Read the book: «Пепелище»

Снился мой дом в Америке, куда я пришел с другом, который забыл в нем полотенце, а я вызвался его вернуть, рассчитывая, что там никого не будет, но дом был полон гостей. Хозяева, завидев нас, приглашали войти, но я отказался, наблюдая издалека. Из дома выбежала ватага ребятни, среди которых я заметил младшую дочь Машу, но та не выказала никаких эмоций, тоже наблюдая за мной издалека. Наконец я решился подойти к ней, – у нее было лицо заброшенного ребенка. Я не удержался и спросил, как ей живется, на что она ответила:

– Я хочу домой!

У меня сжалось сердце от жалости.

– Хочешь я возьму тебя на ручки?

– Я хочу на ручки и домой. – ответила она, и на меня вновь накатило сожаление. Я не в силах вернуть ей потерянное. Кому нужна моя жалость и запоздалые сожаления. У каждого своя жизнь – это довольно жестокая истина, требующая соблюдения дистанции, и это вовсе не мой выбор.

Похоже на то, что все члены моей семьи обречены вести бездомное существование. Я к этому уже приспособился. Творчеству это не мешает. Дом сильно обременяет, к нему привязываешься, а большинство сюжетов приходят в дороге. Совсем уж бездомным я никогда не был. Лишь однажды в пятом классе я ушел из дома и сутки бродяжничал, путешествовал на товарняках, электричках, но потом все-таки вернулся, когда мои вельветовые туфли совсем расползлись. Тогда я понял, насколько я привязан к теплому очагу. Старшая дочь повторила мой подвиг, но уже будучи восемнадцатилетней, прошлявшись без денег на улице двое суток, в чужой стране. Я был настолько туп и жесток, что позволил ей пережить этот опыт. Однажды меня поразила мысль, что я прививаю своим детям ген сиротства, который унаследовал.

а шмель уже в цветке

Мои скитания начались в 1968 году в Иркутске, когда мама с папой, отправились искать свое счастье на Украину. Так мы оказались в бараках, через дорогу от старого кладбища, где прожили восемь лет, пока маме не дали двухкомнатную квартиру. И хотя в бараках не было водопровода, парового отопления и канализации, устроены они были довольно разумно, с общественными уборными, сараями, и даже участками земли, закрепленными за каждым домохозяйством, где семьи имели возможность разбить огород и выращивать овощи. В бараках прошло мое детство. Я до сих пор помню каждую деталь того необремененного излишествами быта, наши игры на пустыре за огородами, костры, в которых мы выплавляли свинец из вышедших из строя автомобильных аккумуляторов, пекли картошку, курили отцовские сигареты. В сараях у каждой семьи был свой погреб, в где хранилась консервация, картошка, варенье. Отец смастерил клетки и держал в сарае кроликов, надеясь разбогатеть на выделке и продаже шкурок. Когда кролики однажды передохли, их сменили куры. Я каждый день проверял кладку и часто вознаграждался свежим яйцом, которое выпивал из проделанного цыганской иглой отверстия.

В мое детство мальчикам надевали пояса с резинками, на которых крепились металлические застежки, удерживающие плотные чулки коричневого цвета от сползания вниз. Трехлетним пацанам не приходило в голову задаваться вопросами, почему это так напоминает женские аксессуары, но возни с ними было предостаточно, поэтому я их и запомнил.

Детский сад находился на городской окраине, и был он круглосуточного типа.

Перед обедом давали столовую ложку противного рыбьего жира, и он портил все удовольствие от еды, перебивая вкус. Однажды я вылил ложку рыбьего жира себе в суп, надеясь, что противный вкус в нем растворится, но в результате мне пришлось съесть полную порцию супа, который отвратительно вонял рыбой, а жир плавал по поверхности большим желтым пятном. Зимой нас выводили на улицу и с чердака сбрасывали санки, но их было мало и на всех не хватало – обычно их расхватывали ребята постарше.

Спальное помещение было густо заставлено кроватями, рядом со мной спал Витя Сова, его мама работала крановщицей, а отца не было вовсе, поэтому его из детсада забирали только на выходные. Меня оставляли на ночь не так часто, но я успел запомнить то неприятное чувство обреченности, которое обычно я испытывал, когда меня ставили перед фактом.

Ночная группа детского сада запомнилась тайными вылазками в туалет. Нянечки по какой-то причине не разрешали пользоваться туалетом ночью. Дети, кто постарше, крадучись пробирались к сортиру, а если нянечки ухитрялись их засечь, те с диким ревом и хохотом прорывались через кордоны. Младшие предпочитали терпеть. Однажды случилось так, что терпеть уже не было никаких сил. Какой-то шутник предложил мне пописать в постель соседа. Рядом стояла кровать Вити Совы – мальчика воспитывала одинокая мама, работавшая крановщицей. Помню, что писал я очень долго, так долго, что на Витиной постели не осталось сухого места. Сам Витя стоял на краю кровати, прижавшись к стене спиной, и с ужасом наблюдал за происходящим.

В качестве воспитательной меры, наши постели поменяли. Две ночи я спал в мокрой Витиной постели, а он спал в моей. К исходу второго дня, спать уже было не так противно – постепенно я высушил простыни своим телом и тогда воспитатели решились на их замену. За два дня я провонял мочой, но никого это особо не волновало, у моих родителей были дела поважней.

Я наивно предполагал, что это останется незамеченным и куда-нибудь сказочно исчезнет само собой, однако все оказалось гораздо хуже – меня переложили в кровать Вити, а Витя оказался в моей постели. К исходу второй ночи постель подсохла, и лишь неприятный запах напоминал мне о ночном кошмаре. Боюсь, что Витя был травмирован происшествием не меньше моего. В старших группах он отличался повышенной нервной возбудимостью. Несмотря на то, что это уже был другой детский сад, гораздо лучше прежнего, отношения с педагогическим коллективом у Вити не сложились. Он терроризировал воспитательниц, показывал им язык, а когда они срывались и хлестали его по лицу, он не сдавался и показывал им фиги.

Я никогда не видел Витину мать, но он рассказывал, что она называет его скотом безрогим, и у меня сложилось представление, что эта суровая, чуждая сантиментов женщина, держит Витю Сову в ежовых рукавицах. Однажды, во время утренней прогулки, я вдруг увидел женщину, которая подошла к ограде детского сада, и Витя бросился к ней. В руках у нее была хозяйственная сумка, она достала из нее мандарины, и стала одаривать ими детей, что было неслыханно, поскольку они стоили так дорого, что мы даже поначалу не поверили своему счастью. Но счастливей всех был Витя, которого мать впервые забрала из детского сада посреди белого дня.

в моей душе приоритетов нет,

я утро начинаю как обычно,

уже то хорошо, что это утро,

в запасе целый день,

как в детстве -

если встанешь рано,

все спят еще, а шмель уже в цветке,

еще не жарко, утренняя тень ознобом дышит -

в ней холод погребов,

и плесени дурман

в кладовках ветхих, где стоит варенье,

в стеклянных банках в шалях паутины,

и ржавой крышкой замурован вход

в тот день, в то утро, в палисадник детства.

Все спят еще, а шмель уже в цветке

Этим шмелям поначалу от меня доставалось. Я убивал их, зажимая пушистое тельце между лепестками голыми пальцами, пока однажды один из них не ужалил меня, и я усвоил урок на всю жизнь. Жизнь в бараках плотно соседствовала со смертью, и, хотя она и пугала своей близостью, но и завораживала тоже.

Кладбище было старым, на нем уж лет двадцать как никого не хоронили, густо заросшим кустарниками и деревьями, и поэтому особенно жутким в ночную пору – глубоким и непроходимым, как сказочный лес, населенный покойниками и привидениями. Полу обвалившийся склеп цыганского барона служил главным источником кладбищенских легенд. Поговаривали, что смельчака, отважившегося забраться в него, ожидали столы, заставленные винами, водкой и коньяком. По легенде, этот удалец, испив их, там же и заснул, а когда в беспамятстве проснулся ночью, немедленно умер от разрыва сердца, испугавшись той мрачной обстановки, в которой оказался.

Самая короткая тропинка к остановке автобуса пролегала через погост. Всякий раз приходилось собирать волю в кулак, чтобы пройти этот путь. Самые распространенные на кладбище деревья -алый сирень и вишня. Однажды я даже отважился собирать здесь ягоды, и мне все еще памятно то состояние тихого ужаса, которое я испытал, сидя на ветке с молочным бидоном в руке, посреди погруженного в тишину и сумрак погоста. Время шло медленно, бидон не наполнялся, вишня лопалась в пальцах и алый, липкий сок сбегал по непослушным, потным от страха ладоням. Кладбище смотрело на меня во все глаза и, казалось, мечтало поглотить в себя, как легкую жертву, забредшую на берега реки, кишащую крокодилами. Хотелось все бросить и бежать сломя голову на яркий солнечный свет, в шум улицы и краски дня. Помню, как странно звучали голоса родителей после возвращения, потребовалось какое-то время, чтобы успокоиться и привыкнуть к голосам живых людей после того, как ты провел какое-то время в гробовой тишине, слушая дыхание мертвого моря.

Впрочем, тихо и пустынно здесь было не всегда. На родительский день кладбище заполнялось подвыпившей публикой, щедро одаривавшей детвору конфетами и печеньем. Однажды мне пришлось есть рисовую кашу с изюмом, которой угощала грустная пожилая семейная пара. Каша была ослепительно белой и холодной, она застревала в горле, но отказаться от угощения казалось совершенно невозможным – их просьба помянуть ушедшего сына звучала так настойчиво и проникновенно, словно во мне они видели того, кого навсегда потеряли. Именно так они на меня и смотрели, как будто выхватывали взглядом из какой-то страшной и недоступной глубины. Всякий раз потом, когда я проходил мимо той могилы, мне все чудилась та окаменевшая в своем горе пожилая пара, и взгляд, которым они меня провожали.

Помимо этого символического присутствия смерти, были и куда более прозаические свидетельства ее участие в повседневной жизни обитателей бараков. Я помню ужасные крики свиньи, приговоренной к смерти, как метались по огороду обезглавленные отцом курицы – уж не знаю зачем, он брал меня с собой в качестве свидетеля, устраиваемых им казней, полагая, видимо, что это подходящая забава для шестилетнего ребенка. Куда более драматично я воспринимал свежевание кроликов, уход за которыми был отчасти возложен на меня. Всякий раз я умолял отца пощадить несчастное животное, но отец оставался неумолим. Помню, что я не мог сдержать рыдания, и даже отказывался от мяса, но на следующий день уже забывал о своем горе, играя пушистым хвостиком, подаренным мне в утешение.

Однажды отец взял меня с собой в Москву. Он был железнодорожником и билет для него и членов семьи был бесплатным, чем он и пользовался, отправляясь в столицу за покупками дефицитных товаров, которые он потом продавал на рынке по спекулятивным ценам. Несмотря на отцовское "предпринимательство" жили мы, мягко говоря, небогато.

В поезде я заболел "свинкой" и всю ночь не спал, борясь с температурой. Утром мы вышли на перрон. Вместо радостного удивления от встречи со столицей "нашей Родины", я переживал страшную жажду. Очень хотелось пить, я просил отца купить мне чай, но во всех кафе продавалось исключительно кофе, которого я терпеть не мог.

Мы вышли к Кремлю, и я увидел длинную очередь к мавзолею, начинавшуюся возле Вечного огня. Мы встали в хвост очереди, но терпения нам хватило минут на двадцать. Отца подгоняли дела, и мы отправились в ЦУМ, где толпы народа кочевали в бесконечном поиске дефицита. Отец оставил меня, в одном из переходов, вручив мне в руки любимое мною клубничное мороженое, а сам нырнул в человеческое море. Я старался есть его как можно медленнее, желая растянуть удовольствие, но в какой-то момент дно вафельного стаканчика не выдержало, и мороженое соскользнуло на пол. Я смотрел как оно медленно тает, растекаясь по полу и меня "душили" слезы, которые я едва сдерживал.

Спустя какое-то время, меня окружила толпа японцев с фотоаппаратами, которые принялись уговаривать меня выдавить из себя "улибочку", но мне было скорее страшно, чем весело, в этом безумном хаосе незнакомых азиатских лиц и фотовспышек. Вовремя подоспевший отец выхватил меня из толпы туристов, и мы отправились с ним на верхний этаж, где продавались игрушки, о чем мне пришлось отца буквально умолять.

В отделе игрушек, занимавшем, как мне показалось, целый этаж было непривычно пустынно. Первое, на что я нацелился – это был немецкий автомат на батарейках, но отец спустил меня с небес на землю, сказав, что его стоимость – шесть рублей, категорически не вписывается в бюджет, и мне стоит присмотреться к игрушкам попроще, если я не хочу остаться ни с чем. В итоге, мне достался пластмассовый танк на колесиках, и я помню, как волочил его за собой на веревке по булыжной мостовой Красной площади. На секунду я остановился, чтобы выковырять из нее маленький темный камешек, который долгое время служил мне напоминанием о моей первой встрече с Москвой.

Погорельцы

В бараках семья пережила развод. Отец увлекся красоткой, живущей по соседству с безвольным мужем, и мать не смогла простить ему измены, хотя до сих пор мирилась с его интрижками на стороне, в которых у него не было недостатка. Отец с юных лет пользовался успехом у женщин, благодаря своей выразительной внешности и взрывному темпераменту. В двенадцатилетнем возрасте у него уже была связь со взрослой женщиной, которая его соблазнила. Сначала отец пытался вернуть любовь матери, играя на ее материнских инстинктах. За несколько дней до того, как я должен был пойти в первый класс, он тайно вывез меня к своей сестре в Иркутск, где я и прожил чуть ли не до зимних каникул. Моя тетка жила в двухкомнатной квартире с двумя почти уже взрослыми детьми: мой двоюродный брат Вовка учился в техникуме, а сестра Алла училась в медучилище. Тетка была директором небольшого магазина, а ее муж работал на авиазаводе. Наш приезд с отцом был внезапным и неожиданным. Отец целыми днями где-то пропадал. То он пытался найти временную работу на мясокомбинате, то искал мне новую мать, то ездил в тайгу по ягоды, в общем я его почти не видел, а свое свободное время проводил, выпрашивая у прохожих мелочь, которую тратил на кино и марки из киоска Союзпечати. Отец устроил меня в школу, пообещав добыть со временем документы, но моими школьными успехами никто всерьез не интересовался. После теплой Украины суровая иркутская осень показалась мне жутко холодной. Я недоумевал почему люди не додумались до того, чтобы жечь на улицах костры, чтобы можно было обогреться по пути из дома в школу и обратно. Вскоре началась настоящая сибирская зима, а мне, приехавшему в летней одежде, пришлось примерять то, что отец наспех собрал по родственникам, включая кирзовые сапоги, которые я полюбил, мечтая стать военным. Выпавший снег вскоре утрамбовали колесами, и я присоединился к забавам местной детворы, цепляющейся за борта проезжающих мимо грузовых автомобилей. Однажды я рассказал об этом своему двоюродному брату, и он пригрозил меня поколотить, если я не брошу эту затею. Однако вскоре брата посадили – он попал под следствие за убийство военкома, став случайным свидетелем того, как его друзья убегали с места преступления. Поскольку он соврал следователям, его посадили за недоносительство на два года. Семья тетки погрузилась в судебные хлопоты. Я научился самостоятельно жарить яйца, которые и служили основой моего дневного рациона. Помимо яиц, в доме у тетки не было недостатка в сладостях, ими я угощал соседскую детвору, от души наедаясь и сам, конечно.

В начале декабря мать в тайне увезла меня обратно на Украину, вернув в привычный мир теплой зимы, отапливаемой углем печи и одноэтажных бараков с крыльцом на два хозяина.

Усвоенные навыки попрошайничества помогали обновлять иркутскую коллекцию марок, но вскоре знакомые донесли маме о моем прибыльном ремесле и бизнес пришлось свернуть. Теперь деньги на марки приходилось зарабатывать успехами в учебе и хорошим поведением, что было непросто, учитывая те провалы и лакуны в моем образовании, которые образовались в Сибири. Выручало лишь то, что мой уровень чтения был выше, чем у моих школьных товарищей, а иначе бы мне пришлось смириться с участью изгоя.

Первое время мама опасалась внезапного возвращения отца и повторения истории с моим похищением, но постепенно успокоилась и жизнь вошла в привычное русло. Долгое время от него не было ни слуху ни духу, возможно он надеялся наладить новую жизнь в далеких краях, но похоже без особого успеха, потому что однажды он все-таки вернулся с не лучшими намерениями. К счастью, я не стал свидетелем происшествия, поскольку по сложившейся традиции лето проводил в пионерлагере. Отец напал на мать, когда она вернулась с работы. На ее счастье, она вошла в комнату не одна, а с подругой и это спасло ей жизнь. Ей удалось вырваться из удушающих объятий отца, а подруга позвала на помощь соседей. Изувеченное лицо матери, когда она приехала в пионерлагерь на свидание, произвело на меня сильное впечатление и навсегда зародило страх встречи с отцом. Отца посадили, и связь с ним ограничилась теми редкими письмами, что я получал от него с зоны. Через пару лет он вышел на поселение в Ростовской области, женился на женщине с маминым именем и отчеством, у которой был сын примерно моего возраста. Однажды он приехал в отпуск и упросил мать отпустить меня с ним на дневную прогулку. Надо ли говорить о том, что я боялся этой встречи, но постепенно отцу удалось растопить мою настороженность. Он не скупился на подарки, чего с ним раньше никогда не было. Кажется, он потратил на это все свои заработанные деньги, но я быстро вырос из тех игрушек, что он подарил, а спустя год мать получила телеграмму с извещением о гибели отца, покончившего жизнь самоубийством. На память о нем остался совместный снимок, сделанный в фотоателье в наше последнее с ним свидание. На снимке у меня испуганное лицо: фотограф просил, чтобы я держался поближе к отцу, а я думал о том, чтобы мама вдруг не подумала, что я ее предал.

Оформив развод, мать искала свое женское счастье, но несмотря на свою эффектную внешность ее преследовали неудачи. Одна из попыток привела в наш дом Фогеля, работавшего снабженцем на каком-то небольшом предприятии и разъезжавшем по городу на служебном автомобиле Москвич-комби, куда он забивал по осени арбузы с бахчи, и мы их ели чуть ли не до самой зимы, доставая из подвала. Фогель был скуп, и, хотя они завели с мамой совместное хозяйство, она не торопилась с замужеством. С приходом этого мужчины, в нашей семье появились новые традиции и обычаи, которые, по правде сказать, плохо приживались. Фогель запретил мне включать телевизор в дневное время, сам же он был весьма деятелен: он научил маму выращивать и шпиговать гусей, готовить блюда еврейской кухни, следил, чтобы все готовилось кошерно. Телевизор я все равно включал, и ему пришлось вынимать из него предохранитель, но и это не помогало, так как я был изобретателен и упрям. Больше всего Фогеля раздражало то, что я ничему не хочу у него учится, но мне и без того хватало уроков, а присутствие чужого человека в доме меня скорее сковывало, чем будило любознательность. Поскольку маленькая жилая комната не позволяла паре уединяться, на ночь они уходили в летнюю кухню, расположенную метрах в двухстах от барака. В одну из ночей к маме явился обманутый супруг той женщины, у которой с моим отцом был роман, и стал ломиться в дверь, требуя ему открыть. Супруг был пьян, разгорячен алкоголем, и был настроен решительно. Не зная, что делать, я взял в руки балалайку, уроки игры на которой брал в музыкальной школе, и принялся долбить ею в стену, рассчитывая разбудить соседей, но тех не оказалось дома. Работавшая санитаркой в больнице, соседка осталась ночевать пьяной на работе, а дочь Эльзу забрали соседи, как они это обычно делали в таких случаях. Сосед несколько раз уходил, но затем вновь возвращался. Разбив балалайку в щепки, я взял в руки топор, и так и заснул с топором в руках под утро, готовый отражать очередной штурм пьяного незнакомца, узнать в котором тихого соседа было совершенно невозможно.

Скупость Фогеля стала причиной участившихся скандалов, в один из которых мама приняла решение избавиться от не оправдавшей надежды связи. Мужчина попытался шантажировать ее газовой плитой, но его тактика не принесла успех.

Фогель загрузил плитку в Москвич, выкурил пару сигарет и уехал. В подвале после него оставалось еще десяток арбузов.

Как-то к нам в гости из Сибири приехал дядя Боря. Дядя был настоящим балагуром, он знал и мастерски рассказывал тысячу смешных историй и анекдотов, был легок на подъем, подвижен и имел большой интерес к жизни. Поскольку дело было летом, он составлял мне компанию в походах на море – так мы называли Каховское водохранилище, воспетое в местном фольклоре в песне про никопольских малолеток, первые строки которой были чем-то вроде пароля и визитной карточки при общении с пацанами из других городов: "В Никополе на Каховском море, занялась багряная заря…"

Дядя Боря живо реагировал на местных красоток в бикини, которые весьма непосредственно выясняли отношения друг с другом прямо на пляже, что для меня было нормой, а дядя Боря то и дело цокал языком и восхищался:

– Надо же, как она ей сказала: "Падла!" Какой красивый язык!

Походы с ним были для меня праздником. Дядя не скупился ни на мороженое, ни на лимонад, а однажды ни с того ни сего взял и купил мне ласты. Ласты стоили что-то около семи рублей и это был самый дорогой подарок, который мне когда-либо делали. Ласты были детскими, как раз на мой возраст, жесткими и короткими, взрослые стоили что-то около одиннадцать карбованцев, но они мне были ни к чему. Благодаря этим ластам я самостоятельно научился плавать на спине, и это было что-то из области фантастики, поскольку держался я на воде плохо – ноги были слишком тяжелы и тянули на дно.

Дядя Боря уехал, а ласты остались. Осталась и моя привязанность к этому человеку, которого я полюбил за веселый нрав и щедрость. Но, кажется, это не слишком радовало мою прекрасную и замечательную маму, которая не выносила конкуренции. Она то и дело стала спекулировать тем, что отнимет у меня ласты за дурное поведение или какие-то мелкие огрехи. В какой-то момент я понял, что плотно сижу на крючке, и ласты стали приносить мне больше неприятностей, чем удовольствия. В момент какой-то особой досады я взял ласты и выбросил их в уличную уборную. Момент был коротким, но ярким как вспышка.

Мать сохраняла спокойствие, в то время как внутри меня все клокотало. Но в этой адской смеси досады и обиды на мать были и нотки доселе незнакомого мне торжества и гордости.

– Что ты теперь напишешь дяде Боре, если он спросит про ласты? – поинтересовалась мать.

– Скажу, что научился плавать без них.

Я и правда научился плавать без них, но дядя Боря так и не спросил.

Бараки были моим домом, их обитатели – наши соседи, – частью того мира, к которому я принадлежал, с его страстями, радостями, праздниками и ссорами, заканчивающимися порой драками, но эта кипящая событиями жизнь с переездом в отдельную благоустроенную квартиру внезапно прекратилась, как будто сцену, на которой все происходило, обесточил подвыпивший электрик, перерезавший провода. Мамина подруга, спасшая ей жизнь во время нападения отца, переехала в нашу комнату, но уже спустя пару лет бараки снесли, а ей дали благоустроенную квартиру в центре города. За год до расселения я приезжал к ней в гости, но так и не вышел во двор, чтобы встретиться со своими старыми друзьями. Детские привязанности и дружбы оборвались в один момент, я словно повзрослел на целую жизнь и потерял к ним интерес.

В нашей новой квартире началась моя жизнь трудного подростка, с которым у моей мамы не складывались отношения. Ей также не удавалось наладить свою личную жизнь, несмотря на многочисленные попытки. Свой летний отпуск она проводила на югах, а я в бесконечных пионерлагерях, пока после одной из самых неудачных смен я категорически не отказался больше куда-либо выезжать, проводя лето с дворовой шпаной на водохранилище, ловя раков и, стреляя сигареты у прохожих. Шпана промышляла мелким воровством, я стоял на шухере, но в дележе добычи участия не принимал, так как тяги к чужому имуществу никогда не имел: меня влекла дворовая романтика, в которой я видел ключ к быстрому взрослению. Поэтому и друзей я себе подбирал постарше. Был у меня друг – Коля Суббота, на четыре года меня старше – мне двенадцать, ему шестнадцать. Отец его работал мастером холодильных установок на мясокомбинате – в доме у них всегда была колбаса. Кольку он поколачивал, и было за что. Парнишка рос цыганистым, и по крови, и по повадкам. Крепко сбитый, кудрявый, чернявый, учиться не любил. Любил по окрестностям шарить, воровал по мелочи, в общем, свободной жизни человек.

Однажды подбил я Колю на товарняк сесть и уехать куда подальше. Всю ночь мы ехали в открытом вагоне в прекрасные дали; ветер свободы опьянял, но ночью пошел дождь, и стало уже не так весело. На какой-то станции поезд остановился. Мы выбрались из вагона и побрели под ливнем в поисках убежища, но вместо этого наткнулись на наряд транспортной милиции, и те долго нас ловили между составами. Утром выяснилось, что мы оказались в соседнем городе за две сотни километров от дома. Денег было пять копеек мелочью. Колька украл бутылку пива и выпил. Бутылку мы сдали, сложили капиталы и на эти деньги купили две булочки. Мои вельветовые туфли под дождем порвались и стало понятно, что до Черного моря в них не дойдешь. Домой мы попали поздно вечером. С момента нашего побега прошли сутки, нас уже искали. Не сколько Кольку, сколько меня. Душа была полна раскаяния. Единственным бонусом того приключения было то, что мужик, с которым у матери были какие-то, вроде, серьезные отношения, решил не связываться с женщиной с проблемным подростком, сел на свой красивый красный мотоцикл "Ява-спорт" и уехал из моей жизни навсегда.

А Колька после школы пошел на кирпичный завод работать. Днем он ходил в цех, а вечерами сидел со взрослыми парнями на лавочке во дворе и играл в карты. Пару раз я к нему подходил, но он всем своим видом давал понять, что с малолетками больше не общается – у него теперь свои серьезные дела. Вскоре его делами заинтересовался уголовный розыск и Кольку посадили. За пустяки, можно сказать, на пять лет: вскрывал мой бывший товарищ автомобили и выдирал из них магнитолы. Талантливый и пытливый был парнишка, в отца, видать, к технике тянулся. Домой Колька не вернулся, в тюрьме его и пришили.

В классе шестом, наверное, стояли мы на переменке и толкались в коридоре, ожидая открытия кабинета. Работал принцип домино: толкаешь крайнего, а падает кто-то на другом конце. В общем, обычная школьная безобидная заваруха. Неожиданно надо мной суровой тенью нависает завуч – заслуженный учитель социалистической республики, преподававшая украинскую мову в старших классах:

– Тебе весело? Ты над чем смеёшься? Над тем, что твой товарищ упал?

– Да. А, что, нельзя смеяться?

– Нет, нельзя!

– Ха-ха-ха! – смеюсь я ей в лицо.

– Получай! – в ушах звенит от хлесткой пощёчины.

– Вот это да! – окружают меня одноклассники, мгновенно забывшие о проказах. – Ну, все, тебе конец!

К счастью, прогнозу не суждено было сбыться. Мама вскоре поняла, что надо срочно что-то менять в нашей жизни, иначе меня ждала колония для несовершеннолетних, а ее одиночество. Посоветовавшись со мной, мама приняла решение завербоваться на работу на Сахалин. Я поддержал ее решение, так как уже чувствовал, что границы маленького провинциального украинского городка становятся мне тесны. Мама через министерство образования списалась с директором детского сада в поселке под Южно-Сахалинском, и та предложила ей должность методиста, и комнату в общежитии. Она заказала контейнер, я помог ей загрузить вещи, мы нагрузили сумки консервированными овощами, и отправились в путь. По дороге, пару недель мы провели в гостях у маминой сестры, которая жила с мужем в бабушкином доме, расположенном в бывшем монастырском владении, одного из отдаленных районов Иркутска, в роще, носившем наименование по разбитому в этих местах в семнадцатом веке монашескому скиту. Дом стоял на берегу заросшего камышом болота, в окружении высоких сосен и разросшейся черемухи. В детстве я собирал здесь грибы, безошибочно определяя среди них съедобные. Это была настоящая охота, которую я предвкушал с вечера, упрашивая бабушку, уходя на работу, оставлять мне в сенях лукошко, но бабушка постоянно забывала это сделать, возможно опасаясь, что одинокие прогулки пятилетнего мальчишки по роще могут быть не безопасны.

Бабушкин дом, стоящей в сени действующей церкви, был местом таинственным и загадочным, пронизанным запахами хвои и старого дерева, где я чувствовал себя Одиссеем, вернувшимся после долгого путешествия к родным берегам. Еще одна иллюзия, которую мне предстояло пережить, но в тот наш с мамой приезд мне было вольно и весело. Учебный год уже начался, а наше путешествие едва достигло своей середины. Все самое интересное было впереди, я будто бы перешел рубеж, отделявший меня от подростковой бесправности. Я курил с мужем моей тетки папиросы, гонял с ним на мотоцикле, обмирая от страха на виражах от его полупьяного удальства, до утра зачитывался Мопассаном. Муж тетки рассказывал забавные анекдоты из жизни своего тестя – контуженного фронтовика, после смерти бабушки, заливавшего свое горе водкой. Дед, в свою очередь, тайно жаловался матери на то, что зять его связывает и избивает, что он настоящий фашист, который оттачивает свои приемы издевательств над пациентами медвытрезвителя, где работал зять. С нашим приездом я видел деда всего дважды. Где он ночевал, чем питался оставалось загадкой. На мои расспросы тетка отвечала как-то неопределенно, с ее слов дед практически круглосуточно работал сторожем на мясокомбинате, там же спал и столовался, беспокоиться было не о чем.

Островитянин

С первыми утренними заморозками, в конце сентября мы вылетели в Южно-Сахалинск. Сахалин – это остров. Остров на краю земли. Сопки, туманы, леса, медведи, лосось. Место, словно созданное специально для таких, склонных к бродяжничеству подростков, каким был я в тринадцать лет. Здесь никого не удивляло, что ты хочешь сорваться в лес, в тайгу, пройти неизведанными тропами, покорить вершину. Здесь можно было шататься по лесу часами, до изнеможения. К подросткам на острове относились почти как к взрослым. Никто не занимался их перевоспитанием, потому что они с детства включались во взрослую жизнь: ловили рыбу, копали картошку, помогали выращивать овощи на огородах, собирали в лесу ягоду и грибы, ходили за папоротником и черемшой.