаясь от хищника, выбросить ему детеныша из сумки, чтобы съел и от нее отстал. Животное, что с него взять. Ужасно, когда так поступают родители.

– Забудь, – ответила Чароита. – О мёртвых либо ничего, либо только хорошее. Ведь было же хорошее что-то?

– Было. Пирожные.

– А я утром купила куриные окорочка, на упаковке было написано: «со вкусом курицы», – сказала Чароита и расхохоталась, блестя глазами.

– Прикольно, – отозвалась Рита грустно. Улыбка её медленно гасла.

– Забудь, – повторила Чароита. – У меня тоже, в детстве. Я жутко боялась мать. Бегу из школы, и бормочу: «Господи, Господи», хотя была атеисткой, как все. Но так боялась, что крестилась инстинктивно, вот откуда у меня это? Старалась незаметно прошмыгнуть в квартиру и нырнуть под кровать. Раньше кровати были высокие, железные, с панцирной сеткой, на них – длинные покрывала, до самого полу. У меня там была норка. Там у меня книжки, лампа. Я лежала и читала тихонечко. Пока мама не хватится.

– А она не обнаруживала это убежище во время уборки, мытья пола?

– Нет. Уборку я сама делала. Одна из моих обязанностей. Рано утром, перед школой. И младший братишка на мне висел. А старшая сестра – семь лет разницы, она была отличница, умница, слишком серьёзная, мама за неё переживала, считала, что замуж не выйдет, что «синий чулок». Её хозяйством не обременяла. Носилась с ней, блузки ей шила с рюшечками и кружевами. А я ходила в чём придётся, а потом донашивала её вещи.

– Вот как. Да-а, – сказала Рита.

И снова глянула в окно. Ей показалось, что вода в пруду озябла, стала зыбкой и блёклой. Утки превратились в даты прошлого, смута этих дат разъедала душу. Но она тут же вытряхнула из памяти всё это, отвела взгляд от окна, посмотрела на свою спутницу – с персиковым лицом, полнотелую, уютную, на губах белый штрих кремового пирожного, – и улыбнулась. Потом они медленно дефилировали по аллеям. Налетел холодный ветер, стало зябко, вдруг небо потемнело, и пошёл крупный снег, пушистые снежинки, величиной с бабочку капустницу, густо и хаотично неслись вбок и вниз.

– Вот так в нашем климате, – прокомментировала Чароита, – снег в середине мая. Только что было лето, и вдруг – зима.

Она достала из большой своей сумки две мягкие толстые шали. В красную закуталась сама, а бирюзовую протянула Рите. Чароита всегда, в любую погоду набивала сумку шалями. Таскали их с собой даже в жару. Разные – тонкие хэбэшные и шёлковые, толстые шерстяные. Она их любила и периодически в них куталась.

Мимо них промчалась с криками упитанная утка, широко разевая клюв, за ней гнались три селезня. Вся кавалькада скрылась далеко на газоне.

– Смотри, какие гады, преследуют бедную уточку, – сказала Рита.

– Это она их так завлекает, – ответила Чароита. – Могла бы улететь, так нет, бежит, да ещё вопит азартно. Соревнования тут устроила, победителю – приз!

– Ха-ха-ха!

Народ попрятался в кофейни и под навесы торговых палаток – их было много. Лишь одна пожилая дама неспешно двигалась навстречу, в молодёжной курточке, в аккуратных брючках, в туфельках на небольших каблучках, мелкими шашками.

– Всегда ходит как Офелия по сцене, – сказала Чароита. – Моя знакомая. Я её так и прозвала – Офелия. Любительница мужчин. Своих ровесников, конечно. И санаториев. Там мужиков хватает. Видишь, идёт, глазками зыркает, ищет кавалера. А кавалеры все попрятались, ха-ха-ха!

– Неуютно стало, промозгло. Пойдём куда-нибудь.

И они направились в стеклянную кофейню на другой стороне пруда.

– А как твой сосед, этот, как его, Сашка? Всё достаёт тебя? – поинтересовалась Чароита.

– Не то слово! – воскликнула Рита. – Мало того, я стала за него беспокоиться. Девятого, мы ещё заранее решили в парке погулять, у нас же здесь праздник! А он вдруг исчез. Звоню ему, обзвонилась, и по домашнему, и по мобильнику – молчит. Что такое? Прорезался через три дня, говорит: накануне с друзьями встречался, они подарили ему канистру хорошего коньяка. Рано утром решил выпить рюмочку, вкусно, особый коньяк, качественный, выпил ещё, и понеслось. Когда очнулся – канистра пустая, на стене на гвоздике висит гимнастёрка деда (он её всегда с собой таскает везде, дед погиб на войне задолго до его рождения. Очень давно). Висит гимнастёрка, вся в слезах. Ну, ничего себе, представляешь, вылакал канистру коньяка, плакал. Гимнастёрка с орденами, я её видела, выцветшая такая вся.

– Лакал и плакал, – сказала Чароита.

Ку-ку, ку-ку, ку-ку… – раздалось где-то.

– Ничего себе, кукушка завелась в наших пенатах, – удивилась Чароита. – Это она мне года считает, сколько ещё жить осталось. Кошмар!

Рита вспомнила шутливый стишок, и продекламировала:

– Не кошмарь меня, кукушка,

Я весёлая старушка,

Всё кукуешь, вот прикол!

Мне сто первый год пошёл.

– Прикольно, но не про меня, – сказала Чароита. – Я весёлая нестарушка, и год мне пошёл не сто первый, а всего лишь восемьдесят пятый. Детский возраст, ха-ха-ха! А кто написал сии вирши?

– Да не про тебя, стих называется «Соседке». Автор Ольга Коренева, суперская такая писатель и поэт. Стихи у неё многие просто класс, и романы офигенные!

– Дашь почитать?

– Увы, она есть только в интернете. Её не издают.

– Почему?

– Политика государства. Издают всякий бред, чтоб народ окончательно отупел, опупел и полностью стал управляемым стадом. Что и происходит. А тех, кто способен думать, чувствовать и протестовать, убирают.

– Да, знаю. Вот поэтому, видимо, Сашка и плакал в гимнастёрку деда. Деда… Да-а. Он же воевал и погиб за другое государство.

– И оно было сначала… Ну, не супер, конечно, но всё-таки. А дед думал, что супер. Свободы там не хватало, и другого разного, а так ничего, нормально было. Книги были хорошие. Песни. Спектакли в театрах хорошо ставили, талантливые были актёры, знаменитые. Вечера поэзии были. Народ валом валил.

– Жаль сегодняшних малышей. Как жить будут, что из них вырастет? – вздохнула Чароита.

– Они будут другие. Нормально будут жить, впишутся. Зато сейчас есть интернет, и связь со всем миром. Это важно. И вообще, полно всякой инфы. Интересно.

– А насчёт книг, знаешь, издают и хорошие книги иногда, – сказала Чароита.

– Иногда, – подтвердила Рита. – Но они теряются в океане бульварщины, фейка, который широко рекламируется.

Они вошли в стеклянное кафе, и заказали чайник кракадэ и мороженое.

Густой красный чай переливался в прозрачном чайнике. В белых керамических чашечках он был как пожар, горячий и пылающий. Подруги осторожно прихлёбывали его. В вазочках зеленели шарики фисташкового мороженого.

– Ну и что Сашка? Как вы познакомились-то? – спросила любопытная Чароита.

– Да так как-то, случайно. В лифте. Двадцать лет назад. Нам было по двадцать пять. Ровесники. Ну вот, прикинь, девяносто пятый год, я ещё не замужем, иду с работы. Зима, на мне такое модное длинное пальто с капюшоном. Цвета густой ночи пальто. Я жду лифт. И он тоже. Разговорились. Он у себя ремонт делал. И мне кое-что потом подремонтировал. Пили ликёр, болтали. Он красив, своеобразен, у него интересные теории мироустройства, необычны и новы для меня, ну прямо такой гуру! Влюбилась. Случились отношения, близость. Он о себе много чего рассказывал, так интересно! Такая жизнь непростая! Он тогда не пил, был в завязке. Сам-то он родом из Улан-Удэ. Из рабочего квартала. Родители – строители, отец сильно пил. Там все пили в рабочих кварталах. Ну и сам он начал рано. Ещё подростком. У них компашка такая была. А был он поздним ребёнком. Мать сначала никак не могла забеременеть. И ходила вымаливала его к святым, не знаю уж к каким, к христианским или к буддистским. Город-то буддистский, Бурятия, Восточная Сибирь. Вымолила, наконец. Вот так он и родился, болезненный, хилый. Но взялся за себя потом. Занялся спортом, борьбой. Работал сперва на заводе, потом – на Севере, денег зашибил нехило. А до этого женился на такой же выпивохе из своей компашки, она загуляла, развёлся, поехал отдыхать. К морю, в Крым. Там познакомился с женщиной намного старше себя, интересной, умной, знающей. С москвичкой. Она приобщила его к новым теориям и духовным практикам. Женила на себе. У него были деньги, ведь на Севере заработал, и у неё тоже было, сложились и купили двушку в нашем доме. Она сказала – пока не сделаешь супер ремонт, не приеду, буду жить у матери. Вот он и старался. Мы тогда и познакомились.

– Да, такая вот жизнь, – сказала Чароита.

Они допили чай, доели мороженое. И всё сидели, неспешно беседуя. Снег за стёклами кафушки перешёл в дождь. Косые серебристые струи сплошняком заштриховали пейзаж.

– Так он женат? – спросила Чароита.

– Нет. Жена ушла в секту, и его за собой потащила. Но он смог вырваться. Она развелась, разменяла квартиру, свою продала, и деньги в секту бухнула. Жила сперва у матери. Потом её угробила. Секту разогнали, а она сильно заболела, психика у неё сдвинулась конкретно. Квартиру материну переписала на подружку-проститутку, тоже бывшую сектантку, которая потом вышла замуж за американца и уехала в Нью-Йорк. Подружка-то хитрая была, она там в секте пристроилась к нужному человеку и даже денег себе заграбастала. А Сашкина-то бывшая слегла, он ездил всё ухаживал за ней. Потом умерла. А он закончил какие-то медицинские курсы, работал массажистом, мануальщиком. Сперва в поликлинике, потом его какая-то баба в Центр Дикуля пристроила. Обеспеченные бабы стали его снимать. Содержали, на курорты возили заграничные. На это время он увольнялся. А в межбабье снова ему приходилось работать, грешному. Но он отвык, не хотел. А приходилось. Но его быстро потом снимала какая-нибудь. А сейчас у него как раз межбабье. Но работать уже не хочет, ждёт, когда что-то подвернётся. Последняя у него банкирша была. Он думает, что она его подружке передаст. Пока у меня ошивается, жиголо-неудачник, ха-ха-ха!

– А ты что? – спросила Чароита.

– Ну, что я. Подкармливаю. Терплю его. Надоел. Гоню, не уходит. Все мои лечебные настойки вылакал. Запил мужик. Но он может остановиться, когда надо. Тут я за него спокойна.

Дождь резко прекратился. За стёклами кафе просветлело. По подиуму неба прогуливалось тучное облако в шортах. И тут к его ногам выкатился золотой мяч солнца. Подруги улыбнулись. Можно было продолжать прогулку.

Вечером, как всегда, припёрся Сашка. И прямо с порога заявил:

– У меня есть билеты в театр. Друг дал – занят, не может сегодня. Идём? Начало через час, успеем.

– А ты стал театром интересоваться? А, ну конечно, на халяву.

– Не подкалывай. Классика, Шекспир, вроде.

– Ладно, давно в театре не была.

И они помчались. Народу в метро – как семечек в подсолнухе. Выскочили в центре, бегом по улице, свернули в переулок, вот и театр. Успели к самому началу. Места отличные – партер, первый ряд. Только уселись в кресла, погас свет. И раздвинулся занавес.

Сцена была засыпана какими-то опилками. Из-за кулисы появился мужик в серой хламиде, он медленно волок доски. С другой стороны два мужика волокли большой мешок, долго, с трудом. Наверно, в мешке были камни. Потом кто-то потащил бревно. На Риту посыпались опилки. Она принялась стряхивать их с себя. А возня на сцене продолжалась. Вот пронесли длинную скамью из одной кулисы в другую. Было полутемно. Вдруг вспыхнули прожекторы, и высветилась куча земли. Из неё стал медленно откапываться мужик, в зал посыпалась земля, прямо на первые ряды, на Риту и Сашку. Повалил едкий дым, Рита закашлялась. Мужик вылез, наконец, из земляной кучи – он был голый. Зрители радостно взвыли и зааплодировали. Голый мужик гоголем прошёлся по сцене, и скрылся за кулисами. Занавес задёрнулся, но вскоре снова раздвинулся. Сцена была сплошь засыпана черепами. Пластмассовыми. Рита удивилась: вроде, не «Гамлета» играют, а «Отелло». И оглянулась на зал. Народ с интересом взирал на это действо. Сашка зевал и почёсывался. Вдруг из-за кулисы вышел всё тот же мужик, но уже одетый. Теперь он был хаотично измазан чёрным гримом. Это был Отелло. Он прошёл в конец сцены и принялся жарить яичницу на примусе. Потом он её ел, смачно чавкая. 0чень медленно и аппетитно. И съел. В течение всего спектакля Отелло менял цвет. Линял, наверно. То он был чёрный, то белый, то бело-чёрный, то чёрно-белый. В конце концов он измазал Дездемоне лицо сажей, и накрыл её покрывалом. Рита всё время порывалась уйти, но Сашка её удерживал – халява, всё же, жалко. Народ бурно хлопал актёрам, которых было не много, человек пять. Рита удивлялась – до чего же отупели люди! Ушло из зала во время спектакля человек семь всего. А сама она, с Сашкой, сама-то, до самого конца эту чушь смотрела!

– Да что вы такое говорите, как вы можете, какой цинизм! – вспыхнула Красная Шапочка, и лицо её сравнялось с цветом шляпы.

Она отскочила от Риты, и быстро зашагала вперёд, свернув на другую дорожку. Рита смотрела на её нервно удаляющуюся спину, и хохотала.

Дни бежали чередой, друг за дружкой. Вот уже и ноябрь промчался, и декабрь погнался за январём, но не успел догнать. Рита снова шла по замёрзшему парку, прислушивалась к голосам ворон, к поскрипыванию снега под ногами, к разнообразным звукам, приглушённым плотным морозным воздухом. На скамейке громко болтали два парня с железными пивными баночкам в руках. Парень в капюшоне говорил:

– А я лично наблюдал Лунтика, и без всякого бинокля! Даже пообщаться с ним пытался, но он кричал какую-то ерунду, нагадил мне под столом, и сиганул обратно на Луну.

– Это после какого стакана? – интересовался друг.

Рита усмехнулась, и пошла в сторону стеклянной кафушки. Там её ждала подруга.

Чароита сидела на их обычном месте и беседовала с Эльвирой. Лица у обеих были серьёзные.

– Рит, ты представляешь! – сказала Чароита, едва она подошла к столику. – У Сашки твоего умерла подруга, маникюрша его.

– Лариса?

– Да, – подтвердила Эльвира.

– Она же молодая! Что случилось-то?

– Остановка сердца.

– А, во как! Вообще, это сейчас сплошь и рядом. Люди мрут. Причём, внезапно.

– Много молодых умирает.

– Александр убит горем. Говорит, жить ему не хочется. Я его успокаиваю, говорю, что ж теперь делать, надо жить дальше, а он… Дом его уже построен, надо переезжать в свою квартиру из съёмного жилья, а он… Ой, ну ладно…

И Эльвира побежала к стойке, у которой уже маячил мужчина в зелёном пуховике.

– А жизнь – это всегда зона риска, – горько изрекла Рита.

Ей вдруг показалось, что воздух этой небольшой кафушки стал густым, как кисель, и с очень странным запахом. Чем это пахнет? И подумалось вдруг – твёрдым знаком. Почему-то. Да нет, это запах Сашкиного отчаяния, запах его ухода из этой жизни. Он не может без любви, такой сильной, единственной, экстремальной, потрясающей… Он уходит за ней следом… Подруги медленно потягивали горячий кофе, иногда поглядывали в прозрачную стену, за гранью которой угасал день. Смотрели в проём чернеющего дня, и вяло перебрасывались словами. Душа Риты скулила, словно собака Баскервилей в болотной трясине. Она листала блокнот памяти, и… и…

И не было слёз.

А потом декабрь как белый пароход причалил к пристани с названьем Новый Год. И это была днюха Чароиты. Ровно восемьдесят пять лет назад её мама сделала такой новогодний подарок её папе – она подарила ему вторую дочь. Такую яркую, ясную, долгоиграющую дочь, с мощной такой харизмой.

Вьюга закрутила белоснежным штопором небо, воздух, дома, улицы, прохожих, машины. А Рита с подругой уютно и тепло, в мягких креслах, в кабине иномарки мягко двигались в этом снежном безумстве. За рулём сидела хорошенькая Чароитина правнучка. В салоне звучала тихая музыка, пахло летом, цветами – отдушкой для машин. Подруги распахнули шубки, скинули шапки.

Вечеринка Новый Год + юбилей (восемьдесят пять лет Чароите) проходила в большой пустой гостинице. Хозяином гостиницы был кто-то из многочисленных Чароитиных друзей. Пространство было украшено живыми цветами. Да ещё гости пришли с огромными букетами. Всё вокруг цвело и благоухало. И звучало. Музыка, вирши – многие написали стихи имениннице. Роскошный обильный стол был во всю длину залы. Не все были знакомы, и Чароита представляла их друг другу. Здесь были люди разных поколений, даже пятилетняя девочка – праправнучатная племянница, симпатичная, смышлёная, бойкая. Огромная ёлка сияла огнями, сверкала игрушками. Вдруг зазвенели колокольчики, и на велосипеде в зал въехала Снегурочка. За ней вприпрыжку бежал Дед Мороз и орал:

– Эй, внучка, стой!

Сам он был на вид очень молод, а вот внучке было лет за пятьдесят. Все расхохотались. Потом явился Звездочёт, он волок огромный мешок, но не доволок – тонкая ткань прорвалась, и на пол высыпались разноцветные подарочные пакетики, чем-то наполненные.

– Народ, налетай! Хватай! Всем – подарки! А самый главный подарок Снегурочка сейчас вручит юбилярше нашей дорогой!

Все стали собирать подарки, Рита – тоже. В пакетах были конфеты вместе с небольшими смешными мягкими игрушками. И вот началось застолье, сменяющееся танцами, шутками и байками Звездочёта, Деда Мороза и Снегурочки. В общем, сплошное веселье. Чароита познакомила Риту с подругой детства – Картинкой. Той на вид было около шестидесяти. Рита удивилась её моложавости. Ей же восемьдесят пять! А так выглядит! Крепкая блондинка в коротком блестящем платье, не худая и не толстая, в самый раз, с хорошими пропорциями тела, слегка скуластая, с кошачьим разрезом глаз, но уже выцветших и белёсых. Со следами былой красоты. Она много пила, громко говорила, хохотала, и вдруг упала. Её отвели в комнату и положили в постель. Веселье продолжалось. Рита разговорилась с одной из молоденьких родственниц Чароиты. Та попросила проводить её в туалет. Но вскоре она с испуганным видом вбежала обратно в залу.

– Что случилось? – спросила Рита.

– Там голая баба влетела и как заорёт на меня: «Что ты тут делаешь, пошла вон!» Такой шок! Такой шок! Я с унитаза свалилась.

– Что за голая баба? Сейчас гляну, – сказала Рита.

Никого не было. Безлюдно в закоулках длинного коридора. Рита стала заглядывать в номера. В одном из них лежала в постели голая Картинка и улыбалась. Рита закрыла дверь и вышла. Вернулась в зал. Молоденькая родственница Чароиты, высокая, плоская, с длинными светлыми локонами и карими глазами, сидела в кресле, уставившись в смартфон. Рита глянула на экран. Интернет, а, что она там смотрит? Толпа людей клубится и орёт, голос диктора вещает что-то про митинг против коррупции, про то, что собралось пять тысяч человек. Шум, полиция лупит людей, хватает и тащит. Голос за кадром:

– До Нового Года осталось всего три недели, а они митингуют! Совсем дошли до ручки. Это плохо кончится. Полиция хватает людей, заталкивает в автозаки и избивает. Пожилой активистке полицейские выбили зубы…

А, новости трёхнедельной давности! Нашла, что смотреть.

Рита отошла, ей было радостно и легко. Праздник, шутки, смех, вкусняшка на столе! Но в самый разгар веселья вдруг появилась голая Картинка, уселась на стул, нога на ногу, и потянулась за водкой. Налила, выпила залпом, снова налила и выпила. Чароитина правнучка отвела её назад в номер и принялась одевать, но та сопротивлялась. Казус какой-то. Картинка вырвалась, и опять явилась в залу. Она была в одних трусах, на плече болтался тонкий полупрозрачный бюстгальтер. Её снова увели. Праздник уже закончился, официанты убирали со стола, а Картинку всё никак не могли одеть. Наконец, свершилось! По лицу её блуждала довольная улыбка. Её повёз домой красивый молодой мужчина, родственник Чароиты. А юбиляршу с Ритой возвращала в родные пенаты снова Чароитина правнучка.

– А как твои дела с женихом? Свадьба-то когда? – расспрашивала Чароита девушку.

– Уж и не знаю даже, – ответила та. – Всё сложно.

– Что так?

– Он сказал, что я не Ангел. Я ответила: если хочешь, чтобы я была Ангелом, организуй для меня Рай. И не будь жадным. Жадность – лучшее средство от женщин.

За окном продолжала свирепствовать метель. Снег метался, крутился, взлетал и падал, заметая всё вокруг. Авто-дворники с трудом очищали лобовое стекло иномарки. За сплошной белой пеленой с трудом просматривалась дорога.

Горел в снегах ясноглазый январь. Солнце стекало со стен домов, впавших в кому, и покрывало лёгкой позолотой всё вокруг. Рита с подругой подставляли солнцу лица, улыбались. Они шли по тропе меж деревьев, окутанных снегом словно сладкой ватой. Сбоку мелькнула серая тощая белочка. Пробежала по тропе, исчезла за небольшим сугробом, и вдруг появилась на стволе дерева, замерла, задумалась. Увидев подруг, она быстро поскакала вверх и скрылась. Где-то хрипло завопила ворона.

– Раскаркалась, – сказала Чароита. – Голос, как у некоторых эстрадных певцов.

По дорожке слева медленно брели двое – Марик и высокая худая женщина с немолодым усталым лицом. Они громко говорили о чём-то своём.

– Марик с мамой. Несчастные. Бедствуют. Когда Марик родился, его отец был уже далеко не молод. Журналист. Умер, когда мальчик был ещё совсем маленьким, – сказала Чароита. – Да, всё хотела тебе рассказать, и забывала. Представляешь, звонит мне Картинка, Картинища это пьяная, и таким счастливым тоном говорит, что познакомилась на очередной тусовке с парой пожилой, муж ей очень понравился, а у жены рак. Вот Картинища и говорит мне, что ей очень уж мужик этот нравится, и когда его жена умрёт, она его схватит и женит на себе. Да, она это сделает, верю. Она сказала: давно я что-то замужем не была, надо снова сходить. Во даёт!

Подруги расхохотались. И свернули к стеклянному кафе. Оно пустовало, посетителей не было. На крыльце хмуро курила Эльвира.

– Привет, – сказала Чароита, – как дела?

– Плохо. Весь день простаиваю. Народу почти ничего.

– Не расстраивайся, мы идём к тебе.

– Как же не расстраиваться, – ответила она. – Такой ужасный день. Александр умер.

– Как умер? – опешила Рита. – Что такое?

– Ужас, – сказала Чароита. – Молодой мужик, здоровый был.

Эльвира принялась рассказывать:

– Я ему звоню, значит, говорю, Александр, деньги я вам послала. А он таким слабым безразличным голосом. Я спрашиваю: Александр, вы переехали на свою квартиру? А он так тихо, слабо, отвечает: нет. Я спрашиваю: почему, ваш дом уже построен, что вы не переезжаете? А он: вещи надо собрать, у меня рука болит. И голос такой слабый, больной. Я говорю: вам плохо? Вызовите скорою. А он: зачем? Вечером я снова, значит, звоню – не отвечает. Я ему звонила каждый день, он не отвечал. А сегодня звоню – ответил чужой голос. Полиция. Соседи вызвали – запах. Позвонили хозяйке квартиры, та пришла, открыла дверь, а там Александр мёртвый в кресле сидит, уже разлагаться начал.

– Да ты что! – выдохнула Чароита.

На дереве дрались и дико орали вороны. Они вырывали друг у дружки полуразодранную белку. Парк словно омут затягивал внутрь себя солнечные блики. Небо было такое ясное, холодновато голубое, с подтаявшими облаками. Поднялся ветер.

Такое голубое небо, – подумала Рита. – Вон два облака. Ползут куда-то. А, это ветер их пасёт. Сашка умер. Жил, любил, и умер. А ветер пасёт облака.

Где-то раздались звуки взрывов. Это были новогодние петарды.

– Понятно, почему кафе пустует, – сказала Чароита. – Народ весь в центре парка, там праздник.

Там действительно вовсю шёл праздник. Под огромной, сверкающей шарами и мишурой ёлкой бегали с весёлым визгом дети. На эстраде радостно вопил в микрофон певец в блестящем пиджаке. Вокруг толпился народ, и Дед Мороз в красном прикиде с золотыми снежинками (почему не с серебряными?) помахивал декоративной витой тростью. Народ был хмельной и счастливый. В руках у многих – баночки с пивом, с энергетическими напитками. Кто-то разливал по пластиковым стаканчикам водку и угощал друзей и всех, кто оказывался рядом. Кто-то плясал возле эстрады. Снег, ещё не затоптанный между деревьями, неистово блестел на солнце. Пахло шашлыками – их жарили на мангале возле палаток, выстроившихся вдоль дорожек. Там торговали ещё и медовухой, пирогами, и прочей вкуснотой. А в других палатках продавались игрушки, шали, свитера, красивые вязаные варежки с шапками и шарфами, расписные самовары, и много всякой всячины. Всюду торчали пластиковые столики, люди с аппетитом поглощали шашлыки. Дух веселья и счастья витал всюду. Из огромного тульского самовара всем бесплатно наливали чай. Это была реклама листового чая. Над окошком палатки красовалась огромная фанерная подкова с гигантскими буквами: «Великая Россия – счастливая страна!» Вообще, праздников в счастливой стране было много.

Звёзды – косточки в плоти неба

Экстрим-мини-роман

Облако такое мягкое, светлое, пышное, так классно лежать на нём, в нём, среди него и плевать в небо вишнёвые косточки. Вкуса вишни она не ощущала. А косточки взлетали вверх, и плоть неба втягивала их, и они становились звёздами, яркими, сияющими такими! И всё было так просто и естественно, и даже в голову не приходило, что это сон! Ей было хорошо и легко, и уютно, и она верила всему этому. Конечно, верила. Она была в гармонии со своим именем. Она же Вера! Но как нагло выбил её из сна вопль мобильника! Душа рухнула в тело, и Вера очнулась в постели, на смятой простыне. Она вяло взяла трубку с прикроватной тумбочки. Но не сразу поняла, что это за голос и что он ей вещает. Сознание постепенно прояснилось, и она узнала тембр Дениса и услышала остаток его речи:

– Ты красивая женщина, а я всё-таки живой мужчина…

Она вяло сострила:

– Я догадывалась, что ты живой мужчина, почему-то мёртвые мужчины со мной не общаются. Странно, правда?

Он хмыкнул. Идиот. А такая ночь была! И она вдруг сказала:

– Ночь исповедима…

– Вот и я о том же! – оживился он. – Знаешь, и не только ночь, я хочу подать тебе кофе в постель утром.

Ну что за пошлость! От возмущения вся сонливость слетела.

– Я вообще кофе не пью, тем более в постели! – резко ответила Вера.

Её коробило от самоуверенности этого холёного мажора, от широкой фальшивой улыбки его щёки уже наплывают на глаза. Ему лет тридцать. Тридцать пять на вид. Она подумала о себе. Бабуля по утрам с дымящейся кастрюлькой: «Вера, кушай грешную кашу, в ней железо, польза организму». Это она юморит, изображает деревенскую соседку Клавку. Гречка, фу! Гадостная каша. Но ради бабули она её впихивает в себя. А ба бубнит, как всегда, что Вере давно уже пора замуж, что её мама в сорок лет уже взрослую дочь…Если бы дожила… Она бы… И так далее.

– Ну, так как насчёт ночи? – прервал её размышления Денис. – Начнём сегодня днём?

Она аж поперхнулась. До чего же примитивный тип! Только секс на уме. И чего пристал? Ну, ща скажу.

– Многие люди ходят с трупом внутри себя. И даже не замечают, что их духовный мир покончил жизнь самоубийством, – произнесла она мрачным тоном.

Денис захохотал. Придурок. Нет, она отнюдь не против секса. Главное – смотря с кем, как и зачем. Конечно же, нужны чувства, интерес к личности, что-то неординарное, яркое, волнующее, и родство душ желательно. Не с тупым же самонадеянным идиотом совокупляться. Он даже не тратит время на элементарные ухаживания, хочет взять измором. Несколько походов в рестораны и в театры на дурацкие новомодные спектакли, цветочки и конфеточки – это такая ерунда, это не считается.

Да и познакомились они совсем неинтересно. В огромном супермаркете она выбирала себе цветы в горшке, каланхоэ цветущий, ей нравилось и в розовых соцветиях, и в оранжевых, и в солнечно жёлтых, стояла и думала. Тут подошёл невысокий коренастый парень, круглолицый, черные волосы – в хвост, прищурился весело, сероглазо, и… А, чего тут вспоминать. Словом, обыденно, неинтересно, магазинное знакомство, зацепились языками, обменялись телефонами – он протянул визитку… Богатенький балбес. Она просто не сразу разобралась в нём. А теперь вот он её достаёт. А послать его, обрубить концы одним махом она не может. Обидеть человека? Нет же!

Бабуля опять пристанет – кто звонил, зачем и почему? И Вера скажет. А ба снова начнёт своё – вот, ты всех женихов разгоняешь, на тебя не угодишь, у тебя плохой характер…

Да нормальный у меня характер, думает Вера.

Просто она не такая лохушка, какой была её ма. Мамы уже нет. Не свяжись она с этим москвичом, её папашкой, была бы сейчас жива. Жили бы они себе в деревне – бабуля, мама, и она, Вера. Ну, сначала так и было. Но мама сильно горевала. И нагоревала себе – скоротечный рак и смерть. А Веру потом уже отец забрал к себе, когда от него жена ушла. Вера была уже подростком. И бабулю взял, чтобы вела хозяйство. Своих детей у отца не было. Он был неплохой, просто чуждый, и к тому же вечно занятой. Домой приходил поздно. На выходные исчезал куда-то. Ну, ясно куда – в клуб, играть в теннис, потом ещё куда-то. С Верой общался формально. У него была видимость семьи. Ему это зачем-то было надо. После его смерти квартира досталась Вере с бабулей. Бывшая жена не претендовала – она давно уже жила в Канаде с очередным мужем.

– Ну, так как? – прервал её размышления Денис.

– Слушай, отвали, а? Чо пристал? Чо надо? Почему я?

– Отвалить чо? – передразнил он.

– Сгинь навсегда. Неужто не ясно? Ты мне не нужен.

– А ты мне нужна. Люблю миниатюрных шатенок с большими грустными глазами. А таких янтарных, ярких глаз, как звёзды, ещё не встречал. Такие радужки, удивительно! Такие плавные линии тела, тонкого, ты узкая как змейка. И характер у тебя змеиный.

– Ну да, я змеюка. Гадюка ядовитая, бойся меня.

Он опять расхохотался. И продекламировал:

– «Ты – женщина, и этим ты права». Это Брюсов, если ты в курсе.

– А если ты в курсе – «маразм не оргазм». Игорь Губерман, хорошо сказал, да? – парировала она, и выключила мобильник.

Надо поставить его в чёрный список. Хотя, нет, пусть звонит.

И тут вдруг она поняла, что ей нужны его звонки. Они злят её, бесят, вызывают прилив адреналина. А они нужны ей.

За окном бушевал ветер, но было весьма тепло, несмотря на начало апреля. На деревьях уже распустились почки. На Пасху бабуля собралась ехать в родную деревню, в Пригореловку. Она всегда жила там с Пасхи до осени, до первых холодов. Вера там давно уже не появлялась. Даже в отпуск. А чего там делать? Дрова рубить, печку топить, воду из колодца таскать, огород обихаживать? Нет уж, это – для бабули, она это любит. А у Веры и здесь есть дела, работа в ООО – справки, визитки, ксерокс, факс. Работа не пыльная, это всё по ней, да. Платят, правда, не так уж чтобы, ну ничего, им хватает. Зарплата плюс бабулина пенсия – и нормально. Бабуле уже за восемьдесят, но она бодрая, крепкая, деловая. И выглядит намного моложе своих лет. Лицо персиковое, морщинки мелкие, незаметные, сама крепкая, статная. Вера не в неё пошла. В дедову породу, у того вся родня мелкая. Бабулю звать Любовь Андреевна, а маму звали Надежда Алексеевна. Имена святых. Бабуля верующая, всех крестила – и маму, и её, Веру. И двоюродную сестрёнку Агапию. Гапу. С Гапой Вера иногда болтает в скайпе. Та однажды гостила у них здесь. Тоже мелкая, волосы пепельные, глаза светлые, кожа блеклая. В общем, бледная немочь. Ей семнадцать. Неинтересная внешне, худосочная. Окончила сельскую школу, сидит себе в деревне, с огородом возится, родителям помогает. Сонная душа. Вяло пересказывает в скайпе деревенские новости: на соседней улице изба сгорела, старуха Машка-самогонщица ночью зарубила топором алкаша Ежа, бешеная лиса покусала деревенских собак, и Санька Валюкин их отстреливал… И всё в том же роде. Ничего не меняется в родной деревне. Глушь да дикость. Ей было пять, когда мамы не стало. Ма работала в соседнем посёлке в библиотеке. Дачники жертвовали в библиотеку свои книги. Посёлок большой. Дачников там много. И книг тоже. Часть ма приносила домой. Вера читала запоем. Она рано начала читать. А бабуля до пенсии работала в том же посёлке учительницей. Там у них есть дальняя родня. Иногда ма и ба брали с собой Веру, когда отправлялись туда – дорога полем, песок набивается в сандалики, жухлая трава по краям дороги, пригорок, перелесок, поле со льном, синенькие мелкие цветочки, долго идти, устала, мама берёт её на руки… Ну не так уж и далеко, всего два километра. Тёплый легкий воздух, много запахов, свежесть. Но всё равно Вера не любит деревню. Её душе там тесно.

Вера иногда пыталась понять, а почему их деревня называется Пригореловка? Там что-то пригорело? Пироги пригорели у бабы? Или деревня была при горе? При горе ловко построена, потому и Пригоре=ловка? Или ловили при горе кого-то? Или горе горькое, и при нём лавка («а» со временем сменилась на «о», вышло «ловка»). Она спрашивала у всех местных, но никто не знал. Не знали и бабуля с мамой. Все только удивлялись её вопросу, качали головами, и отвечали: «А неведомо, да нам без разницы». Но гора там была, правда, не очень большая, бурьяном поросла и травой высокой, туда порой козы убегали, да дети лазали играть. Вера с подружками тоже туда раз как-то продиралась сквозь бурьян, жгли костёр, там водились крупные кузнечики, девчонки наловили их, пожарили и съели – играли в заграничный ресторан. Была у неё подружка Санька, весело было играть! Потом их изба сгорела, никто не выжил, ночь была. Вера так горевала, жутко истерила. А бабуля сказала, что все они теперь в раю. И повела Веру в церковь. В деревне есть церковь новомученика Симеона Святогробца, которого зверски убили в 79-ом, и какой-то богатый подвижник в 97-ом выстроим в их деревне храм в честь того святого. Он провёл интернет, наладил сотовую связь. Надарил деревенским дешёвые мобильники. Местные все были в полном восторге! И принялись азартно осваивать интернет. Себе он здесь такой дом отгрохал! Единственный дачник в их деревеньке, генерал и бизнесмен, большой чудак. Это было тогда ещё, в те времена. Вера тогда уже жила в Москве. Но ездила с бабулей в деревню летом.

Деревенские детские подружки потускнели в её памяти, вытиснились московскими подругами. Произошла замена. В принципе, вовсе это не подруги, а приятельницы, коллеги, Даша и Маша – обе рослые, массивные, два этаких бегемота широкоплечих и широколицых с короткими волосами. Однотипные. У Маши волосы как тонкая бесцветная леска, стрижка – очень короткое каре, а у Даши на большой круглой голове – ёжик разноцветный: пряди рыжие, белые, жёлтые, розовые. Маша – с плоским как доска задом и длинными куриными ногами, у Даши зад чемоданом, а ноги – кеглями. Животы торчат как мешки с картошкой. Вера рядом с ними словно дитя, школьница младшего класса. Даша – экономист, ведёт бухгалтерию фирмы, а Маша – секретарша и начальник отдела кадров по совместительству. Ещё у них есть охранник Олег – высокий качок, бывший боксёр, который не упускает случая шлёпнуть по «чемодану» Дашу, он её ласково зовёт «лунозадая» (наверно, луна ему видится квадратной). Даша от этого млеет. И президент фирмы Роман Григорьевич – лощёный, длинноногий, бритоголовый, с высокими темными бровями и густыми ресницами. Он подобрал себе команду ровесников. Всем им по сорок – сорок пять. Вот и все сотрудники ООО «Ясюкям». Что означает название фирмы, никто не знает. Просто это слово как-то внезапно нарисовалось в воображении Романа Григорьевича, откуда-то из Космоса залетело, так он пояснил.

Вскоре бабуля уехала в деревню, и Вера осталась одна. Хорошо живётся без «грешной каши» и без наставлений. Но всё-таки бабули не хватает. Время летит быстро. Вот уже и юбилей фирмы на носу – десять лет со дня основания. Корпоратив в небольшом ресторанчике грядёт. Вера прошвырнулась по магазинам в поисках приличного прикида. Нужно что-нибудь вечернее. Ей понравилось узкое чёрное платье макси с большим разрезом на юбке, почти до трусов, и с очень открытой спиной. Она долго мерила, всё раздумывала, дороговато что-то, но в конце концов купила. Туфли и длинная нитка жемчуга у неё есть. Классика. Дома снова примеряла, долго вертелась перед трельяжем. Эффектно и эротично! Правда, спина не очень-то привлекательная, просвечивают¬ рёбра и позвоночник, лопатки торчат словно крылышки цыплёнка. А, ладно, сойдёт. Главное, общий вид хорош, гармонично, и она кажется выше ростом. Надо продемонстрировать Маше-Даше, интересно их мнение.

Она включила мобильник. На экране желтел конвертик. СМС. Она нажала клавишу, СМСка была от Дениса. Первая СМСка от него, забавно: «Звонки тебя будоражат, так вот письмо от тупого придурка: С пятницей и …с днем облачных слонов. Подними голову в весеннее небо и обрати внимание на облака. Это же просто чудо какое-то! Целые стада облачных слонов весело путешествуют в голубом просторе, подставляя округлые бока теплым солнечным лучам. Они то бегут бегом на крыльях ветра, то застывают на месте, задумавшись о чём-то своем, слоновьем, то разбредаются по небу небольшими группами, приветливо покачивая хоботами… Они бывают самых разных мастей: молочно-белые, серые, почти черные, нежно-розовые, пурпурные, золотистые – столько оттенков и не снилось обычным земным слонам. Их путь никогда не кончается. Кажется, вот опустело небо, только солнце в лазурной выси. Ан нет, пробирается по краю горизонта одинокий припозднившийся слон, философ и мечтатель. Такой похожий на меня, такой причудливый, фрик…»

Ого! Во как вдруг, ну даёт! Неужто влюблён? – мелькнула мысль. Это Вере польстило. Но тут же червячок недоверия стал подтачивать душу. Нет, вряд ли. Просто, наверное, нашёл в инете где-нибудь, и послал ей. Хочет казаться этаким романтиком, этаким возвышенным и особенным, чтоб затащить её в постель. А как только удовлетворит свой сексуальный аппетит, приестся ему всё такое, и захочет он разнообразия. И всё. Конец отношениям. Знает она уж, проходила, было такое. Случалось. Любовь, разочарование, вспоминать не хочется, боль и отчаянье. Трудно было от бабули скрывать, ссылалась на усталость и большую нагрузку на работе. Если бы не это, впала бы в депресняк… Бабуля варила кофе, пекла любимые Верины пирожки с изюмом, жарила картошку с грибами, гладила по головке и уговаривала бросить эту распроклятую работу и найти другую, полегче. Милая добрая заботливая бабулюшка! А Вера мучилась, душу жгло словно калёным железом и рвало на мелкие частички, Вера ненавидела и проклинала всех мужиков на свете – и отца, из-за которого так рано умерла её мама, и любимого, который так жестоко расстался с ней. Это был уже второй, бросивший её. Первый был давно. Он её и не любил, наверное, просто так болтал про чувства, секса хотел с малолеткой. Ей было шестнадцать, первая её любовь, первый её мужчина, ему – двадцать, дембель. Витька, длинноногий, широкоплечий, мускулистый, поджарый, кареглазый, бритоголовый. Как она его любила! Как им было хорошо! Безумные встречи после школы, у неё просто крышу снесло тогда! А потом – страшная трагедия, жуткое горе, когда случился разрыв с ним. Депрессия. Она целыми днями лежала лицом к стене, прижимая к груди пушистую игрушечную собачку, которую ей подарила бабуля в детстве. Собачка для слёз. Когда умерла мама, Вера, пятилетняя, валялась на печке среди одеял и ревела, уткнув лицо в собачку Маську. Синтетическая Маськин мех драл кожу, воспалённую от слёз. Потом Вера подарила Маську двоюрдной сестре Гапке, с которой она иногда болтала по скайпу. Гапка, Агапия, вдруг стала комплексовать, что-то в школе у них там в посёлке случилось. Она влюбилась в мальчика, а он спросил: «Как твоё полное имя, что ли Гарпия? Знаешь, кто такие гарпии, ха-ха-ха!!!» Гапка так рыдала! Несчастная маленькая дурочка. Миниатюрная, как и Вера, тощенькая, волосы цвета пыли, бледненькая, такая былиночка белесая, лесной цветочек мелкий. Жалко её. Вот, тоже сильно страдала от любви. И Вера отдала ей самое дорогое – Маську. Правда, потом забрала назад. Пушистая игрушка, пропитанная слезами. Вера её очень любила, расчёсывала, на шею ей цепочку золочёную надела. Днём Маська восседала на столе возле ноутбука, а ночью спала с Верой в постели. Нежная, ласковая, такое облачко пушистое, утешительница, и спящая Вера прижимала её к щеке.

День выдался суетный. Маша с Дашей занимались шопингом. Приятное это занятие, интересное и весёлое. Женщины радостно сновали по торговым центрам, примеряли, обсуждали, спорили. В одном магазине они купили симпатичные лосины – Маша золотого цвета, Даша – телесного с блёстками. В другом месте увидели просторную изумрудную тунику, как раз их размер, всю усыпанную фионитами. Но она была одна такая. Женщины долго приставали к продавцам, чтобы нашли вторую, но увы – нет другой подобной, и не предвидится. Маша с Дашей впихнулись в примерочную, им было тесно, плотные тела заняли всё пространство. Но они ухитрились раздеться, и по-очереди примерили тунику. Обеим женщинам она подошла.

– Я её беру! – заявила Даша.

– А почему ты? Я сама хочу её купить! – вскрикнула Маша. – На мне она лучше сидит!

– Сидит она так же, как и на мне! Но я её первая увидала! – повысила голос Даша и мотнула своей большой башкой с пёстрым ёжиком густых жёстких волос.

Обе женщины, по пояс голые, схватились за рукава туники. Даша пыталась вырвать её из цепких рук Маши.

– Моя, моя, мне подходит подо всё!

– И мне тоже! У тебя же есть, у тебя таких восемь, а у меня всего шесть! Отдай!

– У меня совсем не такие, да и у тебя тоже. Ничего похожего!

– Но ты же моя лучшая подруга! Ты мне как сестра!

– Вот и я то же самое говорю! Мы – астральные сёстры! Неужели ты не уступишь мне, самому близкому человеку! Мы так похожи, у нас одна судьба, нас обеих бросили мужья, мы… мы…

Тут раздался треск рвущейся ткани. У каждой женщины в руках оказалось по рукаву. У Маши – рукав с большим лоскутом от бока блузки.

– Ну и что теперь делать? – тихо спросила Даша.

– Быстро одеваемся и бежим отсюда! – скомандовала Маша.

– Я рукава прихвачу, сошью из них шарфик, – Даша проворно запихнула в большие чашки своего бюстгальтера куски туники.

– Так. Спокойно выходим, не спешим, уверенно, с улыбочкой, и медленно ретируемся, – сказала Маша.

В зале было шумно, народ польстился на весенние скидки, а скидки были большие, играла музыка, люди сновали возле полок и корзин с вещами. Продавщицы рекламировали товар, показывали вещи. Маша с Дашей усердно-лениво продефилировали к выходу.

Корпоратив устроили не в ресторане, как было обещано. Роман Григорьевич арендовал стол в каком-то полуподвальном месте с занятным названием – «Погребок свекрови».

– Нас тут погребать будут? Свекровь уж постарается! – сострил охранник Олег.

Он был в костюме стального цвета, при галстуке, такой солидный и красивый.

Президент фирмы Роман Григорьевич, тоже весь из себя, в прикиде цвета горького шоколада, лощёный, длинноногий, бритоголовый, с высокими темными бровями и густыми ресницами, был очень хорош. Он пояснил:

– Нас всего-то пять человек, какой там ресторан, все здесь уместимся. Место тут интересное, понравится.

Место было да-а, вот ведь! Вдоль стен стояли столики с полосатыми скатертями и пластмассовыми подсвечниками, из которых торчали незажжённые свечи – толстые и какие-то доисторические, словно со времён гражданской войны сохранились. Посреди большого зала с обшарпанным дощатым настилом, деревенским каким-то, возвышался шест. Играла фоновая музыка. Но когда фирма расположилась за длинным столом возле окна, появился певец. Вера узрела небольшую сцену с синтезатором. Парень годков этак тридцати подошёл к микрофону, прокашлялся, что-то пробормотал, и запел. У него был приятный баритон. Маша с Дашей бросили на него оценивающие взгляды. Этот высокий лохматый блондин им явно нравился.

– Ну, например, что жених погиб в авто… Нет, в авиакатастрофе. Летел себе, а самолёт вдруг взял да и взорвался, сгорел в воздухе, испепелился… Так бывает, самолёты сейчас опасные стали.

– Вот! – заулыбалась Гапа. – Так я и скажу. Если спросят.

С появлением в квартире новых обитателей жизнь стала налаживаться. Бабуля общалась с телевизором, Барсиком и Алисой, Гапа перестала отчаиваться и истерить. Она даже начала понемногу, вместе с Леной, помогать Вере ухаживать за старушкой. Бабуля не ходила, но сидеть могла. Надо была её периодически сажать, класть, переворачивать с боку на бок или на спину, менять памперсы, пелёнки, простыни, обмывать, давать лекарства. Ела бабуля сама, и с большим удовольствием.

Иногда их навещали Маша-Даша, и становилось веселее. Однажды они привезли для бабули инвалидное кресло.

– Это дар Романа, – сказала Маша. – Он знает всю твою историю, я ведь ему всё рассказываю, ты понимаешь. И вот он презентовал.

– Замечательно! Роман Григорьевич прекрасный человек! – восторженно воскликнула Вера.

Она накрыла на стол, пересадила бабулю в кресло и привезла на кухню. Все радостно разместились за столом. Маша достала из рюкзака три бутылки водки и банки с закусью. Алиса забралась на колени к Лене и потянулась за креветками. Гапа пододвинула ей тарелку.

– За хорошую жизнь, за радость, – сказала Маша.

Женщину выпили, бабуля тоже хлобыстнула рюмку, и задремала.

– Эх, хорошо живём! – воскликнула Даша после очередного тоста, и боднула воздух своей большой головой с разноцветной стернёй волос.

– Да! – сказала Маша. – Мы живём в замечательной стране! В самой лучшей стране в мире! Нигде нет такой шикарной водки!

– Наша водка самая лучшая, это факт! – воскликнула Даша.

– Давайте за нашу великую Родину! – Маша налила ещё.

Выпили. Вера пила и не пьянела. С ней это стало происходить с тех самых пор, как начались проблемы.

Лена поправила очки, допила свою рюмку, и сказала:

– Кроме водки, у нас ещё есть митинги. Тоже самые лучшие в мире. Вчера на площадь вышло двести человек, в «Новостях» показали. Митинг против коррупции.

– Ну да, – сказала Маша. – Эти митинги сама коррупция и организует. Пиарится.

– Что за пиар? – не поняла Вера.

– Чёрный пиар. Самый модный. Чтобы всё, как на Западе, как в Европе. У них там такие митинги, значит, и нам надо. А то обидно было бы – у них есть, а у нас нет.

– Вот именно. Как у них, – поддакнула Даша. – У нас всё уже как у них: Макдональдсы, одежда, мода, техника, словечки всякие. Мы не хуже. Мы лучше. У нас водка есть. Русская водка – самая модная в мире! О, тост получился, наливай!

– Главное, надо брать дорогую водку. А то дешёвой люди травятся. Много людей потравилось.

– Ну, это дураки. Нельзя экономить на здоровье.

– А ещё лучше – спирт. Медицинский. Его развести – вот самое оно!

Выпили ещё. Веру распирала гордость на свою Родину. И правда ведь, страна у нас самая лучшая! У нас есть всё! И самая лучшая в мире водка!

– А ещё самогон есть, с хреном! – воскликнула Гапа. – Такой крепкий, задиристый, просто класс!

Барсик пробежал по столу и схватил креветку. Уселся рядом с блюдом, мигом слопал, схватил вторую.

– И Барсик тоже самый лучший в мире, – тоненький голосок Алисы прозвучал как струйка льющийся родниковой воды.

А всё не так уж плохо, – подумала Вера. Время шло, и она постепенно приспособилась к новым обстоятельствам. Осень медленно переползала в зиму. Уход за бабулей стал привычным делом, немного помогали Гапа и Лена. Правда, у Гапы начались недомогания, так что помощница она была ещё та. А иногда она была занята игрой с Алисой. А Лена стала какая-то сосредоточенная и очень занятая. Всё о чём-то думала, целыми днями шарила по интернету, сидела, уйдя с головой в свой планшет. Порой куда-то исчезала на целый день. Возвращалась возбуждённая, на вопросы не отвечала, отмахивалась. Однажды она сказала, что должна уехать на две недели. По срочным делам. Потом вернулась усталая, озабоченная, загорелая. Вера решила, что Лена пытается устроить свою судьбу, что у неё какие-то там свидания, встречи, и не стала приставать с расспросами. Вот найдёт себе мужа, заберёт Алису, станет легче. Поскорей бы уж.

Но однажды вдруг Лена исчезла. Пропали и её вещи из шкафа. На обеденном столе лежал её смартфон. На экране красовался конвертик СМС-ки. Вера взяла, и прочитала: «Простите меня все, и спасибо вам за всё! Я продала свою квартиру, купила домик в Испании, и уехала на ПМЖ. Берегите Алису! Прощай, Вера, дорогая, прощай, милая Гапа. Смартфон дарю Алисочке, на память».

Вера опешила. Она села на стул, встала, ошеломлённо побрела вон из кухни, и врезалась в стену. У неё всё поплыло перед глазами.

Вечером выпал первый снег. У Гапы начался токсикоз. Её тошнило, она была зелёная и злая. Алиса плакала и звала маму. Бабуля упала и застряла между кроватью и инвалидным креслом. Вера достала из шкафчика бутылку, хлебнула из горлышка водку. И ещё раз хлебнула, и ещё. А, да пофиг, всё нормально.

Она вышла на лоджию. Над крышей низко нависало плотное небо. В нём торчало тяжёлое облако, словно большая льдина с серебряной оборкой по краям. Вера закурила.

В воскресенье пришли Маша и Даша, принесли водку, торт, и браслет из разноцветных бусинок для Алисы. Малышка была печальная, но тут заулыбалась, надела на ручонку браслет и помчалась к зеркалу. Через пять минут она подбежала к Маше, пряча что-то за спиной.

– Вы такая добрая, тётя, спасибо! Вот вам подарок! – она вытащила из-за спины и она протянула Маше игрушечную Маську.

– Спасибо, моя милая, – сказала Маша. – Садись, поешь тортика.

– Не хочу, – сказала Алиса.

– А что ты хочешь? – спросила Даша.

– Хочу быть феей Винкс, – ответила малышка, и убежала в комнату смотреть мультики.

– Какой продвинутый ребёнок, уже «эр» хорошо произносит, – сказала Маша. – И в феях разбирается.

– Она уже и читать умеет, – сказала Вера.

Она достала из холодильника закуски и поставила на стол. Солёные огурчики, маринованные помидорчики, квашеная капуста, винегрет, нарезки сыра, колбасы, шпроты, хлеб – всё это радовало глаз. Хрустальные рюмки быстро наполнялись водкой. Женщины пили, ели, и весело болтали. Гапу стошнило. Вера привезла из комнаты бабулю в инвалидном кресле, подкатила к столу, поставила перед ней тарелку, положила закуски, налила водку, вложила ей в ладонь вилку.

– Кушай, бабуля. Смотри, как весело, гости, радость!

Гапа распахнула окно. Повеяло ледяной свежестью. Створка окна качалась на ветру и скрипела.

– У тебя деревянная рама? – спросила Даша. – Окно старое? У меня тоже, буду менять. Ремонт хочу делать вообще.

– Когда? – спросила Вера.

– Сейчас пока договариваюсь с мастерами.

Тут со шкафа сиганул на стол Барсик, приземлившись прямо в блюдо с винегретом. Даша и Маша захохотали. С Машиных коленей слетела на пол Маська. Вера подняла её и хотела унести в комнату, но Маша вдруг вырвала игрушку из Вериных рук, и резко сказала:

– Моя. Подарок.

– А она тебе нужна? – удивилась Вера.

– Отказываться от подарков нельзя, примета плохая, – сказала Маша, и сунула собачку себе за пазуху. Под водолазкой вспух большой бугор.

– Ой, у тебя грудь выросла! – хохотнула Даша, тыча пальцем в подругу.

Вере было очень жаль Маську. Она её любила с детства. Привыкла к ней. Ну что ж, ничего уж не поделаешь. Перед глазами всплыла мордочка игрушечной собачки с застывшим трагическим выражением. «Да ладно, это всего лишь игрушка», – успокоила она себя. – «Потом заберу назад. Как-нибудь».

Маша разлила по рюмкам остатки водки.

– А тост? – спросила Даша.

– Тост? Сейчас. М-м-м… За маньяков! – сказала Маша. – Я тут на днях в лифте застряла, там ещё парень был. Я спрашиваю: – А вы, случайно, не маньяк? – Нет, – отвечает. Я говорю: – Это хорошо, а то два маньяка в одном лифте, это уж слишком.

– Ха-ха-ха-ха-ха!!!!!

Порыв ветра распахнул настежь оконную раму, и тут же с треском захлопнул её. Бабуля уснула в инвалидном кресле, свесив голову на грудь. У неё были густые волосы с проседью, остриженные «под горшок». Вера вчера старательно стригла. «Неплохо выглядит для восьмидесяти семи лет, да ещё после инсульта», – подумала она. Потом отвезла спящую бабулю в комнату и переложила её в постель. А в другой комнате уложила спать Алису. Девочка легла со смартфоном, продолжая смотреть любимые мультики. Вера вернулась на кухню. Было уже поздно. Подруги ссорились.

– Ну что с тебя взять, – ядовито говорила Маша. – Ты же без отца росла, а мать где-то шлялась, никто не воспитывал.

– А ты, а ты! А у тебя вообще! – почти кричала Даша. – Тебя вообще аист нашёл в капусте, а когда он принес тебя твоим родителям, они долго смеялись, и сначала хотели взять аиста, вот!

– Ах, так! – восклицала Маша. – Да я с тобой вообще больше не общаюсь! Я ухожу!

Она резко отодвинула стул, вскочила, и, не прощаясь, помчалась в коридор. Даша мрачно закурила.

– Поздно уже. Пойду я, – сказала она, тяжело вылезая из-за стола. – Пока, Вер. Хорошо у тебя. Пойду я. Засиделась чего-то.

– Ну, иди, – ответила Вера, и прикрыла окно.

Надо было убрать со стола, перемыть гору посуды, громоздившейся в раковине. Устала, надоело всё. Она села и закурила. Потом встала, и заперла за Дашей дверь.

Зима была долгая и холодная. Деревья стояли в ватных коконах снега. Вера каждый день выводила на прогулку семью – укутанную бабулю в инвалидном кресле, маленькую Алису, и беременную Гапу. Сама она с утра выпивала рюмку водки, и день казался не очень противным, а в голове, под черепушкой, ползали, словно сонные черви, вялые мысли. Днём она выпивала ещё немного. И на ночь рюмку. Алиса подросла, пришлось покупать одежду, обувь. Денег стало катастрофически не хватать, и Вера решила продать бабушкин дом. Выставила объявление на Авито, загрузила самые хорошие, яркие летние фотки. И поставила невысокую цену. Покупатели нашлись быстро – молодая семья с малышом. И вот Вера поехала в зимнюю деревню. За окном – бело-серая картина, снег, деревья, телеграфные столбы, станции и полустанки. Она дремала в поезде, чувствуя, как отходит накопившаяся усталость. Подольше бы так ехать. В вагоне тепло и тихо. Потом она дремала в автобусе. Потом шла по скрипучему снегу, и вспоминала детство. Покупатели подъехали не сразу, хотя договорились точно. Но они задержались на несколько дней. И эти дни Вера с удовольствием жила в родной избе, топила печку, носила воду из колодца, умывалась ледяной водой – это было так приятно! Вдыхала морозный свежий и хрусткий деревенский воздух. Обедала у тёти Тони с дядей Петей. Давно она у них не гостила! Вера и не представляла себе, что будет так радоваться! Нахлынула сумятица чувств и воспоминаний. Она отдыхала. И тут вдруг она поняла, что устала просто сверх сил своих. Как хорошо, что она здесь! Но покоя не давала тревога – как там справляется Гапа? Правда, та каждый день звонила тёте Тоне и всё подробно рассказывала. Но всё же тётушка принялась дотошно расспрашивать Веру, и та поведала ей душещипательную историю в духе бразильских сериалов:

– Представляешь, тёть Тонь, какая жуткая трагедия! Ну, да вы с дядь Петей уже всё знаете, Гапа ведь говорила.

– Ну-ну. Знаем-знаем. Но голосок у неё был какой-то странный.

– Так ещё бы! Вы же понимаете – уже решили пожениться, заявление подали, жених полетел в командировку, и вдруг – взрыв, самолёт взорвался и сгорел, даже косточек не осталось, и хоронить-то нечего! А они так хотели ребёночка! И Гапа уже беременная была! Так ждали, и всё имя малышу придумывали. Всё гадали, кто будет – мальчик или девочка! Гапа так убивалась, жить не хотела! Я замучилась с ней, а тут ещё у бабули инсульт!

Тетушка заплакала, закрыла лицо фартуком, и ушла в комнату. Вера пошла за ней следом, продолжая травить душу:

– А у него, у жениха-то, сестра родная с мужем и маленькой дочечкой Алисой, такой хорошенькой, умненькой, очень доброй. И тоже трагедия – разбились на машине, всмятку, трупы автогеном вырезали. Девочка вот осталась одна, сиротка, привезли её люди добрые ко мне, у меня живёт. Ничего про смерть родителей не знает.

Тётя Тоня заплакала в голос. Вера расчувствовалась, слёзы заструились по щекам. Тут пришёл дядя Петя.

– Что случилось, что за рёв?

Тётушка махнула рукой и, рыдая, произнесла:

– Я тебе после расскажу.

Маша и Даша продолжали ссориться, и являлись теперь порознь.

В середине декабря пришла Даша с сумкой продуктов. Притащила в кухню, бухнула на стол сумку, принялась выкладывать упаковки и коробки, и оживлённо рассказывать:

– А у них там очередная рекламная акция. Раздали всем продавщицам в зале разноцветные фартуки. На груди надпись «сметана», на животе – «волшебный погребок». Дальше в районе талии: «жирность 20%», ну а еще ниже, под животом, на том самом месте – «срок годности 7 суток». Смехота!

Вера запихнула продукты в холодильник, села и закурила. Она мечтала о том, чтобы хоть какое-то время побыть в одиночестве. Ей совсем не хотелось накрывать на стол, морочиться с мытьём посуды.

– Дашуль, а давай сходим в кафе, давно ведь не сидели в цивильном месте, – неожиданно для себя предложила она.

– А давай, – согласилась Даша.

Теперь Вера хотела очутиться подальше от своего дома, от всех этих проблем, свалившихся на её несчастную голову. А ведь раньше как хорошо было, как счастливо она жила! А теперь? За что, почему? И тут слёзы большим горьким комом застряли в горле, ей захотелось плакать, выплакаться, прижав к лицу Маську, милую игрушечную собачку, которая всегда так успокаивала её. Надо забрать у Маши игрушку.

Они сели за столик в углу. Одноразовая золотистая скатерть, керамические баночки с солью и перцем.

Даша открыла меню, пробежала глазами по строкам, и предложила взять только горячее.

– Вот, мне нравится запеченная форель с овощами. Вкусно, сытно, и недорого, четыреста восемьдесят рублей. Есть ещё филе куриное с кинзой, корейка на углях, котлеты из кролика, и из судака. На, глянь в меню. Тут вполне приемлемые цены. Что возьмёшь?

– Да мне всё равно, – вяло сказала Вера.

– Бери форель, – посоветовала Даша.

– Ладно, заказывай что хочешь.

– А пить что будем?

– Водку, – ответила Вера.

Посетителей было немного. Подошёл официант, красивый молоденький азиат. Даша принялась заказывать. А Вера погрузилась в свои мысли. «Нет, так жить невозможно», – думала она. – «Должен же быть какой-то выход? Гапка скоро уже родит, и начнётся, совсем уж! Детские вопли, подгузники, ужас! Вот жизнь-то, бабка больная, дети, Гапка с её истериками. И почему всё это случилось? Это Бог меня наказал? За что? И как быть? Неужели это крест, мой крест, который я должна нести, и если я откажусь от него, брошу его, мне дадут другой, ещё больше, тяжелее? Так по христианским понятиям. Или – по Кастанеде: «путь – это только путь. Если ты чувствуешь, что тебе не следовало бы идти по нему, покинь его… Люди, как правило, не отдают себе отчета в том, что в любой момент могут выбросить из своей жизни всё что угодно. В любое время. Мгновенно». Выбросить всех их из своей жизни, бабулю, Гапку, Алиску, Дашку и Машку, родную деревню с тёть Тоней и дядь Петей, Москву… И начать всё по-новой? Выбрать другой путь? Уехать, и подальше! Вот и всё. А как же они будут без меня? А как же крест, разве можно его сбросить? Ведь тогда дадут другой, гораздо тяжелее, как в той притче…» Она стала вспоминать притчу о женщине и её кресте. «А как же я-то без них? Я же их люблю? Или нет? Или это просто инертность, привычка?»

И она вдруг принялась рассказывать Даше про всё-всё, что наболело. Про маму, бабулю, про тётю с дядей:

– Мы в деревне были местной интеллигенцией, – говорила она. – Чем-то вроде местной элиты. Нас уважали. Бабуля была в молодости учительницей в соседнем большом поселке, тётя моя тоже по её стопам пошла, а мама там же – библиотекаршей. Мама и бабуля даже и говорили, ну, речь у них интеллигентная такая, правильная, и у тёть Тони с дядь Петей тоже. А училась тёть Тоня в Москве в педагогическом, и с дядь Петей там познакомилась, он доцент был. Свадьбу в деревне играли, я помню, малышкой я тогда была, но помню. Весело было!

Снова подошёл официант, на подносе дымилась форель, обложенная овощами. Вера отметила про себя, что он красив и грациозен. Парень поставил на стол тарелки, графинчик с водкой, рюмки.

Вкусная еда и выпивка развеяли тяжёлые Верины мысли. Она повеселела. Взглянула на жующую Дашу, и спросила:

– Слушай, а что ты с Машей никак не помиришься? Что случилось-то?

Даша на миг перестала есть, боднула воздух головой с разноцветными вихрами, и сказала:

– Машка как болото – то на изумрудных кочках цветочки и клюква, то – сырость, чавкающая грязь, комары, жабы, трясина.

– Как же ты с ней дружила? – спросила Вера.

– Собирала клюкву, пока на жабу не наступила. Наливай. Тост: чтобы не было в жизни болот с жабами.

– Знаешь, я хочу забрать у неё свою игрушку. Ну, ту собачку, помнишь, ту, её Алиса подарила Маше. Она для меня важна. Как память. Маську.

– Вот ещё тост, – сказала Даша. – За помин Маськи. Её порвала в клочья Машкина Герма. Жуткая псина, дракон!

Вера поперхнулась водкой и закашлялась до слёз. Даша принялась стучать ей по спине.

– А я к тебе с огромной просьбой, – сказала она. – Всё ждала удобный момент, чтоб сказать. У меня в квартире ремонт, ужас что творится, просто невозможно! Я поживу у тебя пока, ладно? Спасибо, я знала, что ты согласишься! – воскликнула она, не дожидаясь ответа.

Мимо прошёл официант с подносом. Он подошёл к соседнему столику, и поставил на него тарелки с салатами. За столиком сидели женщина в ярком макияже и модной блузке, и девушка в монашеском облачении. Они тихо беседовали.

– Ты представляешь, – говорила женщина. – Реклама смартфонов, люди так зависимы, дарят смартфоны детям, даже малышам! А те шарят в инете, и сколько случаев! Вот на днях пятилетняя девочка нашла в инете сайт, как стать феей огня, и сделала всё по инструкции: включила плиту, напустила газа, и зажгла спичку. Взрыв! Ожог -семьдесят процентов кожи! В «Новостях» показывали. Интервью брали, она говорит: «я всё равно летать хочу, летать, и больше ничего». Наверно, стюардессой будет. Если вырастит. Там ещё сайт самоубийц для подростков. Жуть! А у нас во дворе малышка со смартфоном гуляет, страшно за неё!

– Не волнуйся, мамочка, Бог всё управит, – сказала девушка в монашеской одежде.

Остаток ночи в ее бокале

(экстрим мини-роман)

– Привет, – сказал климакс, и игриво подмигнул.

– Ой! Вот это прикол! – она даже присвистнула. И тут же глянула в зеркало. То, что увидела, порадовало. Золотистая шатенка с блестящими глазами цвета летнего неба. В общем, климакс её не испортил. Досаждали приливы, но внешне это выглядело даже неплохо – ярко розовели щёки и набухали губы. Подруга даже сказала как-то: «Ты что, губы накачала?»

Правда, она начала полнеть – но это тоже понравилось: у неё всегда была угловатая худоба, что-то подростковое во внешности, а теперь она женственна, грудь появилась, бёдра. На неё стали чаще заглядываться мужчины. Были ещё всякие неприятные мелочи из-за этого климакса, будь он неладен, но она не обращала на это внимание.

Она вертелась перед зеркалом и пела:

– Ну и ладно, ерунда! Не мешают мне года. Милавина Полина отчаянно красива! Полина-Лина-Лина!

В распахнутое окно врывались оранжевые волны солнца, трепетали на тёплом ветру бликующие листья деревьев. Ранняя весна яростно рвалась в душу, наполненную какой-то животной радостью до самых краёв. Почему ей так радостно? Она слышала не раз, что обычно женщины очень остро переживают климакс, считают его чем-то болезненным, будто бы даже ключом к начинающейся старости. Видимо, это что-то психологическое. Или психопатическое. Она ничего подобного не ощущала. Ей было весело и легко, она была в расцвете красоты и счастья. Впрочем, счастья пока ещё не было, было лишь смутное предчувствие. Она весело кружилась по комнате под страстную песню Тото Кутуньо. Легкий халатик распахивался внизу на круглых глянцевых коленках, и её это, почему-то, смешило. Волосы распушились, разлохматились оттого, что она весело встряхивала головой. И в эту пушистую башку лезли всякие ненужные мысли: лечите душу ощущениями – сказал однажды Оскар Уайльд. Не плыви по течению, не плыви против течения, а плыви туда, куда тебе нужно, – сказал кто-то ещё. А я так и делаю, ха-ха-ха, – прыгала она. И, вспомнив какие-то ещё изречения, пропела:

– Женщину красит возраст, если она знает, что с ним де-е-ела-а-ать!

А она знает, знает, что с ним делать, со своим замечательным возрастом – получать пенсию и… и… ну, ещё не придумала пока. Чем старше скрипка, тем слаще музыка! Это изрёк кто-то очень мудрый, видимо, мужчина, хорошо разбирающийся в женщинах. Какой-нибудь мудрый плейбой. И она сразу же представила его себе. Да, хорош, очень даже, а какая глубина в глазах, зеленовато-синевато-лиловых, проникновенных, умных, понимающих всё, с весёлыми искорками! О, она уже любит эти глаза, это лицо – какое благородство линий! Это литое тело! Эти густые серебристые волосы! Эти сильные руки! Ему лет пятьдесят восемь, или шестьдесят, но возраст его только красит! Как жаль, что она никогда не встречала его, ни разу в жизни, но он где-то есть, ладно, пусть. Не важно.

Когда-то, в бурной и непредсказуемой молодости… Нет, молодость у неё сейчас, а раньше была юность… Столько романов было, и всё не то. И парни не те. Вот ощущение было всегда, что не её это чел, что – не родная душа, чужая какая-то. Замуж вышла поздно и спонтанно, скорее из любопытства, и потом, конечно, развелась. Не сразу. Ну, вот не то, всё не то. И в любви ей объяснялись не так, и предложение делали как-то нелепо. Ха-ха! А однажды, недавно, позавчера – она видела потрясающий сон: что тёплая южная ночь нежно окутывает её тело, вот она встаёт с постели, выходит на лоджию, и диву даётся: небо как тёмный и одновременно яркий шёлк, неистово сияют звёзды, такая красота невероятная, запахи моря и южных цветов каких-то! И вдруг рядом с ней появляется мужчина, и такой он родной, такой близкий, такой любимый и любящий, она его сразу же узнала, хоть никогда в жизни не видела раньше! Она прямо обомлела, и так ей вдруг хорошо, так спокойно и радостно стало!

– Какая ночь, какие ароматы необычные! – сказала она ему, замирая.

И завязалась беседа. Голос у него был мягкий, глубокий, родной! Они говорили обо всём, и о жизни, и о деревьях, и о ней, Полине… И о Вселенной… Он её, Лину, понимал лучше, чем она сама себя. Он её чувствовал. И Лину захлестнуло чувство абсолютного счастья! Она позвала его в комнату, но он вдруг сказал:

– Мне пора уходить.

– А когда вернёшься? – спросила она.

– Прощай! – ответил он.

– Почему «прощай?» – удивилась она. – Ты… ты…

Но она уже знала. Это – всё! Конец! Сердце сорвалось и ухнуло вниз, в пропасть…

Лина даже не успела спросить его имя. Обернулась, а его уже нет. Исчез. Она проснулась в полном отчаянии. На подушке лежал обрывок газеты с цифрами 0442. Видимо, сквозняком принесло – июль, жара, окна нараспах. Она стряхнула бумажку на пол. Отчаяние раздирало душу в

клочья. Она села в постели и бурно разрыдалась. Плакала долго, надрывно, яростно.

Как-то неожиданно возникла эта подруга. Эта Туся Гатова. Туся-Натуся. Лет пять назад. Лину тогда занесло в Дом Кино. Вот-вот… Сидит, пьёт кофе в буфете после просмотра новомодного и абсолютно дурацкого фильма. Множество трюков, эффектов, но – ни о чём фильмец. Зато режиссёр знаменитый. Да-а. Вот ведь…Толпа… Полина в джинсах и майке… Лето… И вдруг за её столиком материализовалось нечто длинное, худосочное, в длинных серьгах, в длинном платье, и при бусах. Волосы – протяжная пакля цвета пыли. И лицо такое же. Всё какое-то вытянутое, словно жвачку растянули. Но мнение о фильмице совпало. Разговорились, познакомились. Туся метала образы, клеймя кино, потом заговорила о чём-то абстрактном. Её речь была цветиста и замысловата. Это был длиннющий, как и её бусы – почти до пола – монолог, от которого она получала явное удовольствие. Оргазм. Лина слушала вполуха, как шелест листвы, и думала о своём. Сначала-то она пыталась понять, о чём вообще речь, но вскоре стало ясно, что ни о чём. Ну и ладно, пусть шелестит, Полине это даже понравилось. До метро шли вместе, наслаждаясь летним вечером. Обменялись телефонами. Стали иногда созваниваться. Ходили вместе в кино, в театр. Постепенно они подружились. Туся целыми днями металась по разным тусовкам, мероприятиям, литературным вечерам в библиотеках, по выставкам, где она обязательно выступала со своими длинными замысловатыми речами, и эти её монологи прекрасно вписывались в антураж – не совсем понятно, но звучит умно. Да никто особенно и не слушал, главное – она создавала фон.

Ночами Туся звонила Лине и долго, смачно рассказывала о своих вылазках. И звала её с собой. Говорила она хорошо поставленным голосом, с расстановкой, с паузами, иногда прихлёбывая что-то – чай из чашки, вино из бокала, и голос её блаженно замирал.

Несколько раз Лина ходила с подругой на какие-то фуршеты, на нудные лекции. Потеря времени. Тусовщица Туся. Ну, да ладно.

Вот, сейчас позвонит. Что-то поднадоела подруга. Лина лежала в постели с книжкой. Окна нараспах, свежий сквознячок. Не возьму трубку, – подумала она. Но нет, не звонит.

Какой-то звук – с улицы. Словно рокот волн. Видно, ветер поднялся. Шторы рванулись и взлетели ввысь. Полина встала и пошла на кухню. Плеснула в чашку квас. Чашку эту подарила ей Туся. Прикольная такая, даже не чашка, а кружка, квадратная, белая, с большими чёрными цифрами. Лина только сейчас обратила внимание на эти цифры: 0435. Что это? Ха-ха, это шифр! Повадились к ней цифры! Это уже второй случай. А до этого, на той бумажке, впорхнувшей к ней на подушку, тогда ещё, позавчера, тоже были. На цифры у неё отличная память. Если их составить вместе, будет 04420435. Может, это номер какой-то банковской карты? Хотя, нет, на картах номер длинный. Фрагмент?

Ну вот, телефон. Взяла трубку. Точно, Туся.

– Эй, как дела, подруга? – довольный, поставленный, сценический голос. В детстве играла в школьных спектаклях.

– Привет, дела задумчивые, – произнесла Полина. И принялась рассказывать позавчерашний сон. Сон этот вдруг ярко вспыхнул в её мыслях.

–Такая романтика, представляешь! И я даже не успела спросить его имя, вот что ужасно! – простонала она.

– Его зовут Роман, а фамилия Тик, – сказала Туся.

– Как? Откуда ты знаешь?! – опешила Полина.

– Экс пэдэ Хэркулем, – произнесла она с апломбом.

– Что-что?

– Это латынь. По ноге узнаю Геркулеса.

– И что это значит?

Туся сделала паузу, побулькала, звякнула бокалом, и произнесла протяжно:

– Сутану подобрав, дубинку в руки взяв, ушёл он в безлунную ночь.

– При чём тут сутана с дубинкой без луны? Кто ушёл?

– Ну, твой романтик из сновиденья. Он же романтик? Разбей по слогам, будет Роман Тик.

– По слогам будет Ро Ман Тик, – поправила её Лина.

– Значит, он китаец, ха-ха-ха!

– Ну, если бы он был китайцем, его звали бы как-нибудь не так, например, Ли Му Ци.

– Ли Му Ци, почти лимузин. Всё ясно. Твой Роман приедет к тебе на лимузине, ха-ха-ха!

– Грех издеваться надо мной, – обиделась Полина.

– Приедет-приедет, вот увидишь. Это он во сне попрощался, а во снах всё наоборот бывает. Иногда. Во сне так, а наяву этак. Манэ эт ноктэ.

– Что это значит?

– Утром и ночью. Ты лучше спроси, как я провела день!

– Как ты провела день?

– Я была в индийском магазине. И купила потрясные деревянные бусы, длинные такие, и ещё многослойный браслет из разноцветных бусинок, и сумку такую хэбэшную расписную – просто мешок на длинной ручке, чудо! И деревянного слоника соломенного цвета! А там еще был такой интересный медный кувшин, я его куплю в другой раз…

Уснула Полина под утро. А проснулась далеко за полдень. Долго пила крепкий чай и смотрела телик. Дни бежали чередой, словно пенные барашки по морским волнам. И ей это нравилось. Ей нравилось бродить по улицам, заглядывать в магазины, рассматривать прохожих – иногда такие прикольные попадались, с эпатажными причёсками, в причудливых прикидах. Идут в наушниках, уткнувшись в смартфоны, болтают со своими телефонами, и фразы такие забавные. Одна девица с разноцветным хаером на башке и в рваных джинсах вещала:

– Некоторым девушкам нельзя есть курицу, иначе это будет акт каннибализма. Так что не заморачивайся с готовкой…

Парень в камуфляже:

– Ну, блин, на секунду в магазин заскочил, выхожу – тачки нет, эвакуатор уволок, ну что за страна, что за планета, есть вааще нормальное место во Вселенной для нормального сапиенса, который хомо?

Дама в ядовито-зелёной тунике:

– Да вы что, лимонная акула – живородящая, причём детёныши связаны с ней пуповиной!

Душное выдалось лето. Ну и жара! Лина любила жару. Любила свои сарафаны, туники, открытые короткие платьица. Ей всё это безумно шло. Она была хорошо сложена, и ей очень нравились короткие юбочки и шортики. Красивые ноги с маленькими ступнями и узкими щиколотками, на которых посверкивали тонкие цепочки, легко и весело шагали по пыльным знойным тротуарам.

Дома просто жуткая духота! Холодильник трещал так, словно в нём танцевали лезгинку. Она достала ополовиненную дыню, порезала на короткие дольки, и впилась зубами в душистую сочную мякоть.

Звяк, звяк! – раздалось на полке. Пришла СМСка. Ладно, потом. Наверно, реклама. Засыпали всякой хренью.

Ночью валялась в постели, смотрела телик. Досмотрела фильм. Да, надо подзарядить мобик. Пошла на кухню, взяла телефон, поставила на зарядку. На экране – ММС. Что это? Просмотр. Какие-то мужики, непонятно, что… что… Убийство! Нет, это не просто, это по-настоящему!

И тут раздался звонок. Голос в трубке произнес:

– Слышь, ты, сотри. Это ошибка. Не тебе должны были послать. Сотри, если жить хочешь!

Она выключила мобильник. Всё ясно! Заказное убийство, видео должны были послать заказчику, а послали ей. Ошиблись. Ну, совсем обнаглели, это же компромат! Полиции уже не боятся! Думают, что полиция не чухнется, что там олухи сидят. А вот я и проверю! А, вот что!

Она взяла трубку домашнего Панасоника, быстро набрала телефон Туси.

– Привет, Тусь! Ну, что я тебе сейчас расскажу! Сядь, а то упадёшь! Такое случилось! Смерть, кровь, компромат, угрозы!!!

– Что такое? – вскинулся голос подруги.

И Полина возбуждённо, захлёбываясь словами, всё выложила Тусе. Та не на шутку испугалась.

– Ты что! Срочно вынь симку и выкини! Спусти её в унитаз! – завопила она в трубку.

– Нет, я пойду в полицию, – заупрямилась Лина.

– Не дури! Тебя прихлопнут, а полиция всё равно ничего делать не будет. Там не любят морочиться, – орала Туся.

– Почему? Полиция должна отреагировать, я сразу пойду к следователю. Это мой гражданский долг.

– В какой бильярд будем? – спросил Валера.

– Ну, не знаю, – растерялась Полина.

– Вон там русский, а там вот американский. Какой хочешь?

– Я? Отечественный, конечно, – сказала она. – Только я не умею.

– Сейчас научу. Вот, держи кий! Вот шары. Нет, ты не так взяла.

Она уронила кий. С плеча соскользнула на пол сумочка. Он подскочил, нагнулся, поднял.

– А это что? Твоё?

Он протянул ей что-то маленькое и плоское. Это была банковская карта.

Она быстро глянула. Знакомые цифры.

– Моя, – сказала, и сунула карту в сумку. Взяла кий. И услышала возглас:

– Лина! Лина!

К ней приближалась Туся. Рядом с ней катился круглый мужичок-шар. Словно из бильярдной лузы выкатился.

– Что это за метла к нам движется? – спросил Валера. – Ну и парочка: швабра и шарик-кошмарик.

Полина расхохоталась. Валера тоже хохотнул.

– Это моя подруга с кем-то, – сказала она.

– Привет, а ты что здесь делаешь? – удивилась Туся. – А это кто с тобой? Кстати, познакомься: Эдуард, поэт, журналист, экстрасенс!

Она кивнула в сторону своего пухлого спутника. Тот беззубо улыбнулся.

– Но объясни, как ты сюда попала? – не унималась Туся.

– На метле прилетела, – отшутилась Полина. – Вот вместе с Валерой.

Туся усмехнулась и окинула Валеру загоревшимся взглядом. Подошла ближе, обдав его ароматами иланг-иланг и ночной фиалки. И, покачивая длинными серьгами и бусами, потряхивая длинными волосами, произнесла загадочную фразу:

– Шары сталкиваются, стучат и стекают вниз, исчезают в лузах, тонут там как люди в своих судьбах, барахтаются, недовольные собой, и с судьбой спорят, а судьба внимает укору, наметает снегу на угли и ломает иглу, шею и сердце на ребре их жизни. А не выпить ли нам по хорошему коктейлю, а, ребята?

Валера вытаращил глаза, кашлянул, и произнёс:

– Да, пожалуй, без выпивки тут сломаешь мозги на ребре судьбы.

И вся компания двинулась в бар. Валера попридержал Лину за локоть, слегка приотстав, и шепнул ей на ухо:

– Бешеная сиська.

– Что-о? – опешила Полина.

– У твоей подруги физиономия как вялая сиська с элементами бешенства. Это очень занятно! В ней что-то есть. На, вот моя визитка, – он сунул ей в ладонь золотистую карточку.

В баре Полине вдруг стало тоскливо и неинтересно. Друзья дружно хмелели и оживлённо болтали. Полина пила мало. Она заскучала, и незаметно покинула компашку. Вышла из клуба в душистую прохладную ночь, поймала такси, и вернулась домой.

Спать не хотелось. Она распахнула балкон и долго смотрела на уходящую ночь, на светлеющее небо. Из-за крыш домов появился краешек солнца. Лина вернулась в комнату. Вспомнила, что Валера дал ей визитку. Где она? Полина вытряхнула на покрывало содержимое сумочки. Вот, визитка, кошелёк, помада, банковская карта, зеркальце, расчёска, ещё одна банковская карта… Вторая? Откуда? Как? Ах да, в бильярдной нашлась… Так это была чужая карта? А цифры показались ей знакомыми…

Полина рассмотрела цифры. Да, она их помнит. Те, что были на обрывке газеты, на чашке, в странной СМС-ке, и ещё другие: 0020. Карту надо вернуть владельцу. Надо вернуть! Как его найти? А, потом решу, а пока лягу-ка я спать! – мысли сонно ворочались и расплывались.

Днём разбудил телефон. Голос Туси переливался и лучился.

– Привет, подруга! Я провела бурную ночь с двумя мужиками!

– Всю ночь в бильярд играли? – промямлила сонная Лина.

– Естественно, – ответила Туся.

– В американский, в русский?

– В ночной.

– Ну да, если ночью, то в ночной. Американский, русский, всё равно ночной, – она зевнула.

– Нет, в другой ночной.

– Это в какой ещё?

– Элементарно, Ватсон. Два кия, четыре шара, и один изящный стол с тремя лузами.

– А такой там разве есть?

– Лина, не тупи.

– Я ещё сплю. Просыпаюсь. Слушай, я нашла чужую банковскую карту, как вернуть хозяину?

– Это просто, – сказала Туся. – Давай диктуй номер. Найдём.

– Как?

– Без проблем. Эдуард всё может.

– Ну, записывай.

И Полина продиктовала подруге цифры.

День начинался странно. Она подумала о Валере. Ну, конечно же, вот так всё. Вот такой ночной бильярд втроём. Ну, а чего ещё ожидать! А она-то, она-то!!! Ну нет, просто были какие-то ощущения, какие-то смутные предчувствия, подсознательные желания… Да нет же, не было ничего такого! Что она, девчонка сопливая, что ли? Просто танцы, коньяк, разогрев, лёгкий хмель, бильярд – которого не было. То есть был, но не она в него играла, и не такой…

У неё закружилась голова, обдало жаром. Она встала, прошла в ванную с огромным зеркалом на стене, приняла душ, растерев себя губкой с шоколадным спа-гелем. Накинула на мокрое тело розовую тунику, и прошлёпала босиком на кухню. Досада скребла душу. На полочке красовалась большая декоративная свеча. Лина взяла её, поставила на стол, зажгла. Плеснула в большой хрустальный бокал немного шоколадного ликёра. Достала Валерину визитку и сунула в пламя свечи. Она медленно пила ликёр и смотрела, как обугливается на свече золотистый кусочек картона. Сначала потемнели уголки.

– Ну, вот и всё, – сказала она себе – Вот и всё.

На следующий день ей позвонила Туся. Голос её лоснился, словно жирный кусок сёмги. Сытый довольный голос. Так показалось Полине. Просто показалось.

– Ну, как дела, подруга? – прозвучала её дежурная фраза. – А мои мужики нашли владельца твоей карты. Записывай телефон.

И она продиктовала ряд цифр.

– Записала?

– Запомнила, – ответила Лина. – У меня ж на цифры отличная память, ты же знаешь. А чем ты там булькаешь, что пьёшь?

– Изысканный коньяк, – голос как кусок бекона, на который намазали жирный хамон. – Звякни, и узнаешь имя владельца. Вот такой пердимонокль. Имена играют с временами и народами, схандрючиваются люди и счастливые перемены, гроза, языки огня, голая пятка и точки на стене.

– Вот и я схандрючиваюсь, – грустно ответила Полина. – Ну ладно, пока, пойду и дохандрючусь.

Она положила трубку, и зевнула. Последние события показались ей тусклыми и эфемерными, словно это был сон. Она заварила крепкий чай, и долго пила его, без сахара, чашку за чашкой, почти одну заварку. Горечь во рту соответствовала её настроению. Потом сполоснула чашку, взяла мобильник, и послала СМС-ку на продиктованный подругой номер: «Я нашла вашу банковскую карту, как передать?»

Ответили не сразу. Позвонил мужчина.

– Алло!

– Да, я вас слушаю, – ответила Полина почему-то переливчатым бархатным тоном. И сама удивилась. Откуда у неё этот тембр?

В трубке – короткое молчание, некоторое замешательство. И – сбивчивое:

– Спасибо вам, девушка, я не сразу заметил. У меня несколько карт. Вам удобно будет подъехать завтра на Арбат?

– Почему на Арбат? Да, я могу.

– У меня там офис. Спасибо. Я сообщу время. Обещаю вознаграждение.

– О кей, – сказала Лина.

Встреча была назначена недалеко от здания Бизнес-центра. Полина надела тонкие льняные брючки в лилово-сине-розовых разводах и синюю майку на шнурках. Слегка подкрасила губы и веки. В метро было многолюдно и душно. Вышла на Арбатской. Было уже почти 19 часов, но она не спешила. Встретиться должны были в кафе. В интересном таком кафе. Оно было знаменито своим местом. На этом самом месте в древности, в пятнадцатом веке, бушевало неистовое пламя! От оставленной в деревянной церкви свечи начался страшный пожар, от которого выгорела почти вся Москва. Так рассказывала Туся, когда они однажды здесь сидели. Горячее местечко! И не простое.

Она подошла к столикам возле кафе, и стала оглядываться по сторонам.

– Это вы?

Кто-то тронул её за плечо. Она обернулась. Мягкий глубокий взгляд. Чёткий овал загорелого лица. Темные волосы чуть тронуты сединой на висках. Крепкая шея. Лёгкий костюм цвета сливочного мороженого.

– Я, почему-то, вас сразу узнал. Роман, – представился он.

– Полина, – сказала она. И добавила: – Вот, принесла вашу карту.

Роман взял её ладонь, подержал в своей, поднёс к губам и поцеловал.

Изысканный жест, – подумала она.

Они сели за столик в углу, возле витой решётки. На столе стояли цветы. Искусственные фиалки. И горела свеча. Полина порылась в сумочке, достала банковскую карту, протянула Роману.

– Не спеши, – мягко сказал он, и сунул карту во внутренний карман пиджака. – Здесь неплохо готовят. Разреши, я сам закажу?

Она молча кивнула. Он перешёл на ты, – заметила она, и от этого в самой глубине её души вспыхнул веселый огонёк. Вскоре на столе оказалась горячая пицца с моцареллой и омаром. И почти сразу же возникли два высоких бокала с коктейлями. Полина тут же присосалась к соломинке, торчащей из бокала. Холодная нежная жидкость шоколадно-малинового вкуса потекла в рот, слегка обжигая. Она различила привкус водки и коньяка. Голова пошла кругом. Она откусила пиццу. Необыкновенно вкусно!

– Знаешь, – сказала она, хмелея, – никогда в жизни не ела такой вкусняшки! А коктейль очень крепкий!

– Это коктейль Берлиоз. Изысканный. Не очень крепкий, – сказал Роман.

– А, вот почему Берлиоз! Ха-ха-ха! – расхохоталась Лина. – Отрезанная голова Берлиоза из «Мастера и Маргариты»! От коктейля сносит крышу! А теперь хочу мороженое!

А он классный! – подумала она, разглядывая своего спутника. – Сколько ему? Ну, лет сорок с лишним. Не больше. Какая глубина в глазах, зеленовато-синевато-лиловых, проникновенных, умных, понимающих всё, с весёлыми искорками!

Он словно прочёл её мысли, и нежно улыбнулся ей.

– Знаешь, – сказал он, – когда я позвонил и услышал твой голос, твой перламутрово-хрустальный, шелковистый голос, со мной что-то случилось. Я понял, что сразу узнаю тебя, как только увижу. Я должен был тебя увидеть!

– Угу, – ответила Полина. – Ещё мороженого, теперь бананового.

Постепенно стемнело. Лина вся перемазалась мороженым. Роман улыбнулся и заботливо придвинул к ней салфетницу.

– Хочешь, поднимемся на крышу? Оттуда очень красивый вид.

– Хочу, – сказала она.

Они поднялись на самый верх трёхэтажной кафешки. Небо вдруг показалось Лине тёмным нежным шёлком с пришитыми спонтанно звёздами, и звёзды эти, слегка посверкивающие, ей вдруг стали видеться неистово яркими, все преобразилось и было невероятным, почудились запахи моря и южных цветов! И Роман, стоявший рядом, вдруг стал такой родной, такой близкий, такой любимый и любящий! Ей было хорошо, спокойно и радостно!

– Какая ночь, какие ароматы необычные! – сказала она ему, замирая.

– Да, красиво, – ответил он. – А хочешь, поедем в бильярдный клуб?

– Ой, нет, не надо! – вскрикнула Полина. – Лучше просто погуляем.

Они вышли из кафе, и медленно двинулись по притихшему Арбату. Где-то запел ночной соловей. Роман обнял её за плечи, притянул к себе. Свернули в Серебряный переулок. У Полины закружилась голова, стало жарко, душно, она вдруг слабла и простонала:

– Я устала.

– Сейчас отдохнёшь, – ответил Роман, и достал мобильник:

– Макс, подъезжай, мы в Серебряном, – сказал он в трубку.

– Кому это ты звонил? – поинтересовалась Лина.

– Своему водителю.

Вскоре подъехал лимузин шоколадного цвета. Полина уже ничему не удивлялась. Внутри машины была огромная комната, уютные мягкие длинные кресла в белом бархате. Этих кресел было штук тридцать, так показалось Лине. Приятная прохлада с запахом морского бриза – от кондиционера. Она принялась всё рассматривать и изучать. И обнаружила в машине бар, видео, аудио, лазерный луч, DVD, CD, MP3, и много ещё разных прибамбасов. На потолке вдруг возникло звёздное небо.

– Ой, как чудесно! – простонала она.

Роман мягко улыбнулся, и налил в золотистые бокалы земляничный коктейль. Протянул ей бокал.

– Ну, чокнемся, чудо моё, – сказал нежно.

Коктейль оказался необычайно ароматный, земляника словно только что с лесной поляны, с чуть заметным оттенком хвои и солнца. Полина пила медленно, прикрыв глаза и с наслаждением откинувшись на спинку кресла.

– Ну как? – спросил Роман.

– Офигенно! – произнесла она с чувством.

– А что это у тебя за подвеска? – спросил он.

– Это флэшка, – сказала Лина. – Там вся моя инфа и ролик с убийством. Мне его прислали по ошибке и велели стереть, но я скинула на флэшку.

– Ну-ка, ну-ка! – заинтересовался Роман. – Дай-ка посмотреть!

Лина сняла с шеи флэшку и протянула ему. Он тут же вставил её в свой ноут.

– Да это же… Это же!!! – воскликнул он. – Ха-ха-ха! Воистину, пути Господни неисповедимы!

– А в чём дело? – насторожилась Лина.

Роман вынул флэшку, вложил её в ладонь Полины, и сказал:

– Владей! Это постановочное видео. Это меня убили.

– Как?! – ахнула Полина.

– Видишь ли, меня заказал партнёр по бизнесу, мой лучший друг. Как выяснилось, жену мою с сыном подорвали тоже по его наводке. В машине.

– Какой кошмар! – ужаснулась Лина.

– Кошмар, это ещё мягко сказано. Но мои люди перехватили киллера, я ему не хило заплатил, и с помощью полиции было состряпано моё якобы убийство. Ролик послали заказчику.

– А если это постановка, то почему же так стремились, чтоб я стёрла ролик?

– Идиоты потому что, – сказал Роман. – Заставь дурака Богу молиться, он лоб разобьёт. Налить ещё?

– Давай. А большой у тебя бизнес? – поинтересовалась Лина.

– Крупный, – ответил Роман, наполняя её бокал.

– А что стало с твоим партнёром? – спросила она.

– Умер в тюрьме. Но не сразу. Сначала сбежал. Или откупился. Ловкач такой, ха-ха.

– Опять убить пытался?

– Я прятался. Не долго. Его быстро поймали. Неделю я жил на Афоне, среди монахов. Многое передумал и понял. Я его простил. Знаешь, время ведь понятие растяжимое, и неделя может быть длинною в вечность.

– А, ну ничего себе! А я, представляешь, вот, – неожиданно для себя сказала она, – моя подруга считает меня простодушной. Говорит, что я как ребёнок. Наивная.

– Бог любит простых, с детской душой. Он им помогает. – Роман ласково улыбнулся и наполнил свой бокал.

Золотистое стекло нежно звякнуло, когда они чокнулись. Звёзды на потолке салона стали разноцветно крутиться, заиграла музыка.

Лимузин шоколадного цвета мягко катил по ночным улицам.

Счастье порой бьёт навылет

Экстремальный штрих-роман

(основан на реальных событиях)

Листья падали с оглушительным шумом. Словно обрушивались плоские куски жести. На голову. Осенние облака, тяжёлые, жирные, низко ползли и гудели. Это гудел её мозг. Это падали её мысли. Или её душа. Она стояла посреди дороги, между бешеных стад машин, и… И всё… И не удивилась, что колёса не смяли её. Нечто дико загудело, взвизгнуло. Тормоза? Человек выскочил из машины… Что-то вопил… Говорил… В глазах – вопрос… А потом она оказалась внутри, в салоне, за рулём тот человек, и они куда-то мчалась… До неё донеслось, словно далёкое эхо:

– Как тебя там, эй?

– Наташа, – прошелестела она, словно сухой осенний лист.

После всего-всего-всего, что с ней, с ними… Что с ними случилось… Это так, так!!!!! И всё отключилось в ней, она перестала соображать. Жила по инерции, и вдруг – раз! Замкнуло!

Тормоз. Её вывели из авто, провели в дом, в большую залу. Там были ещё женщины. Сидели, стол, кофе, пирожные… Она не замечала ни времени, ни лиц, ничего. Потом – анфилада комнат, большие зеркала, огромное и странно мягкое кресло, в котором она утонула. И голос, нежный мужской голос:

– Всё будет хорошо. Вас всех, таких миловидных дам с интеллигентными открытыми лицами, собрали здесь не случайно. Всем будет выплачено вознаграждение. Просто надо рассказать свою правдивую историю. Историю жизни. Сейчас ваш черёд, дорогая Наталья. Вы будете погружены в гипноз, и вспомните всю свою жизнь.

И стало тепло, уютно, спокойно. Она в деревянной кроватке, большое окно, свет, прозрачная занавеска. Входит кто-то родной, ласковый голос, мама! Говорит что-то, – подарок, мишка, – говорит мама. И кладёт ей в кроватку большого, тёплого, красивого такого! Вот диво, вот чудо! Игрушка, такая, ой! Миша! Ой, большой! С блестящими глазами! А какой у него носик! А ротик! И красный язычок! Он улыбается, он её любит, и она его тоже, очень! Очень! Какое счастье! Она его крепко прижимает к себе, такого родного, любимого! И говорит с ним. Только он понимает её лепет! А вот её праздник, и Миша сидит рядом с ней на маленьком стульчике… День рожденья, ей уже целых два года! Ёлка, огромная, вся блестит, столько шариков, фигурок, гирлянд! Новые слова, они ей нравятся, такие красивые! Новый Год! Ещё праздники! И – горе, её увозят от бабушки. Мама живёт теперь в другом, совсем другом городе. С папой вместе. Наташа плачет, рыдает, прижимая к мокрому лицу Мишу. И всё-всё-всё ему выплёскивает, поток слов, невнятных, но Миша понимает всё. Он – совсем не как её подружки, он умный и родной!

Вот, ей уже четыре года. Просыпается. А где Миша? Ей не отвечают. Мама говорит – он уже потрёпанный, замусоленный, выбросили. Во двор вынесли. Грязная старая игрушка, надоела, мы тебе зайку подарим на день рожденья.

Как! Её милый, её родной Миша? Нежный, любимый, тёплый! Где? Как он, где, один, совсем один? Она зарыдала. Пойдём скорее, найдем его, мне не нужен никакой зайка, где Миша, отдайте мне моего Мишу!

Папа – сердито: брось свои капризы. Пойдём гулять и посмотрим, может, он в лес ушёл уже. Сначала скушай кашу, выпей молоко, а потом – гулять. Утро, двор, Миши нет. Папа: ну я же говорил, Миша ушёл в лес. Но вот возле помойки – она дёргается туда, папа крепко держит за руку и уводит, но она вырвалась: Миша, Миша! Её Миша разорван, без лапы, без глаза, живот – в клочки, и куча опилок из него… Она дико завопила, схватила разодранную игрушку, но папа выдернул её из Наташиных рук и зашвырнул в помойку… Всё сжалось у неё внутри, скрючилось, и порвалось… Отчаянье, безысходность, её затаскивают в подъезд, она вопит и брыкается!!! Папа говорит: медведь такой был замусоленный, вот его и порвали дикие собаки. Наташа цепенеет. Жуткое горе!!!

Цирк, клоуны, радость. Новая игрушка. Но тяжесть на душе, так не хватает Миши! Зайка тоже ничего, тоже плюшевый, но не коричневый, а серый, ушки внутри розовые. Он хороший, зайка.

Первый класс. Школьная форма, белый фартук, цветы, линейка во дворе. Папа и мама улыбаются и поправляют ей бант на макушке. Первый урок. Много детей. Учительницы такие разные. Всё новое, необычное. Как интересно! Но потом уже – неинтересно, обыденно, обязательно, тоскливо. Утро, промозгло, дождь, небо в серой молочной пенке, она ненавидит пенку на молоке, от неё тошнит, тошнотное небо, серый тошнотный портфель, старые ботинки жмут пальцы. Гадость! Ворота, школьный двор, газон, чахлые деревца, крыльцо, ступеньки, дверь, коридор, раздевалка, снова дверь, ступеньки, коридор, опять дверь, класс, шум, вопли, по партам скачут дети, звонка ещё нет… Гадость! Тошнит как от пенки. И уроки такие нудные! Ну, не все. Арифметика ещё ладно, нужна. Русский там ну и литература – тоже нормально. Но потом появилась история – это что-то не то, неправдиво как-то. Тоска! А география, так вообще – скучища. Но однажды вдруг – радость! Оказалось, что есть живой уголок! Там черепаха Тортилла, морская свинка Королла, и кролик Федя! Теперь школа не так противна! После уроков можно кормить их, играть с ними. Наташа больше всего любит кролика, и весь класс тоже любит Федю. Он такой умный, такой весёлый! Все его дрессируют, он уже берёт барьер как заправская собака, он так смешно скачет за бантиком на верёвочке! Но вот однажды училка объявила им, что живого уголка больше не будет, его расформировывают, так как помещение это зачем-то нужно под другие цели. И зверюшек раздают детям. Все, конечно, захотели кролика Федю! Училка сказала: будем тянуть жребий. На бумажках написали имена животных, свернули, сунули в шапку. Было много и пустых бумажек. Наташа жутко волновалась, лицо горело, голова кружилась… Долго шуршала ладонью в шапке, её торопили, дёргали. И она схватила какую-то, развернула со страхом… Ой!!! Федя достался ей! Это теперь её Федя!!! Потрясающее счастье! Все вокруг завопили. Это нечестно – раздавались крики, – почему ей??? Но училка сказала, что дети могут приходить в гости к Наташе и играть с кроликом, если родителя позволят, могут помогать за ним ухаживать. Домой пошли всей гурьбой! Наташины родители удивились, но были не против. Какое огромное счастье! Все сразу захотели дружить с ней! Теперь у неё Федя и куча друзей! Вот это да!!!

Вот уже скоро Новый Год! Наверно, Дед Мороз придёт с мешком подарков! Как в сказке! Большой такой красный мешок! И ёлку купили – на балконе пока она. Через пару дней наряжать уже, ура!!! И вот, вот уже! Короткий день, детей поздравили с новогодними каникулами и отпустили домой! Всем классом пошли выбирать подарок Феде! Он стал такой крупный, такой уютный, ласковый, милый! Купили ему золотистый кожаный ошейник. Подарят в Новый Год, Наташа всех пригласила, всех! Мама с папой разрешат, конечно разрешат, никаких сомнений нет! Их, как всегда, не будет дома, они пойдут к тёте Тане, а Наташу не возьмут, как всегда в праздники. В Новый Год Наташа обычно остаётся с наряженной ёлкой и накрытым праздничным столом: винегрет, мандарины, пирожные, чай, и приходит Дед Мороз. Голос у него как у дяди Толи, маминого друга, одинокого художника из соседнего подъезда. Они вместе едят винегрет и пьют чай с пирожными, и Наташа рассказывает ему всё-всё! А он слушает. Подарки всегда одинаковые – альбом для рисования и красивая коробка с акварельками и кисточкой. Наташа любит рисовать. Так и будет, но теперь к ней придёт весь класс, вот счастье-то!!! Какая же она счастливая!!! Как весело будет!!! Вот удивится Дед Мороз! Он всем принесёт подарки! Интересно, какие?

И она помчалась домой. Забежала в магазин за салатными листьями для Феди – он их очень любит. Мчится домой, мороз дерёт лицо, пальцы ног свело от холода в тесных сапожках, снег под ногами всхлипывает… Дома – тепло, густой вкусный запах. Наташа скидывает пальто и сапожки, и – бегом в свою комнату. Её всегда радостно встречает Федя. Но – где же он? Странно… Федя, Федя, иди скорей сюда, я тебе вкусняшку дам! Ну Федя же!!! Наташа оглядывает комнату. Куда он мог залезть? Стол, шкаф, стул приставлен к шкафу. Он не мог туда забраться. Под столом нет. Под стулом его тоже нет. Почему он её не встречает, что такое? – Мам, пап, где Федя? Мамин голос из кухни – там за столом она, папа, гости, много тарелок, бутылки, рюмки красиво сверкают, мамин голос: – Не знаю, глянь под кровать, может, там. Наташа нагнулась – а, вот же его уши, голова, Федя, Федя? Молчит, замер. Наташа хватает его за уши, вытаскивает… Какой он лёгкий, что это… Одна голова. Отрубленная голова… Голос мамы: – Иди кушать своего кролика. Вкусный, жирный. Кролики всё равно долго не живут, он был уже старый… Наташа цепенеет от ужаса и горя! Душа – в клочья! Как они могли, доверчивого, нежного, умного, он же любил людей, он был такой родной! И теперь у неё нет больше родного, милого, ласкового Феди, он же был человечек, ребёнок, а не зверь, а они там его едят, людоеды, звери!!! Она их ненавидит!!! Ему, наверно, было больно и страшно!!! Федина голова лежит на полу, рядом стул, шкаф, всё вдруг стало странно резким, ярким, слишком многомерным. Застывший взгляд, повисшие длинные уши нежного и любимого такого… Наташа стоит в остолбенении. И вдруг – голова Феди подмигнула ей! Наташа в ужасе метнулась на стул, на шкаф, в глазах помутилось, и она рухнула с высоты на пол. Очнулась в больнице. Сотрясение мозга, сломаны рёбра. Мутная палата, слабый квадрат окна, кто-то входит, выходит, таблетки, то тётка в белом халате, то бабушка, то мама с папой, потом – одноклассники, она всё плохо различала, на тумбочке апельсины, ребята из класса что-то говорят, пакет из золочёной бумаги с подарком для Феди… Она вскрикнула и потеряла сознание… Все каникулы проболела. Потом прогуливала школу. Потом все время удирала к бабушке. Папа её забирал, увозил силой, с побоями, с бранью, но она всё равно убегала. И вот, наконец, отчаявшись совсем, решила окончательно и бесповоротно порвать с такой жизнью. Села на скорый поезд и укатила в далёкий городишко. Сначала была мысль приютиться на вокзале. Но там её легко могли обнаружить менты. Нет, нет! Нельзя! Несколько дней она слонялась по улицам, сырым и холодным, засыпанным мокрой листвой. Была поздняя осень. То дождь моросил, то солнце проглядывало ненадолго. Домишки- пятиэтажки стояли буквой П, какие-то они пришибленные казались, облупленные, с глубокими дворами внутри. Встречались редкие прохожие с унылыми лицами. Чахлые газоны. Пустырь. Высокие бетонные стены. Что за ними, за этими стенами? Под одной собаки сделали подкоп. В него Наташа и пролезла. Сама не знала, зачем. Просто от всего в голове была муть сплошная. А там оказался склад каких-то железяк. «Эй, пацан, ты чо тут делаешь?» – мужской голос. Охранник. «Никакой я не пацан!» – обиделась она и стянула с головы чёрную шапочку. Длинные золотистые волосы, потускневшие от стресса и от грязи, рассыпались по плечам. Измученная долгим шатанием по дорогам и пустырям, голодная, испуганная, она разрыдалась. «Ну-ну, этого ещё не хватало!» Так всё и началось. Он был красивый, сильный, ласковый. Он её приютил. Виктор. Имя звучит как вихрь. В постели он и впрямь настоящий вихрь! Новые, необычные, приятные ощущения. Ей хорошо с ним. Ей уже тринадцать, она чувствует себя совсем взрослой, ему двадцать три. Квартирка у него крохотная, убогая. Потом был Юра, этот в постели – ураган. Так и жила она в далёком городке, чтоб родители не нашли. А потом – в другом городишке, и в третьем. И не нашли её. Найдёшь тут в огромной стране, как же, ведь столько людей пропадает бесследно… А Наташа запутывала свои следы, меняла места, и воображала себя великой конспираторшей и путешественницей. Ей это нравилось! Захватывающая игра! Потом надоело, и она стала вести оседлую жизнь.

Прежнее забывалось, годы летели. Работала в библиотеке и училась в вечерней школе. И однажды летом, в июле, в волшебный цветущий вечер, в воскресенье – она вдруг воскресла и расцвела: случилось чудо! Шёл, жмурился на солнце и улыбался нежно и расслабленно, в майке и шортах, навстречу ей, ОН! Душа встрепенулась! Поравнялись, остановились, и замерли в замешательстве, глаза в глаза… И вдруг одновременно заговорили и расхохотались… Невысокий, мускулистый, загорелый, каштановые густые волосы, светлые глаза. Миша. Её любимое, родное имя с детских лет. У неё два любимых мужских имени: Миша и Федя. От них замирает сердце и горчит во рту. И душа сжимается от чего-то тяжёлого, страшного, осевшего на самом дне подсознания, и нежного. Оказалось, что Миша – москвич, здесь он в командировке. А Наташа никогда не была в Москве, её всё носило по маленьким городкам, в одном она родилась, в другом жила у бабушки, потом ещё городишки были, где она искала своё место в жизни, своё пристанище.

Голос, вторгся вдруг голос, чёткий, мягкий и властный, вывел её из видеоряда памяти. Голос гипнотизёра:

– Стоп. Расскажите о своих родственниках.

И вот она у бабушки. Очередной раз сбежала из дома и приехала к бабушке. Это близко, час езды на электричке. Раньше это был посёлок, а потом разросся в маленький городок. И вот они пьют чай с вареньем. Наташа жалуется, глотает слёзы: – Ну почему они со мной так, за что, они же меня ненавидят! Бабушка глядит сокрушённо, долго подбирает слова, говорит: – Нет, ты должна понять, им тяжело, ведь очень трудно работать на стройке, трудно и важно, такая ответственная работа – строитель. Они делают дома. Это очень тяжёлый физический труд. Ну ладно, ты уже большая девочка, ты поймёшь. У твоей мамы в жизни не всё просто. Случилась трагедия. Мама любила музыканта, но он бросил её беременную. Папа – он не родной тебе, но очень хороший человек, женился на твоей беременной маме. Он так её любит, и потакает ей во всём. А у мамы развился комплекс жестокости по отношению к тебе – ты очень похожа на того музыканта. Она мстит ему через тебя. Она не виновата, прости её. Она же твоя мать. Родителей не выбирают…

Наташа ахает – так вот в чём дело??? Мои родители меня ненавидят!!! Зачем же они тогда забрали меня к себе??? Зачем они меня мучают, за что, что я им сделала такого, чем я виновата??? Бабушка вздыхает: – Нет, они тебя по-своему любят, просто все люди по-разному выражают свою любовь. А ты не переживай. Тяжело в учении – легко в бою. Жизнь вообще сложно устроена. Наташа плачет: – Я так не могу, я не хочу так, меня никто не любит, кому же верить? Бабушка тормошит её, теребит, говорит: – Ну-ну, чего ты, я тебя люблю, Бог тебя любит. Хочешь, расскажу тебе про Бога? Но Наташа ничего не хочет слышать, она в отчаянии, она захлёбывается болью и злостью. Она всех ненавидит, всех, весь мир!.. Бабушка печально смотрит на неё и говорит: – Прости их. – Как??? кричит Наташа, – Как? Что значит – прости? Бабушка тяжело вздыхает и говорит: – Знаешь, вот один маленький мальчик, когда его спросили, что такое прощение, дал чудесный ответ: "Это аромат, который дарит цветок, когда его топчут…" –А сама-то что же не простишь? – кричит Наташа.

Яркий свет жжет глаза, воспалённые от слёз, ослепительное злое солнце, как противно, весна, голова кружится, бабушка держит её за руку, они идут в универмаг, навстречу – соседка, та ещё старушенция, бабушка с ней в контрах, соседка кидает косой взгляд на Наташу и цедит сквозь зубы: – А, вот, да-а, вся в мать, тоже гулять будет. Бабушка побелела от ярости, глаза её вспыхнули, она сжала губы, Наташа видела, с каким трудом она сдерживает себя. И тут бабушка произнесла спокойно-иронично: «Вот сейчас я выхвачу у себя изо рта вставную челюсть и как запульну тебе прямо в лоб, и мои новые пластмассовые зубы впечатаются в твою лобешницу!» Наташа хохочет. Наконец-то ей весело! Прикольная у неё бабка! Соседка – бабкина бывшая одноклассница, соперница, они враждуют с детства. А потом в их жизни возник парень, из-за него они сцепились просто зверски! А он метался между ними, как загнанный зверь, то к одной уходил, то к другой, и так всю жизнь, наконец, помер. Это был Наташин дед.

Снова вторгся голос извне:

– Хватит про родню. Что в личной жизни?

Какая нежная, душистая трава! Миша подошёл к стогу сена, сгрёб охапку, и разложил на полянке. Мягко и немного колко, ароматно, приятно! Он обнял её и повалил на эту подстилку. Смешно! Радостно! Расхохотались. Какая нега, какое счастье! Как она его любит! Он целует её щёку, нос, висок, волосы, плечи… Она медленно проводит травинкой по его руке. Он расслабленно улыбается одними уголками рта… Она лежит на спине, смотрит на васильковое небо, на розоватые облака. Вон летит самолёт, такой маленький в глубине небесного купола, серебристый… Самолётик. Миша тоже его видит. Он следит взглядом за белой полосой, которую чертит в выси самолётик, и лицо его грустнеет. Он говорит: – У меня папа был лётчик, дед – штурман, мама – стюардесса. В одной команде летали. Вышли раз в рейс, и всё. Разбились. Меня бабушка растила. Я её очень любил! Наташа вздыхает, и говорит: – Иногда жить только с бабушкой – счастье!

– Да как я старца разыщу? Дайте адрес, – пробормотала поражённая Наташа.

– Захочешь, найдёшь. Иди уже, – строго сказала тётя Зина.

В палате оказалась Эля.

– Я к тебе в гости, – заявила она, улыбаясь. – Проскользнула незаметно.

– Слушай, тёть Зина всё обо мне знает, откуда?

– Она прозорливая. А я по делу к тебе.

– Насчёт мухомора? – спросила Наташа.

– Нет. У меня прокладки кончились.

Зимой Андрей забрал Наташу из больницы. Он закутал её в длинную шубу из белоснежного пушистого песца, надел ей на ноги кожаные сапожки с меховой оторочкой, и бережно посадил в салон машины. Наташа задумчиво улыбалась. За окнами авто было особенно светло от снега. День был ясный и морозный. Они ехали по сияющим белым улицам, стояли на светофорах, сворачивали в переулки, выезжали на проспекты, и вот вдруг остановились возле роскошного ресторана. Андрей распахнул дверцу салона, подал ей руку, и как-то слишком уж торжественно повёл к двери здания. Наташа всё поняла. Он хочет сделать ей предложение! Она остановилась, резко повернулась к нему и сказала, решительно глядя в глаза:

– Нет, нет и нет! Пока я не найду сына, нет! И не думай!

– Но ты не знаешь… – начал, было, он.

– Знаю! Что ж здесь не знать. Я выйду за тебя, но только когда сына найду.

– А если…

Но она оборвала его:

– Никакого если. Я знаю, где искать.

Шли дни, недели, месяцы. Наташа ходила в разные храмы, стояла на церковных службах, вдыхала запахи ладана, ставила свечи, молилась возле икон со святыми ликами, горячо просила помощи, прикладывалась к мощам святых, расспрашивала батюшек, но никто не знал, где найти старца Рафаила. Монахов и иноков с таким именем много, и игумены есть, но где, какой старец, кто ж его знает? Однажды она исповедовалась у одного молодого батюшки. Он был высокий, красивый, с пышными длинными волосами и курчавой бородкой. Наташа рассказала ему всю свою жизнь, поведала о своём горе, расплакалась. Где найти отца Рафаила? Никто не знает, никто не может ей помочь! Неожиданно батюшка сказал, что слышал о таком старце. И посоветовал Наташе паломничать в один женский монастырь. Там она сможет как-то всё разузнать.

И вот она в монастыре. И снова зимний день. Кирпичная стена, покрытая инеем, витые металлические ворота, большой белый заснеженный двор, трёхэтажное кирпичное здание, высокое крыльцо со ступенями. Матушка игуменья лет сорока в широком чёрном одеянии, большой крест поблёскивает на груди. Лицо у матушки узкое, сосредоточенное, на голове апостольник. Она спрашивает:

– А что вас, Наталья, привело к нам сюда?

– Ну как, это святое место, чистое, нет искушений, нечисти всякой там, какой полно в мирской жизни, бесов.

Матушка улыбается:

– Ошибаетесь, Наталья. Бесов здесь намного больше, чем в миру.

– Как??? – опешила Наташа. – Здесь???

– Конечно, – ответили матушка. – Монастырь это линия фронта. Духовного фронта. Здесь кипит бой! Ведь для бесов совратить монастырскую чистую душу намного важнее, чем мирскую. За каждого совращённого монаха бес получает особое повышение в звании, так сказать – звёздочку на погоны. Как за тысячу мирских.

– Мирских грешников?

– Не совсем. Их интересуют чистые души. Грешниками они мало занимаются. А зачем? Грешники и так им принадлежат. Ты ведь попаломничать приехала? У нас есть гостевые кельи, пойдём, покажу. И первое тебе послушание – помоги нашим сестрам на кухне.

Келья была небольшая, узкая, с полкой вдоль одной стены, там стояла икона Божьей Матери Казанской. А напротив – кровать, тумбочка, шкаф. Наташа разложила по местам вещи, переоделась, и спустилась вниз. Кухня оказалась длинная, с тремя холодильниками и четырьмя плитами, на них бурлили большие кастрюли. Невысокая пухленькая девушка в тёмной одежде сноровисто работала, гремела посудой, что-то резала, чистила, тёрла.

– Инокиня София, – сказала матушка, – а это паломница Наталья. Помощница тебе.

Наташе тут же поручили чистить картошку. Рядом стоял мешок.

– Всю надо начистить, – сказала инокиня строго. – Нужно ведро картофеля.

– Так много? – ахнула Наташа.

– Это ещё не много, – сказала инокиня. – Тут кроме сестёр ведь и батюшки приходят к трапезе, и помощники, и паломники бывают. Сегодня их нет, так что мало.

Наташа взялась за чистку. Инокиня подгоняла. Наташа спешила. Вскоре она натёрла мозоль на большом пальце. Потом порезалась. Но терпеливо делала свою работу. Потом пришла другая сестра – послушница Татьяна. Дело пошло быстрее.

– Мать София, – обратилась Наташа к инокине. – Вы не знаете, случайно, что-нибудь о старце Рафаиле?

– Случайно знаю, – ответила девушка. – Он живёт на Афоне, но иногда приезжает в Россию, проведать своих чад духовных. Очень редко.

– А когда он приедет сюда? – оживилась Наташа.

– Неизвестно. Может, никогда. У него по всему миру чада, – ответила инокиня. – Но вы молитесь, и всё возможно. Для Бога нет пределов.

Семь лет Наташа подвизалась в монастыре. Жила там недели, месяцы, потом возвращалась домой, в особняк Андрея. И снова уезжала. Андрей смотрел на неё нежно и восхищённо. Он ждал. А Наташе стало нравиться в монастыре. Трудно, работы много, но попривыкла. Случались порой конфликты между сестрами, но ничего, всё потом улаживалось. А как хорошо было в монастырском храме! Наташу благословили петь на хорах. Ей это очень нравилось! Голос у неё оказался чистый, проникновенный. В храме было довольно много прихожан. Наташин голос узнавали, и когда её не было, многие спрашивали о ней. Наташа возгордилась было, но потом смирила себя. По праздникам особо усердных прихожан приглашали на монастырскую трапезу. Вот работы-то было сестрам! Иногда происходили интересные, просто невероятные события! Жизнь оказалась не простая, и весьма наполненная. Наташа выучила несколько молитв, и ещё одну, самую важную – Иисусову. Произнося её, она горячо, с болью в сердце, молилась о сыне.

В тот день она приехала в монастырь ужасно рано. Долго пробыла дома, болела. И вот – вернулась. Очень соскучилась по всем делам и новостям. И вдруг событие – матушка настоятельница собралась везти сестёр на экскурсию! Наташа как раз успела присоединиться! Все суетились возле автобуса. И, наконец, расселись по местам. Наташа заняла переднее кресло рядом с инокиней Софией. Автобус двинулся. Длинная извилистая дорога, мелькание деревьев, кустов, домов. И вдруг в глаза ударило солнце! Прямо на восход катил автобус! Наташа зажмурилась. Разлеплять веки не хотелось. Она уснула. И увидела большую белую птицу с огромными сияющими крыльями, она стремительно летела в высь, в голубоватое небо, подсвеченное солнцем. Это было удивительно красиво! Проснулась Наташа от того, что автобус остановился. Стояли возле какого-то монастыря, во дворе высился храм. Потом все начали выходить. Наташа замешкалась, и спустилась последняя. И вдруг поднялась какая-то суета, в ворота вбегали люди, все галдели, слышались слова:

– Старец приехал!

– Отец Рафаил! Скорей, скорей!

– Старец с Афона, и с ним монах!

Наташа оторопела. Неужели??? – зазвучало в мозгу. Она быстро вошла в монастырский двор и увидела маленького старичка в ветхом подряснике и с благостной улыбкой на круглом личике, и рядом с ним – высокого молодого монаха. Что-то ёкнуло у неё внутри. Она сразу узнала сына. Лицом он был вылитый Миша, а фигурой – в неё, такой же тонкий и длинный. Она бросилась вперёд с воплем:

– Феденька! Сынок!

Тут всё поплыло у неё перед глазами, она рухнула и потеряла сознание.

Позднее она узнала всю его историю. Когда случилась авария, мальчика выкинуло из машины за насыпь, в овраг. Там его, полумёртвого, нашёл монах-отшельник, выходил, и отвёл в ближайший монастырь. Это был мужской монастырь. В нём мальчик и жил потом. Игумен навёл справки о ребёнке и узнал, что родители погибли на месте. Так ему сказали. Мальчик подрос, принял монашеский постриг, и уехал на Афон. Там он узнал старца Рафаила, и стал его духовным чадом.

Летом Наташа и Андрей поженились. Свадьба была скромная, так хотела Наташа. Венчались они в монастырском храме в день Казанской иконы Божьей Матери.

А! А! Мадагаскарка!

экспресс- роман

(Роман основан на реальных событиях, почти все имена изменены)

А-а-а!!!!! Ну почему, почему же?!! Это надо же!!!! Душа плачет!!! Орёт и рыдает!!! Сердце вопит!!! И бессонница, бессонница!!! А за окном – ветер, ночь, неуют, и всё это вползает в душу, рвущуюся от рыданий. Надрыв… Эмма отбросила одеяло, вытянула ногу, и принялась крутить стопой, узкой и маленькой. Вообще-то, её звали Эмилия, красивое имя, да и сама она была недурна собой. Отец – романтик. Был. Это он её так назвал. И вот сейчас он умер далеко от неё, в Таганроге, в одиночестве, беспомощный старик, ненужный и всеми забытый, а она тут, в Москве, погружённая в свою жизнь, так ни разу и не вырвалась к нему. Не смогла, всё оттягивала время, ну ведь морочно же это! Да и не сейчас, нет, не сейчас, а больше чем полгода назад. Соседка бывшая позвонила, накинулась тут, орала, что плохая дочь, жестокая и равнодушная, отца вот бросила, а она, Зоя, ухаживала за ним последние дни и лечила, и хоронила, все сама, и уже больше чем полгода прошло, и наследница она, Зоя, его по закону, он всё ей отписал. И что Эмма, вообще ни с кем из близких не поддерживает отношения, такая вот она дрянь. Ну и ладно. Эмма ответила извилисто, подколола соседку:

– А жизнь приветствует дымовые завесы в отношениях. В целях самосохранения вида. А все, кто путают эти две вещи, подлежат выбраковке – конфликтны, и вокруг них со временем образуется кислотная пустота.

Таганрог, город детства и юности, но она боялась этого тёплого городка на берегу Азовского моря. Моря мелкого, весёлого, в детстве она в нём плескалась целыми днями. Моря, цветущего летом, зеленоватого, а к концу августа подёрнутого нежным ковром из расцветших водорослей.

Но это – трагический город в её судьбе. Здесь умерла её любимая бабушка, потом – мама, молодая ещё, от внезапной остановки сердца. А отец замкнулся, ушёл в себя. Стал сторониться всех. Угрюмый, небритый, странный.

Люди здесь были самые разные, яркие, самобытные, и было в городе много пёстрых праздников. Эмма больше всего любила Праздник Национальных Культур, даже больше Нового Года. В такой вот веселый день она и повстречала Равиля, свою первую любовь. Карусель чувств и эмоций, неописуемое счастье, бурная радость, но всё кончилось плохо. Равиль не вернулся из армии. Отчаянье, ужас, бежать отсюда, бежать… А куда бежать? Куда все. В Москву. В город больших надежд. Так и поступила. На поезд, в Москву. И больше никогда, никогда назад, где всё так плохо, где тень прошлых несчастий, радостей, горя, щемящих сердце воспоминаний. Было очень много всякого, но думать о том не хотелось. Здесь, в столице, всё оказалось иначе, новая жизнь, другие люди, работа в магазине, потом – в салоне красоты. Калейдоскоп событий, поклонники, развлечения. Всё прежнее забылось, подёрнулось ряской, ушло. Был одно время друг бизнесмен, купил ей квартирку уютную в тихом районе. Но юность прошмыгнула, словно мышь, быстро и сноровисто. И что? Несколько приятельниц – нет, это не подруги, а так, нечто. Куколки, зацикленные на себе. И скучные мужички, пытающиеся затащить её в постель. Вот и вся такая жизнь. Работу она бросила – друг бывший хорошо обеспечил. Дни – вальяжные, неторопливые, как река с вялым течением. Но смерть отца взбудоражила душу. Забылась Эмилия лишь под утро. А во сне она никак не могла попасть домой – в квартире были заросли непонятного растения, оно пышно разрослось, раскинуло густые ветки с мелкими, странно и остро пахучими листочками, нежными и хрупкими, Эмма продиралась сквозь них, но они ломались, застревали в её волосах, налипали на лицо, опутывали шею, и не пускали… Какой странный запах. Проснувшись, Эмма всё ещё ощущала его. Неуютно было и тоскливо. Пряди её волос, шоколадно-золотистых, блестящих, шёлковых, запутались вокруг шеи. Она с трудом разлепила веки, распахнула глаза болотного цвета, потом сощурилась. Сквозь тонкие шторы в спальню проникал холодный дневной свет. Встать бы, но неохота. Задремала. Но в мозг вдруг ворвалась весёлая мелодия мобильника. В трубке раздался голос Аниты, приятельницы. Она возбуждённо заболтала о каком-то очередном своём шопинге, и принялась зазывать в гости. Анита была слегка под шафэ. Её чуть хмельной голосок радужно переливался. Ну, что ж, можно и заглянуть от нечего делать. Эмилия ещё немного повалялась в постели, и пошла в ванную. Она долго лежала в пышной розовой пене, потом нехотя вылезла из ванны, завернулась в оранжевый махровый халат, и принялась варить кофе. Всё было как обычно. Лишь горький осадок от мысли о смерти отца саднил душу. Но уже не так остро. Всё так, всё так…

В холёной квартире Аниты пахло ванилью. Мерцали арома-свечи. В гостиной – круглый стол с золотистой скатертью, вазы с фруктами, орешками, конфетами, вино. И словно часть интерьера – высокий молодой мужчина с кисточкой рыжих волос на макушке. Он кивнул Эмме, и продолжал рассуждать. Анита даже не познакомила их. Эмма окинула его быстрым взглядом – хорошо сложен, прекрасные пропорции, в меру привлекателен, в общем, ничего интересного. Из разговора поняла – Никита, любитель пофилософствовать. Что-то он тут такое вещает:

– В нашем российском государстве человек социально, морально и физически унижен. Человек бесправен и беззащитен перед государством, перед сильными мира сего, перед элементарной физической силой…

Нашёл, о чём говорить, подумала она. Ну и что теперь, вешаться?

– Потому что у нас нет гражданского общества, нет граждан. Человек в государстве бесправен, не имеет ни гордости, ни чести, ни собственного достоинства. Попросту бесправный плебей.

Нет уж, позвольте! Я – не плебей. Может, я – не человек уже? Или я – не в нашем обществе? А достоинства у меня хоть отбавляй. И это он-то бесправен? Или Анита? Что?

Никита взял со стола бокал, пригубил, покрутил его в руке, и продолжал:

– Поскольку это плебей, то есть человек без чести, то он отыгрывается по принципу того же государства, унижая и избивая людей слабее себя. Что отвратительно в семье.

Эмма села за стол, налила себе Божеле, выпила и закусила персиком. Ей неинтересен был этот Никита, эта Анита, и вообще вся эта фигня. Приятельница тоже вела себя индифферентно. Она плюхнулась на тахту и принялась обрабатывать пилочкой ногти на левой руке. Эмилия обратила внимание на её перстни – это были уже другие, новые. Яркие камушки в очень красивом обрамлении, и, наверняка, золото высокой пробы.

Никита на какое-то время замолк, глубоко вздохнул, и снова завёл свою шарманку:

– Это относится не только к низам общества, но и к верхам тоже. Начальствующий субъект унижает человека ниже себя по рангу, а он не может ответить. Так Путин при всех высказал Губернатору СПб Полтавченко: "Если не построишь стадион вовремя, я тебя убью". И Полтавченко проглотил это хамское оскорбление. В старые добрые времена он бы вызвал Путина на дуэль за оскорбление.

Эмма представила себе Путина в белых обтягивающих панталонах и в напудренном парике, целящимся из старинного пистолета в Полтавченко, и фыркнула.

– Я удивляюсь, – сказала она. – В нашей стране такие продвинутые бабульки, больше всего на свете они любят рассуждать о политике, и очень круто в этом секут.

Никита уставился на неё так, словно только что заметил и недоумевает, как она вообще здесь материализовалась?

Анита хмыкнула.

– Эм, глянь и зацени. Идём, похвалюсь.

Эмма прошла за ней в спальню. Анита вытащила из шкафа обновку – очередное вечернее платье, на сей раз ярко бирюзовое, под цвет перстня и колье. Шторы тоже были новые, а на подоконнике в изысканном кашпо – пышное растение с мелкими листочками, то самое, из сна! Из её кошмара!

– Что это? – она махнула рукой в сторону этого ужаса.

– А, это с Мадагаскара привезла, веточку, не знаю, что, разрослась. Зову её Мадагаскарка.

– Как это, что, зачем?

– А, сама не знаю. Сунула веточку в воду, пустила корни, я её – в горшок, ну и вот такое выросло. Красиво, правда?

Эмма не ответила. Снова подумала об отце. Никогда его не понимала. Анита крутилась перед ней уже в другом платье, что-то спрашивала. Эмма так ушла в свои мысли, что не слышала приятельницу. Надо было что-то ответить, и она сказала первое, что пришло в голову:

– Да, о, анекдот знаешь? Муж звонит жене: Ты где? – В норе… —

Где??? – Ну в норе, которую ты мне купил!!! – Дура, не в норе, а в рено….хорошо что я тебе пежо не купил…

– Ха-ха-ха!!! – залилась смехом Анита. Поджарая, тонконогая, плоскозадая. Чем-то похожа на гигантского кузнечика. Длинные черные волосы, карие глаза густо подведены, крупный рот. И очередная обновка – нечто затейливое, странное, зелёное. Прилетела, крыльями звеня, странная зелёная фигня.

Эмма усмехнулась. Теперь она думала о себе, о всех тех ужасах и трудностях, которые ей пришлось пережить, пока она не встретила своего Виктора – друга-бизнесмена. И жуть одиночества в незнакомом мегаполисе с амплуа бандитского и развратного города, и первые ночёвки на вокзале, и то, о чём вспоминать не хочется. И больница: она на больничной койке, обколотая анальгетиками и снотворными ядами до бесчувствия. Первый этаж, раскрытые окна – на одеяле её ноги сидит воробей. Она хочет, чтобы улетел и не сидел на ней, вроде как на тротуаре без хлебных крошек. Пытается пошевелится – не получается. Всё в тумане, и нет сил. И – ужас. И мысли плывут туманные… Птица – к смерти… Жуть…

Вся её теперешняя самодостаточная и вполне обеспеченная столичная жизнь – это медаль за её дерзкую смелость, сообразительность и труд, труд, труд… И вот теперь она обречена вечно кружить по ребру этой медали. Кружить, боясь сорваться в никуда… Что у неё есть? Квартира, машина, приобретённые амбиции, страхи, золотые бирюльки, дорогие шмотки, и прикольная штучка с затейливой историей – зонтовница, которую ей подарила пожилая соседка, нищая коренная москвичка с учёной степенью. Подарила она это, расчувствовавшись, когда Эмма принесла ей на Новый Год баночку красной икры, коробку конфет и шампанское. Зонтовница была весьма затейливая, латунная, в цвет самоварного золота, с львиными мордами. Соседка Наталья Семёновна так сказала:

– Это потрясающая, совершенно уникальная, жутко ценная вещь, хранила я её очень долго, всю жизнь! Винтажная подставка для зонтиков, латунная, мне её подарил знаменитый в то время поэт N в 1985 году. Вещь с детективной историей. Она сначала принадлежала советскому консулу в Стамбуле в 60-е годы Трухтанову, который бессменно работал там в течение 16 лет, т.к. был на самом деле нашим резидентом в Турции. Зонтовница стояла себе в углу, как бы между прочим, а на самом деле служила пунктом передачи через зонтики секретной информации. Впоследствии этот наш консул-резидент был разоблачён, вылетел в Москву, и вскоре был там убит. Сын консула, Толя, однажды подарил эту вещь поэту, а он потом передарил её мне, у нас в то время были романтические отношения. Пусть эта вещь будет у тебя, дорогая моя девочка. В моей обшарпанной квартирке она не смотрится, а у тебя зонтовнице будет комфортно и радостно в твоём шикарном интерьере.

Эмма поотказывалась сначала, но взяла. Напихала туда своих зонтов – они валялись в прихожей. Занятная штучка, да. И чего она вспомнил вдруг об этом?

Вечером они курили кальян в гостиной – Никита с рыжей кисточкой на макушке, Анита в зелёном одеянии, и она. Глаза увлажнились, зрачки расширились, пространство трансформировалось. Мысли стали нежными и зыбкими, и превратились в туман, который белой пеленой медленно оседал на ковёр…

Ночью под колёса её Рено попал мужик. Она плохо соображала, что делает. Втащила в машину и привезла домой. Это был бомж. Если бы она так не накальянилась… Но – что сделано, то сделано. Он отмылся в её ванне, отлежался в шоколадной пенке, напялил один из её махровых халатов – розовый. Почему розовый, а не лиловый, и не пёстрый? Их же тут несколько. В два часа ночи они ужинали. Эмма начала слегка приходить в себя. И почему ей на голову свалился этот странный бомж? Молчаливый и голодный. Его вонючую одежду она сразу же спустила в мусоропровод. Как его теперь выпроводить, босого и в халате? Вот хрень-то получилась! Что же делать? А бомж молчал. Безответный, угрюмый, странный. Среднего роста, тощий, длинноволосый, но … Это он у неё уже побрился, или такой и был? Она не помнит. Что-о, её бритвой?! Вот гадость-то! Надо срочно купить ему одежду и выпроводить, вытолкать взашей! Прямо сейчас же, ночью. Мчаться в ночной магазин! Эй, тпру! Надо остыть. Не пороть горячку. Как его звать-то, хоть?

– Эй, как тебя там? Ты кто?

– Паша, – пробубнил он.

Встал из-за стола, пошёл прямиком в гостиную, улёгся на пол, свернулся на ковре, и уснул.

Бомж на её ковре! Вот гадость! Правда, вымытый уже, не вонючий. Всё равно, противно.

Она в ярости выскочила в прихожую и споткнулась о зонтовницу, та звонко опрокинулась. Нет, всё, хватит! Завтра, всё завтра! Куплю ему одежду и вышвырну вон!

Она вымыла ванну, приняла душ… Спать не хотелось. Сварила кофе. После нескольких глотков начала успокаиваться. Ладно, сделала глупость. Но не могла же она оставить человека на дороге, сама же ведь сбила! Потерпеть до завтра, и всё! Завтра уже началось. Уже рассвет. Немножко поспать бы…

Она направилась в спальню. А вдруг он вор, или маньяк? Нет, не похож. В людях-то она разбирается, научилась. Работа обязывала. Да и жаль ей немножко этого Пашу. Сама ведь намыкалась без кола без двора, нахлебалась по полной. А мужик этот с виду из интеллигенции. Но – в полуступоре. Что-то с ним случилось.

Музыка мобильника прервала её размышления. Взяла трубку. Убитый дискант, ноющий. Со всхлипами:

– Мама-а, я человека сби-ил! Ма-ам, деньги нужны, скинь на номер…

Ну вот, её уже и в мамы записали! Телефонные мошенники. Она фыркнула и сказала:

– Идиот, срочно мочи свидетелей и сваливай!

В телефоне чем-то подавились. Эмма расхохоталась. Вернулась на кухню. Налила себе коктейль. Включила телик. Ночные новости. Диктор иронизировал:

– Египетские акулы видали многое, но толпу пьяных русских туристов, выкрикивающих: «Ну, ни фига себе! Дельфины!» – вспоминают и боятся до сих пор…

Уснула она под утро. Снился этот бомж Паша, он сидел на дороге, в пыли, отчаянно рыдал и кричал ей: «мама, я человека сбил», а она с удивлением понимала, что он – её сын почему-то, но почему? Они же, вроде бы, ровесники, по виду. И она никогда не рожала.

Проснулась от вкусных запахов. На кухне орудовал Паша. Был горячий кофе и тосты с сыром. Быстро же этот тип освоился в её квартире. Но всё же приятно, когда тебе готовят завтрак. Она приняла душ и выползла к столу. Кофе был сварен отлично. А бомж – неплохой бариста, оказывается. Может, он раньше работал в ресторане?

– Ну и как? Что всё это значит? – нарочито строго произнесла она.

Паша молча дёрнул уголком рта.

– Не думай поселиться у меня. Сейчас я поеду и куплю тебе одежду. Какой-нибудь спортивный костюмчик и кроссы. И ты уйдёшь.

Он снова дёрнул ртом, и резко направился к двери.

– Что, решил уйти в моём халате? – бросила она ему вслед.

В прихожей раздался металлический звяк, стук и вопли:

– Что это?! Откуда?! Это же наша вещь!

Эмма бросилась в прихожую. Странно, странно, странно!!!

На полу сидел Паша, глядел на перевёрнутую зонтичницу выпучив глаза, и вопил. Видимо, споткнулся о неё.

– В чём дело, эй? – спросила Эмма.

– Эта зонтница отцовская. Из нашего дома.

– А кто же у нас отец? – прищурилась Эмма.

– Известный поэт, – процедил бомж.

– Уж не тот ли самый, из советской эпохи… – она назвала громкое и уже почти забытое имя.

Ну, конечно. У него же был сын. Потом – трагедия, семья погибла в авиакатастрофе. Поэт с женой-переводчицей летел куда-то на форум. Да, слышала она про это когда-то в Новостях. Видимо, это ещё не всё. Что-то ещё случилось.И она даже догадывается, что. Про его сынка тоже СМИ трубили – бездельник, избаловыш, участник шумных тусовок и потасовок. Ну, всё ясно. Маменькин и папенькин сынуля. Не перенёс гибели родителей, запил, попался чёрным риелторам, отобравшим у него квартиру и всё, что было – дачу, машину, гараж. Впал в депресняк. Но, судя по всему, бомжевал он не очень долго, пару-тройку летних месяцев, не больше. Видок у него, конечно, тот ещё, но не жуткий. Хм, взрослый мужик, её ровесник, видимо, лет 38, а такой беспомощный. Ну и что с ним теперь делать? Не гнать же…

– Ну вот что, Паша, – деловито сказала она. – Чего расселся на полу, взрослый дядька такой, а скулишь. Давай, поднимайся, и марш на кухню. Кофе ещё есть, будем пить, закусывать, и смотреть телик. Понял? А зонтовницу твою я тебе дарю. Вместе с зонтами.

Она подтолкнула его ногой. Паша понуро встал и поплёлся вслед за ней на кухню.

– Подогрей кофе и наделай бутеров с икрой, – приказала она, села и включила телик. Там шло кулинарное шоу. Стол с белоснежной скатертью, яркие тарелки, яркие овощи, яркая брюнетка в красном платье вещала бодро и радостно:

– Это поистине волшебное варенье из тыквы: готовится оно без сахара и содержит, помимо тыквы, апельсин и лимон. Все три ингредиента каждый по-своему помогают организму не только избавиться от лишних килограммов, но и наладить работу ЖКТ, очиститься от шлаков и токсинов и значительно улучшить обмен веществ. А когда варенье чуть остынет, обязательно добавьте туда мёд!

Неинтересно, – подумала Эмма, и переключила канал. Там бежали и стреляли. Фу, стрелялка, – она снова переключила. Там дрались. На следующем канале кого-то пытали. Дальше, дальше, дальше – постельные сцены, сериал про ведьм, сериал про русалок, сериал про несчастную девушку, на которую сыплются жуткие беды, но с грядущим хэппи-эндом. Всё, как всегда. Ну что за гадость!

Паша поставил перед ней изящную кофейную чашечку с горячим капучино, фарфоровое блюда с бутербродами, и сел напротив.

– А себе чего не налил? Угощайся, – сказала она.И вдруг подумала: странно, мужик попал под машину, а на нём ни царапины, ни синяка. Как такое может быть? Он что, каскадёр?

Тут только она его рассмотрела: невысокий, коренастый. Халат на нём распахнулся, и она узрела крепкое накачанное тело, на широкой груди с выпуклыми мышами – крест на чёрном шнуре. Не похож на сынулю-размазню. Что-то здесь не то. Надо как-то исподволь выяснить. И она сказала, словно невзначай:

–У твоей семейной зонтницы детективная история, ты знаешь? Там в посольстве через зонтики инфу передавали.

Он откинул голову и расхохотался.

– Не поняла. Я что-то не то сказала?

– Не то, – произнёс он сквозь смех.

– Что не так?

– Я тебе сейчас поясню. Там сбоку напаяны львиные морды. Так вот между одной из них и стенкой зонтницы есть незаметное пространство, в которое помещается микроплёнка.

– А… А ты откуда знаешь? – удивилась Эмма.

– Просто знаю, и всё.

У него оказался приятный и какой-то завораживающий голос. Эмме вдруг захотелось слушать его, быть рядом, смотреть на этого человека с широким лицом, со светло русыми короткими волосами, глядеть в его серые с искорками глаза. Кто он? И тут она вспомнила: а ведь сына поэта звали вовсе не Паша. Кое-то другое имя, вроде бы. Но не Павел, нет. Надо глянуть в инет.

Кто же этот тип? Кто он на самом деле? Впрочем, надо сперва купить ему одежду. Мужик в розовом халате – это как-то стрёмно. Что, оставить его одного в квартире? Хотя, интуиция и знание людей подсказывали, что он – не вор, не бандит, и никуда он отсюда не денется. Сейчас спать завалится. Надо сгонять за одеждой.

Но ей, почему-то, не хотелось никуда ехать. Её стал завораживать голос этого мужчины, какие-то особые вибрации, появившиеся вдруг в его тоне, и сам тембр, сам звук, словно прекрасная музыка… Что это? Сначала же всё было не так. Он был другой, стрёмный бомж был, и вдруг – такое преображение?

Кто же он?

В голову лезли всякие мысли, догадки. Он, наверно, агент какой-то иностранной разведки, спасающийся от преследования в облике бомжа, а теперь вот решил скрыться у неё, нарочно сиганул под колёса, прикинулся тормозом, и сейчас применяет нейролингвистическое программирование. Программирует её по полной, и от этого вот ей так вдруг хорошо с ним стало, просто готова для него на всё.

А почему он именно её выбрал? Увидел обкуренную дуру на иномарке, и решил использовать? Или просто спасался? И тут подвернулась она? А может, хотел уйти из жизни?

Она так углубилась в свои мысли, что не слышала его слов.

– Эй, ау! Где ты? – вернул её назад его иронический, весёлый голос.

– Ой, о чём мы говорили? Чего-то я задремала. Со мной бывает.

– Да так, философствовали.

– Что ты говорил?

– О тебе. Как сказал один мудрый философ – «следуй своей дорогой, и пусть другие люди говорят что угодно». Тебе ведь туго приходилось в жизни, много пришлось перемучиться. Вспоминаешь, небось, думаешь о промахах, сожалеешь…

Он глядел на неё с ласковой, почти материнской, полуулыбкой. Да, он попал в точку. Так оно и было.

И тут в голосе его зазвучала арфа:

– Нельзя ни о чем жалеть в этой жизни. Случилось – сделала вывод и живи дальше.

– Да, стараюсь, иногда получается, – ответила она.

Ей вдруг захотелось прижаться к нему, закрыть глаза, и забыться. Его лицо, такое ласковое, лучистое, круглое, с крупным лбом, широким носом, решительным ртом, с солнечным взглядом, неожиданно стало для неё родным. Как, почему? И кто же он? Наверняка, никакой он не Паша.

– Как тебя звать на самом деле? Кто ты?

– Просто человек. Мужик. Бомж. – С его крупных губ не сходила ласковая полуулыбка.

– Ты что-то скрываешь. Что? – спросила она с напором.

– Возможно, своё будущее. Ну, хватит обо мне. Давай, лучше, продолжим о тебе, – сказал он.

А она и не заметила, что многое уже о себе рассказала. Странно. С ней такое случилось впервые. Какой удивительный человек этот Паша. Павел. Имя как у Апостола. Апостол Павел.

Ей расхотелось покупать ему одежду. Вдруг оденется и уйдёт? И станет так пусто… А с ним так уютно, так нежно…

Она достала бутылку мартини, высокие узкие бокалы на длинных витых ножках, вазочку со льдом…

– О! – сказал он. – Какой изыск!

– Знаешь, – сказала она, – я очень жалею, что не встретила тебя раньше. Вот если бы переместиться по шкале времени назад… Я читала, что такое возможно. И что время материально.

Она запустила пальцы в свои шоколадные волосы.

Он покачал головой, дёрнул уголком рта.

– А вот интересно, – сказала она, – если предположить, что время может двигаться вперед и назад, а возможно ли движение времени куда-нибудь вбок? Или вверх? В скольких измерениях может существовать время?

Он налил в бокалы вино, бросил туда несколько кусочков льда. Поднял свой бокал. Эмма с готовностью подняла свой. Хрустальные стенки сблизились и тоненько звякнули. Они выпили мартини, и заглянули друг другу в глаза. Паша ласково произнёс: