Read the book: «Хроники русского быта. 1950-1990 гг»

К читателю

Читателю предлагается в электронном виде третье, переработанное издание этой книги (первые два издания были "бумажными", 2004г и 2014г). Оба "бумажных" издания были обильно иллюстрированы моим близким другом, заслуженным художником РФ Б. С. Павловым, автором рисунка на обложке книги.

Как и многие соотечественники моего поколения, за свою жизнь я сменил несколько профессий: занимался лабораторными исследованиями, вкалывал на производстве, был хозяйственником, банковским служащим, управленцем. И параллельно, как это свойственно русскому человеку, да ещё «глубинному» провинциалу, я постоянно стремился продвинуться хоть немного по бесконечному пути понимания нашей души.

Ясно, что основные магистрали в этом направлении прокладываются где-то недосягаемо высоко, в возвышенных сферах литературы, музыкальных и изобразительных полотен, в масштабных социологических и исторических исследованиях… Но, может быть, стоит попробовать и другие, более приземлённые пути? Например, воспользоваться узким, неудобным, а местами и вовсе зловонным лазом повседневного человеческого быта?

Человеческий быт интересен и загадочен тем, что он непрерывно меняется, тогда как духовная сущность его создателя и организатора – человека остаётся неизменной на протяжении тысячелетий. Как-то раз я с успехом разыграл своих друзей рассказом об обстоятельствах жестокой семейной драмы, спровоцированной нецеломудренным поведением жены старшего брата по отношению к неженатому младшему. Все сочли эту историю тривиальной, печально типичной для нашего времени. На мой вопрос о том, откуда я мог узнать об этой истории, они ответили: из криминальной хроники. На самом деле я донёс до них почти дословный пересказ отрывка из древнеегипетского эпоса (литература Нового Царства), написанного более трёх тысяч лет назад. Этот банальный эпизод подтверждает нетленность основных человеческих представлений о справедливости и грехе, независящих от условий человеческого существования.

В этом разговоре участвовали люди, которые приезжают на работу в своих автомобилях, сидят там за компьютерами, управляют сложнейшими технологиями или вычислениями. В свободное время они плутают по всему миру наяву или в Интернете, возлежат на диванах перед телевизорами, либо пьют пиво, сваренное на прошлой неделе в другой стране. И они нашли вполне современным и привычно-пошлым бытовой инцидент, героями которого были инородные дикари, жившие в незапамятные времена в одном помещении со скотом и с утра до вечера махавшие мотыгами.

В этом контексте духовная сущность человека представляется осью из мистического вечного сплава, на которой Его Величество Прогресс непрестанно заменяет изношенные колёса человеческого бытия на новые, всё более совершенные. Если выброшенный при этом бешеном движении инвентарь не использован в анналах искусства, науки и техники, он часто не сохраняется и полностью исчезает, как ненужный хлам. Таким образом, будущее лишается знаний, которые со временем могли бы стать полезными.

В этих заметках я стремился зафиксировать некоторые факты из обыденной жизни того отрезка времени, в течение которого продолжал развиваться и ускоренно деградировать оригинальный советский образ жизни русских людей. Это стремление основано на желании сохранить хоть какую-то часть сырого, но достоверного материала. По существу своему эти заметки представляют собой «фотографии» некоторых элементов среды, в которой была выращена многочисленная новая, непотомственная научно-техническая, военная, а частично и творческая интеллигенция. Из этого нового сословия формировалась советская технократия, распространившая своё влияние на общегосударственную систему управления.

Сейчас русские люди всех сословий вовлечены в процесс формирования совершенно нового образа жизни. Представления о совсем недавнем прошлом тускнеют, а иногда и вовсе исчезают потому, что обретённый в нём индивидуальный опыт непригоден для активного плодотворного действия в новых условиях. Если добавить к этому наше традиционное равнодушие к сбережению свидетельств былого, можно ожидать, что будущие историки не найдут материалов, позволяющих воспроизвести действительные обстоятельства повседневной жизни советских людей. Имеющиеся в архивах официальные отчётные данные и произведения всех видов искусства о советском образе жизни сильно искажены. Публицистика постсоветской эпохи перенасыщена духом столь свойственного нам и наконец-то дозволенного огульного охаивания.

Воспроизведению близкой к реальной картины жизни могут помочь достоверные, неприкрашенные описания повседневного поведения людей, их мыслей и поступков. Этому также могут способствовать сведения о том, где и как жили обыкновенные люди, чем они питались, что носили, как передвигались, сколько платили за всё это и сколько зарабатывали.

Для поживших людей бывает очень важным обращение к прошлому, сплошь пронизанному ароматами незабываемых детских и юношеских впечатлений и свершений деятельной поры зрелости и силы. Иногда для них это – самая благотворная душевная терапия.

Наконец, для просто любознательных людей полистать коротенькие заметки из жизни незнакомого прошлого своих соотечественников бывает и интересно, и полезно для понимания настоящих и даже будущих проблем.

Для того чтобы достигнуть хоть какого-то удовлетворения этих запросов, необходимо соблюсти абсолютную достоверность материала и изложить его так, чтобы уж не совсем скучно было читать. Я ручаюсь за то, что в этой книге нет ни одного слова выдумки, и всё изложенное является честной фактографией. Что же касается стремления хоть на немного удержать читателя у книги, я решил использовать собственную скверную, очень стойкую и тем весьма интересную привычку.

С тех пор, как появились телевизоры с дистанционным управлением, я прекратил смотреть одну какую-то (любую) программу более нескольких минут или даже секунд. Включив телевизор, я сразу же начинаю «прыгать» с программы на программу до тех пор, пока мне это не надоест, после чего я его просто выключаю. Заметив за собой эту странность, я начал её изучать, и понял, что сначала я пытался проследить сюжеты нескольких программ в режиме разделения времени, затем начал «бегать» от неприятных дикторов (кстати, их становится всё больше и больше), а потом осознал, что такой способ общения с телевизором стал просто самоцелью. Как-то раз я вскользь обмолвился о своей привычке в кругу приятелей и узнал, что она свойственна и им. Значит, безостановочное «прыганье» по совершенно разным темам и сюжетам – это признак нашего времени, новое общее свойство многих из нас? Эта мысль возникла как раз в то время, когда я раздумывал о том, какую же форму выбрать для моих воспоминаний. Поэтому структура книги, в которой отрывочные материалы изложены в явно нелогичном алфавитном порядке, показалась мне наиболее подходящей.

В книге приводятся некоторые события и факты, свидетелем и участником которых я был в 1950–1990 годы. Все без исключения цифры даны на основании документов.

Родился я в г. Шуя Ивановской области, там же окончил школу. Учился в Ленинградском Политехническом Институте, затем в течение двадцати лет работал на одном из новосибирских заводов Минсредмаша СССР, в те времена таинственного "атомного министерства". Далее был направлен на двухгодичную учёбу в Академию Народного хозяйства СССР при Совете Министров СССР, после окончания которой работал в Москве.

Всё изложенное, так или иначе, связано с лично моей жизнью, поэтому основное место в нём занимают конкретный городок Шуя и его жители, институт, который я закончил, и ведомство, которому я отдал тридцать лет жизни. Моя жизнь мало отличалась от жизни многих тысяч таких же, как я, новых «белых воротничков», которые родились в других городках, учились в других Вузах, работали в других оборонных и необоронных ведомствах, и вели весьма типичный образ жизни.

Ананий Иванович

В послевоенной Шуе во времена, наступившие вслед за денежной реформой 1947г, появилось огромное количество ларьков по торговле водкой и пивом. Все ларьки имели одинаковый внешний вид и торговали одним и тем же товаром по строго одинаковым ценам (водка и пиво в розлив, бутерброд из чёрного хлеба с двумя кильками или с двумя кусочками селёдки и изредка – конфетка). Сто граммов водки стоили 4руб, кружка пива –полтинник, бутерброд 40коп. Никаких столиков, скамеек или стоек у ларьков не полагалось, товар подавался изнутри прямо в руки покупателю, а продавщица держала под рукой свисток, чтобы предотвратить хищение стаканов или кружек.

Для тех, кто любил посидеть, не спеша потолковать и побаловаться такой же немудрёной, но чуть более разнообразной закуской, работали пивные. Самая популярная из них была расположена на первом этаже двухэтажной «Чайной», ныне снесённой, возле кинотеатра «Родина». Там тоже подавали и водку, и пиво, и закуски, но подороже. Было тепло, были столики, стулья, ложки и вилки. Но главное – буфетчиком там был Ананий Иваныч. Это был плотный лысый человек с усиками шириной от ноздри до ноздри, лет пятидесяти, никогда не улыбавшийся и, говаривали, совершенно не пивший. Знаменит он был тем, что давал выпить-закусить «под крестик», то есть в долг.

В нашем доме на Стрелецкой улице, недалеко от этой пивной, жили два уцелевших инвалида-фронтовика. Будучи истинными шуянами, оба даже не мыслили и дня без выпивки; в то же время оба работали и были на хорошем счету. Мы, дворовые мальчишки, беспрекословно исполняли самые разные их поручения по утолению вечной жажды и считали за честь послушать их возбуждённые воспоминания о войне и очень интересные рассуждения об окружающей жизни. Так я узнал о причине огромной популярности Анания Иваныча. Оба наших соседа прошли через его «крестик», и оба, не заплатив в положенный срок, были навечно вычеркнуты из списка его клиентов. Оба, как настоящие мужчины, признавали его правоту; оба были благодарны ему за короткую, но столь важную помощь. Они, конечно, кое-как обходились и без его «крестика», но хмельными вечерами обязательно его вспоминали и пытались даже рассчитать размеры его «оборотного капитала».

Я хорошо помню Анания Иваныча, потому что много раз видел его не только в этой «Чайной» (там выдавали обеды «на вынос» по талонам), но и в буфете монастырской бани, где он работал до этого. Но я не знаю не только его жизни, но даже его фамилии; знаю лишь, что так публично рисковать в те времена в торговле мог только незаурядный человек. Сам по себе факт масштабного индивидуального ростовщичества в глубинке Руси в конце сороковых – начале пятидесятых годов интересен и многозначителен, и как было бы интересно исследовать и документировать эту истинную быль и, может быть, увековечить память предпринимателя Анания Иваныча! Немногие оставшиеся в живых старики-шуяне помнят и чтят его до сих пор, даже могилу его знают.

Апологет советского искусства

16 мая 1980г состоялась встреча слушателей Академии Народного Хозяйства СССР при Совете Министров СССР с маститым работником литературы и журналистики, писателем А. Б. Чаковским, крупным общественным деятелем, кандидатом в члены ЦК КПСС, обладателем многих почётных званий. Встреча проходила в рамках специальной учебной программы «Культура», предусматривающей всестороннее развитие интеллектуального потенциала слушателей. В соответствии с этой программой Академию посещали знаменитые писатели, режиссёры, артисты, дипломаты; время от времени устраивались просмотры новых фильмов, выходящих на экраны страны. Большинство приглашённых знаменитостей, понимавших казённую сущность таких встреч, предпочитали держаться линии официозной и проявляли осторожную сдержанность в своих суждениях. При внимательном наблюдении эту сдержанность легко можно было обнаружить, хотя она и скрывалась либо за ура-принципиальностью, либо за кружевным маревом тонкого юмора.

Встреча с А. Б. Чаковским потому и запомнилась особо, что его высказывания и поведение были совершенно лишены даже ничтожной доли отклонения от своего, внутреннего видения вещей и явлений и были по-настоящему искренни. Поскольку некоторые, заранее предложенные для обсуждения, темы меня заинтересовали, я занял место поближе к мэтру и тщательно впитывал не только содержание его суждений, но и то, как они произносились, стараясь за оттенками интонаций, мимикой или хотя бы за выражением глаз уловить его подлинное, личное отношение к тому или иному вопросу. Мне не удалось найти даже тени лукавства или юмора – всё, что он говорил, действительно было его видением мира творчества и полностью соответствовало его подлинным убеждениям. У меня сохранились записи некоторых его мыслей, высказанных на встрече.

• А.Камю – это ренегат и антикоммунистический мозговой центр.

• Д.Хеллер, вообще-то, неплохой мастер, но лично мне, и я совершенно уверен, и всем вам, неинтересны переживания его героя Слокума (о романе «Что-то случилось»).

• Творчество Д.Апдайка – это прозябание.

• Современные американские писатели – Апдайк, Воннегут, Хеллер и другие – мне не нравятся. Вот Хемингуэй, Колдуэлл, Фолкнер, Дос Пассос, Райт – это, в общем-то, неплохие писатели.

• Хемингуэй – классик ли он? Чёрт его знает! Я лично считаю его крупнейшим писателем.

• Ни ставить в один ряд, ни противопоставлять наших и западных писателей, не стоит. Как их расставишь – по росту, по весу? Это бессмысленное занятие (на вопрос о том, кого бы из наших писателей он поставил в один ряд с современными западными мастерами прозы).

• Я вам скажу так: только ангажированный писатель может быть настоящим писателем.

• Наши лучшие писатели: Бондарев, Симонов, Астафьев, Белов, Абрамов.

• Аксёнов – это просто графоман.

• Тарковский – это сплошное манерничанье. Вот «Чапаев» и «Юность Максима» – это да! Кстати, «Гараж» и «Осенний марафон» мне лично не понравились и оставили меня равнодушным.

• Даже тогда не верилось, а теперь –и подавно, что такие перлы мог официально провозглашать "Главный Литератор Страны", Герой, лауреат всех высших премий, кавалер многих орденов и званий.

Бани

Чувства глубочайшей ответственности, вечной благодарности и языческого трепета охватывают русского человека при одном только звучании этого сладостного слова. Нет, не было и никогда не будет другого столь сильного и чистого плотского наслаждения, возносящего нас на самые вершины духа человеческого и подвигающего на благодеяние, прощение, братство и любовь. Так много и прекрасно написано о единстве торжества духа и тела человеческого, несравненным дарителем которого издревле стала для нас баня, что нам, простым смертным, остаётся дружно присоединиться ко всем сотворённым в её честь гимнам и благодарить Господа за это чудо.

Как кино отличается от телевидения, так и общая баня отличается от личной, как бы хорошо и удобно устроена она ни была. И не только самым важным – так называемым эффектом присутствия, но и самим качеством и свойствами пара. Невозможно в маленькой парной обеспечить то соотношение объёма, температуры и влажности, какое достигается в большой, с мощным источником тепла и с менее заметным перепадом температуры по высоте. Но всё же главное – это духовная атмосфера всеобщего братства и единения, совместного участия в радостном и важном действе нравственного и физического очищения.

В шестидесятые – восьмидесятые годы в Москве и во многих других городах бани становились всё более популярными. Все, кто ранее посещал их исключительно в гигиенических целях, удовольствовались домашними душами и ванными. Бани превращались в народные клубы с парной, мытьём, выпивкой, закуской и неспешным свободным разговором. Появился и пышно расцвёл новый культ, который назывался «делать пар». Он заслуживает особого описания.

Помимо случайных клиентов, каждая баня по определённым дням посещалась вполне определёнными, постоянными компаниями. В свою очередь, постоянные клиенты делились на две части: одна из них, состоявшая из трёх-четырёх человек, «делала пар», то есть готовила парную, а другая – все остальные, этим «сделанным» паром пользовалась. Иногда команд по «деланию» пара оказывалось несколько; в этом случае они работали по очереди. Всё это имеет место и сейчас, в ХХI веке. Расскажу о типичном «делании пара» на примере команды работников московского цирка, которые регулярно посещали Астраханские бани в шестидесятых-семидесятых годах.

Их команда состояла из трёх-четырёх человек. Появлялись они всегда в одно и то же время, часов около трёх пополудни. В руках каждого атлета было по две больших сумки. В сумках находились: снаряжение для парки (веники, шапки, рукавицы), банные принадлежности (мыло, мочалка, тапочки, пемза и др.), полотенца, чистое бельё, выпивка, квас, пиво, закуски. Кроме этого, там были сосуды с настоями различных трав, а также особые предметы «для души», например, специальный футляр, внутри которого, каждый в своём ложементе, покоились штопор, открывалки консервов и бутылок, стопки и стаканы, ложки, вилки, ножи, блюдечки и даже пластиковые пробочки для початой бутылки – на случай предотвращения потерь от случайного падения. Была там и аптечка со всем необходимым. Но основную часть сумок всё же занимали несколько больших простыней.

Расположившись в раздевалке и неспешно раздевшись, команда проходила в мыльное отделение, подыскивала себе подходящее местечко, ошпаривала кипятком лавки и шайки, запаривала веники и отправлялась в парную с охапками простыней и склянками с настоями. В парной они добродушно-настойчивым тоном предлагали всем присутствующим прекратить «травиться мочой и потом» и приступали к полной уборке.

Распахивались двери, вентиляционные отверстия, выметались и выносились вон листья от веников. Пол, стены и скамейки наверху парной протирались влажной ветошью. Входной дверной проём, сама дверь в парную и ближайшие участки пола мыльного отделения окатывались холодной водой. Затем начинался процесс «сушки»: при открытой двери парной производилась интенсивная, но кратковременная «поддача», после чего дверь и форточки закрывались, а по всему верхнему полу расстилались сухие простыни. Один или два члена команды стояли на страже у входа в парную, успокаивая нетерпеливых, а два другие поддавали уже «рабочий» пар, терпеливо бросая на раскалённые чугунные чушки горячую воду маленькими порциями. Наконец, с пола убирались простыни, и двое работающих в парной приступали к заключительному действу: встав у подножия лестницы, они, как опахалом, перемешивали в парной горячий воздух растянутой простынёю. После этого делалась последняя поддача с пивом, квасом или настоем ромашки, стенки парной слегка спрыскивались настойкой мяты или эвкалипта, на них размещались ветки полыни, и наступали последние минуты, в течение которых свежий, душистый и густой пар «садился».

Тем временем у входа в парную вырастала большая толпа, нетерпеливый ропот которой всё возрастал. Из парной появлялись красные, задыхающиеся члены команды и бежали под холодный душ или в бассейн. Когда они возвращались, то первыми заходили в чистую, раскалённую и благоухающую травами парную и забирались наверх. За ними, молча и незлобно толкаясь, пробирались остальные. Все рассаживались сначала на полу – не только стоять, но и сидеть на скамейках, было невозможно. Но дышалось свежим паром легко и свободно. В сосредоточенной тишине один из членов команды вставал и, делая круговые движения простынёю или веником, окончательно осаживал пар. Париться веником было принято спустя несколько минут, когда появлялась возможность распрямиться. Следующая уборка и подготовка парной проводились примерно через полчаса, в таком же порядке.

В расположенных недалеко Ржевских банях схожая процедура издавна имела особое регулярное продолжение: после захода в парную все ползком располагались на полу, укладываясь веером вокруг его центра; в этот центр вслед за всеми проползал особо стойкий боец. Он, встав на колени, обмахивал распростёртые вокруг него тела веником или длинным древком с привязанным полотнищем, вызывая в них заветный «мураш», то есть неудержимую сладкую дрожь и покалывание кожи от волн горячего пара. Некоторые из этих бойцов, чтобы защитить лицо от лютого пара, надевали на голову матерчатые колпаки с прорезями для глаз и выглядели в них голышом очень экзотично. Интересно, что этот особый ритуал сохранился в Ржевских до сих пор и более нигде не встречался. Бойцов-парильщиков там знают по имени и по окончании каждой процедуры, лёжа на полу парной, устраивают им дружные аплодисменты.

После нескольких пропарок (обычно первая – без веника, а следующие с таковым), средний посетитель отправлялся со своей компанией выпить чаю, кваса, воды, пива, а то и просто стопку водки и немного передохнуть и поболтать. Затем начиналась процедура мытья, включавшая прогрев в парной и последующий массаж, завершавшийся ожесточённым продраиванием тела пенной мочалкой и многократным окатыванием. Только что вымытый сам становился массажистом и мойщиком, – во всех банях, кроме Центральных и Сандуновских, штатных мойщиков не было, а в восьмидесятых они исчезли и там, по крайней мере, официально.

Вслед за мытьём тела бывалые любители отправлялись с веником на последнюю парку, – сквозь промытые, распаренные, открывшиеся поры пот, а, вернее, только что выпитые чай или вода лились ручьями, окончательно очищая весь организм. Следовал неспешный блаженный передых, после него мытьё головы, прохладный длительный душ и окатывание, и завершающая фаза – расслабление за выпивкой и закуской, и, разумеется, обсуждение всех проблем, от спортивных до политических, от общественных до личных.

Иногда от избытка благодушия из одной компании в другую передавался на пробу какой-то особо приготовленный чай на травах, в другой раз у кого-то не хватало хлеба, и его заодно угощали огурчиком своего посола, а то и рюмкой водки «на проходе», но вот что особо любопытно: за многие десятки лет еженедельного посещения разных бань я ни разу не столкнулся с озлоблением или с дракой, хотя выпивали и выпивают сейчас в банях изрядно. Единственный достоверный случай драки произошёл в середине семидесятых в снесённых ныне Марьинских банях, – о нём мне рассказал мой друг, попавший в эту переделку, как кур во щи. Но там произошла запланированная разборка между двумя местными бандитскими группировками, как потом пояснила прибывшая на драку милиция.

Особенно приятно вспомнить, что во времена самых несуразных антиалкогольных кампаний, когда в кафе и столовых пропустить безнаказанно сто грамм стало настоящей проблемой, в банях совершенно свободно накрывались столы с выпивкой и закуской. Как-то раз в самый пик этой горбачёвской глупости мы с приятелем оказались в обычной четырёхместной каюте Воронцовских бань с двумя одетыми в штатское офицерами милиции. Те, слегка расслабившись, рассказали нам, что не рискнули отметить свою случайную встречу иначе, чем в самом безопасном месте – в бане.

Блат и продзаказы

Парикмахер, обращаясь к окружающим и к человеку, обвинившему его в том, что он обслуживает знакомых без очереди:

– Товарищи! Вы только посмотрите на этого фраера! Ему не нравятся наши порядки, и он хочет начать с нашей парикмахерской!

(Популярный советский анекдот)

Невозможно представить себе жизненный уклад, который бы способствовал полному торжеству блата более, чем наш образ жизни во второй половине двадцатого века. Не было такой сферы человеческих и общественных отношений, которая осталась бы в стороне от этого феномена.

Основной предпосылкой для сплошного распространения блата была не только единая принадлежность всех видов ресурсов (государственная собственность), но и единое их свойство – нехватка. Не хватало жилья, продуктов, одежды, обуви, книг и журналов, мебели, бумаги, земли, материалов, горючего, дерева, транспортных средств – ничего не хватало!

Для простых смертных, особенно для городского населения, самыми острыми проблемами были нехватка жилья и продуктов питания, и если положение с жильём неуклонно улучшалось, то уровень обеспечения продуктами постоянно падал. И при каждодневном распределении хлеба насущного процветал блат, охватывающий все слои общества, всех его членов, от всем известного директора столичного Елисеевского гастронома и его маститых клиентов до продавщицы тёти Маши и её односельчан в заштатном сибирском сельпо.

Блат в сфере распределения продуктов питания, как, впрочем, и другие разновидности блата, разделялся на два вида: официальный и неофициальный. Последний регулировался личными интересами и амбициями работников, причастных к сбыту продуктов, и распространялся на родных, знакомых и «нужных людей». «Нужные люди», используя своё положение, могли помочь приобрести дефицитные одежду, мебель, автомобиль, или получить квартиру, землю под дачный участок; «устроиться» на хорошо оплачиваемую работу; «устроить» детей в ВУЗ, а затем спасти их от службы в армии. Кроме того, этот вид блата был мощным инструментом в решении производственных проблем: председатель колхоза мог за поставки мяса или овощей добыть металл и другие стройматериалы, а снабженцы оборонного завода за десяток килограмм сливочного масла – ускорить получение вычислительной техники. Бесчисленные операции подобного рода проводились и на свой страх и риск, и с учётом насущных потребностей представителей силовых служб, надзиравших за порядком в охране государственных интересов и государственной собственности.

Официальный вид блата в сфере распределения продуктов был чётко определённым неписаным приложением к занимаемой должности. Например, на новосибирских предприятиях Минсредмаша СССР для всех работающих действовала система продзаказов, по которой мясные продукты (колбаса 0,5кг или тушёнка 2 банки) и овощные консервы отпускались по государственным ценам примерно 1–2раза в месяц на человека. После назначения заместителем главного конструктора я получил право на приобретение более частых и весомых продзаказов, соответствующих этому рангу, а со временем, получив повышение до должности главного инженера завода, автоматически обрёл доступ к продзаказам более высокого уровня (см. ниже разделы А, Б). Продзаказы, представленные в разделах А, Б получали по праздникам всего 5–6 человек из числа руководителей многотысячного коллектива.

Понятие «продовольственный заказ» (сокращённо продзаказ) было использовано для организации процесса распределения продуктов в связи с их хроническим дефицитом. Оно содержало в себе заметную долю лукавства, так как состав и количество входящих в продзаказ продуктов никто не заказывал, давалось то, что имелось. Распределялись продзаказы и по очереди, и по неписаным номенклатурным законам, и по личному блату.

В Москве занимаемая мною должность (главный инженер – заместитель начальника главка) была низшей в негласной «табели о рангах», на которую распространялись те или иные привилегии. Например, продзаказы в специальных магазинах УРСа Минсредмаша (т.е. магазинах, занимающихся в основном комплектованием и доставкой заказов), я мог получить только в исключительных случаях, по поводу которых мне необходимо было лично обратиться к начальнику УРСа или его заместителю. Если он признавал то или иное событие заслуживающим продзаказа, он давал команду в магазин, а я должен был прибыть туда в назначенное магазином время и выкупить заказ. В связи с моральной тяжестью такой процедуры я за 9 лет работы обратился с просьбой о продзаказе только один раз, накануне своего пятидесятилетия (см. раздел В). Разумеется, существовал круг лиц, которые обеспечивались продзаказами из спецмагазинов УРСа регулярно и в более широком ассортименте, но я к нему не принадлежал.

Кроме того, для всех начальников главков и их заместителей в Минсредмаше была обеспечена регулярная возможность получать продукты первой необходимости по госценам через так называемые спецбуфеты. Согласно опять-таки неписаному правилу, все начальники главков и их заместители обедали отдельно от прочего персонала в этих спецбуфетах, которые были просто небольшими, человек на 20, столовыми. Обычно в спецбуфете работали две женщины (повар и помощник); они готовили полный обед (закуска, первое и второе, десерт) и подавали его в маленький зал лицам, его посещающим. Стоимость обеда не отличалась от стоимости такого же обеда в общей столовой. В этих же спецбуфетах все допущенные к этой разновидности привилегий могли два-три раза в месяц купить по госценам небольшие наборы продуктов, а по праздникам – расширенные продзаказы (раздел Г).

Наконец, все без исключений работники центрального аппарата Минсредмаша ежемесячно и на праздники имели возможность «получить», то есть купить по госценам продзаказы, примеры которых даны в разделе Д.

Ниже изложены примеры продзаказов различного ранга в 1975 –1988гг в двух регионах СССР, расположенных друг от друга на расстоянии 3000км. (Новосибирский и Московский). Все приведенные продзаказы выписаны на моё имя.

Рассмотрение этих скучных и однообразных перечней может дать некоторое представление о том, какие продукты были «блатными», престижными, а также о том, насколько велико было различие в «спецснабжении» должностных лиц «средней руки» с разными степенями привилегий в столице и провинции. Наконец, эти данные позволяют установить фактический диапазон гастрономических возможностей большой части городского населения.

А. Продзаказы ОРСа Новосибирского Речного Порта (магазин №2, Пристанский переулок, 5, тел. 29–80–70, стол заказов). Продзаказы этого вида были доступны лишь высшему руководству Речпорта и предприятий-партнёров.

А1. Продзаказ на майские праздники 1976г. Говядина 4.1кг, свинина 3.0кг, язык говяжий 2.1кг, куры 3.4кг, консервы (лосось, шпроты, сардины всего 3 банки), кофе растворимый 1 банка, горбуша солёная 0.85кг, колбаса варёно-копчёная 0.5кг, сельдь баночная (банка), икра красная (банка 140гр), огурцы маринованные (2банки), масло кукурузное (2бут), масло оливковое (2бут), водка посольская, коньяк армянский (3зв), рислинг (1бут). К оплате 70руб 94коп.

А2. Продзаказ на празднование Нового года (28.12.78)

Говядина 2кг, свинина 2кг, язык говяжий 1.2кг, ноги говяжьи 2кг, гусь 3кг, куры 5кг, колбаса копчёная 1кг, балык осетровый 0.5кг, севрюга горячего копчения 0.32кг, икра красная (банка 140г); рыба свежая: жерех 1.7кг, карп 1.6кг, линь 1.7кг, сом 3кг, щука 1.7кг, томаты консервированные 1банка, яблоки 5кг, грейпфруты 1кг, мандарины 1кг, водка «Посольская», пиво «Жигулёвское» 5бут, вино сухое, вино креплёное марочное, шампанское. К оплате 81руб 13коп. А3.

Пример продзаказа «на скорую руку» по случаю встречи комиссии (июль 1978).

Водка «Посольская» 2бут, водка «Пшеничная» 2бут, вино сухое 6бут, шампанское 2бут, икра красная 2 банки (140г), шпроты 2банки, печень трески 2 банки, конфеты 2 коробки. К оплате 76руб 20коп.

Б. Продзаказы ОРСа Новосибирского куста предприятий

Минсредмаша СССР (только для руководителей и их заместителей).

Б1. Продзаказ на октябрьские праздники 1976г

Говядина 4.5кг, свинина 3кг, телятина 2.3кг, язык говяжий 1.8кг, куры 3.8кг, утка 1.8кг, гусь 2.5кг, балык осетровый 0.58кг, пелядь малосольная 1кг, рыба свежемороженая (севрюга 1кг, язь 1.1кг), икра красная 140г, икра осетровая 200г, масло кукурузное и оливковое по 2 бут, консервы (шпроты, сайра, сардины, печень трески, всего 8 банок), огурцы маринованные 3 банки, помидоры свежие 1.2кг, яблоки 3.8кг, водка «Русская», водка «Посольская», водка вьетнамская особая, коньяк армянский 3зв, коньяк болгарский «Плиска», вино «Айгешат», вино сухое, конфеты «Белочка». К оплате 127руб 88коп.

Б2. Продзаказ на празднование Нового 1977г (декабрь 1976г)

Говядина 2кг, свинина 2кг, язык говяжий 1.2кг, куры 2.75кг, пелядь малосольная 0.82кг, севрюга свежемороженая 0.58кг, икра красная (140г), масло кукурузное 2бут, консервы (лосось в с/соку, в томате, шпроты, печень трески, мясные, всего 6 банок), кофе растворимый 1 банка, огурцы маринованные 3 банки, водка «Посольская», водка «Пшеничная», водка «Сибирская», коньяк армянский 4зв, бальзам «Сибирский», вино сухое, вино «Дербент», шампанское. К оплате 98руб 96коп.

Б3. Продзаказ на майские праздники 1979г

Говядина 2кг, свинина 0.95кг, язык говяжий 1.06кг, куры 1кг, гусь 3.5кг, икра красная 140г, колбаса варёно-копчёная 0.9кг, балык осетровый 0.35кг, свежемороженые севрюга 0.53кг и карп 3кг, консервы (лосось, печень трески, сайра, шпроты, молоко сгущённое, всего 9 банок), яблоки 5кг, водка «Сибирская», пиво 5 бут. К оплате 58руб 46коп.

В. Пример разового продзаказа, подготовленного магазином заказов по указанию руководства УРСа Минсредмаша СССР.

Москва, магазин №5 УРСа. ЗАКАЗ №06180

От 24.04.1987г.

Вырезка говяжья 3.45кг, язык говяжий 1.76кг, лососина малосольная 0.757кг, судак свежий 3.94кг, кофе растворимый 2банки, консервы (икра красная, икра осетровая, крабы, шпроты, лосось, томаты, всего 10банок), конфеты «Ассорти». К оплате 64руб 83коп.

Г. Примеры праздничных заказов для посетителей спецбуфета здания №2 Минсредмаша СССР (Старомонетный переулок, 26).

Г1. Продзаказ на майские праздники 1982г.

Вырезка говяжья 0.88кг, ножки свиные 0.8кг, колбаса сырокопчёная 0.65кг, спинка осетра холодного копчения 0.25кг, консервы (икра красная, икра осетровая, шпроты, печень трески, тушёнка говяжья отечественная, тушёнка импортная, лосось, огурцы, помидоры, всего 10 банок), чай «Индийский», конфеты 1 коробка. К оплате 29руб 09коп.

Г2. Продзаказ на октябрьские праздники 1982г.

Вырезка говяжья 1.4кг, колбаса сырокопчёная 0.3кг, осетрина свежемороженая 0.45кг, консервы (икра осетровая, печень трески, шпроты, лосось, тушёнка мясная отечественная и импортная, помидоры, огурцы, икра баклажанная, всего 9 банок), чай «Индийский», водка «Московская». К оплате 28руб 91коп.

Д. Примеры праздничных продзаказов для всех работников центрального аппарата Минсредмаша СССР.

Д1. Продзаказ на октябрьские праздники 1981г.

Куры 1.5кг, колбаса варёно-копчёная 0.6кг, сельдь солёная 1.1кг, рыба свежемороженая (лещ, щука) 2кг, горбуша солёная 1.5кг, икра осетровая (112г), консервы (молоко сгущенное, лосось, шпроты, тушёнка, горошек зелёный, икра кабачковая, джем абрикосовый, компот вишнёвый, огурцы, томаты, всего 20 банок), чай цейлонский 1 пачка, конфеты финские 1 коробка, яблоки 2кг. К оплате 40руб 80коп.

Д2. Продзаказ на майские праздники 1982г.

Куры 1.5кг, колбаса сырокопчёная 0.6кг, икра осетровая (112г), сельдь солёная 1кг, щука и лещ свежемороженые 2кг, кетчуп 2 бут, консервы (тушёнка, шпроты, сардины, молоко сгущённое, компот ананасовый, зелёный горошек, икра баклажанная, перец фаршированный овощами, огурцы, томаты, всего 19 банок), чай цейлонский 1 пачка, яблоки 2кг, конфеты 1 коробка. К оплате 35руб 70коп

Состав и цены праздничных продзаказов для всего личного состава работников центрального аппарата Минсредмаша СССР оставался практически неизменным до 1988г.

Блуд

С незапамятных времён тема эта столь же актуальна для любой эпохи, сколь и неисчерпаема в своих проявлениях. Степень распространённости блуда, если понимать его как запрещённые законом, религией или осуждаемые общественным мнением интимные связи (например, ранние или внебрачные половые отношения), по-видимому, всегда остаётся неизменной. Степень же их огласки (или тайны) зависит от того или иного состояния общественного устройства. Бедная наша женщина, сказавшая фразу «У нас секса нет!», всего-навсего констатировала одну из основных установок русского православного сознания, которая, не отрицая самой возможности блуда, требует покаяния и категорически препятствует открытому общественному обсуждению этой темы, тем более в средствах массовой информации.

Чисто коммерческие формы блуда, такие как проституция (см.), были, есть и будут неотъемлемыми свойствами любого человеческого общества; их распространённость в большой мере зависит от степени материального неравенства его членов. Совсем иное содержание несёт в себе понятие блуда, процветающего вне коммерческих человеческих отношений, в относительно равномерно обеспеченной человеческой среде, каковым было русское советское общество в 1955–1985гг. Блуд, питающий нематериальные интересы и устремления личности, мог бы явиться одним из важных сравнительных показателей шкалы человеческих ценностей в разные времена, а степень его популярности, возможно, помогла бы лучше понять свойства того или иного общественного уклада.

Как ни странно, но слово «процветание» наиболее подходит для отображения истинного положения дел в этой особой сфере человеческих отношений в послевоенный и «застойный» периоды нашего общества. Невольное, но мощное содействие этому оказали объективные факторы промышленной и социальной революции: массовые скопления людей на огромных предприятиях, в Вузах, техникумах и школах, общежитиях, пионерских лагерях, студенческих строительных отрядах, курортах, домах отдыха и санаториях. Работа, учёба и «организованный отдых» отдаляли родителей друг от друга и ослабляли их надзор за детьми. Материальная независимость и новые горизонты общения подвигали женщин на большую самостоятельность, возрастало число разводов, то есть число «свободных» женщин, стремящихся в одиночку решить свои личные проблемы.

В этих условиях молодёжь, приходившая на работу, уже имела некоторый опыт в амурных делах, и те, кого эта область отношений привлекала, получали неограниченные возможности для дальнейшего совершенствования, как на рабочем месте, так и в командировках.

Повсеместно была распространена традиция празднования дней рождения в коллективах бригад, отделов, участков. Как правило, такой «междусобойчик» начинался с выпивки в укромном уголке на рабочем месте, – это, само по себе приятное мероприятие, кроме всего прочего обеспечивало для всех семейных железное алиби на весь вечер. Затем участники дробились на отдельные группы: кто продолжал выпивку в заведениях общепита, кто отправлялся в долгожданные проводы сослуживицы, кто ехал на заранее приуроченное к удачно подвернувшемуся дню рождения свидание.

В любом ресторане любого более или менее крупного города обязательно оказывались или подруги, празднующие день рождения, или женский коллектив, отмечающий трудовое достижение, а чаще всего – и те, и другие (цены в ресторанах и кафе в те времена были совершенно доступны для людей среднего достатка). В любой гостинице оказывались командированные по делам или на учёбу (семинары, курсы) и изнывающие от скуки женщины – экономисты, инженеры, врачи, торговые работники. В эти же гостиницы нескончаемым потоком селились мужчины, прибывшие на такие же мероприятия, причём многие приезжали заранее подобранными группами. Удачную шутку журнала «Крокодил» (семейное положение? – командировочный!) цитировали зубоскалы от Калининграда до Камчатки. В котлах комиссий (см.), плановых проверок и переподготовок, пуско-наладок, варились сотни тысяч специалистов, толкачей и снабженцев, и это бурное варево было обильно сдобрено пьянством и блудом.

Дабы не распыляться на отрывочные примеры, расскажу об интимной жизни одного из моих близких друзей. Замечу, что эта сторона его жизни была в той или иной степени характерна для типичных представителей технической интеллигенции. Он родился в глухой провинции, после школы поступил в московский ВУЗ, на последнем курсе женился на москвичке-однокашнице, остался жить и работать в Москве. Человек он был очень весёлого и общительного нрава, в студенчестве занимался спортом, любительским театром, при этом успешно грыз науку. На работе в одном из оборонных НИИ он вскоре достиг значительных профессиональных и общественных успехов, создал отдельное, «своё» научно-техническое направление, внедрил его в промышленность, защитил диссертацию, был членом парткома НИИ. В конце своей недолгой и яркой жизни работал одним из руководителей этого НИИ.

Жил он в большой квартире вместе с женой, сыном и родителями жены. К жене своей, имевшей довольно суровый нрав, всегда относился с подчёркнутым вниманием, и в глубине души, по-видимому, даже немного её побаивался. Эта настороженность была связана либо с грядущим внушением с глазу на глаз, либо с ежеминутной опасностью получения от неё публичного выговора.

Внешне это был небольшого роста, коренастый, явно склонный к полноте человек с большой круглой головой, курносый, с волнистыми чёрными волосами. Личная жизнь его была неразрывно связана с друзьями, которые были, казалось, во всех закрытых и открытых городах страны, выпивкой, закуской, преферансом, коллекционированием и систематизацией анекдотов, посещением кафе, ресторанов и бань. Но в первом ряду всех этих многочисленных стандартных украшений его личной жизни стояли женщины.

Как только кончались сегодняшние дела на работе, он становился в нарочито задумчивую позу, хмурил разбойничьи брови и, поглядывая из-под них блестящими глазами, в тысячный раз произносил своё коронное: «Как будем сегодня решать ОСНОВНОЙ ВОПРОС?» На самом деле он уже точно знал, как он сегодня его решит: свяжется с уже ждущей его звонка старой или новой знакомой, найдёт в ресторане новую подружку, переночует в дежурке с администратором гостиницы, уступит просьбам своей подчинённой, которую взял с собой в командировку в качестве запасного варианта и т.д., и т.д. Все эти и сотни других вариантов решения «основного вопроса» по их завершению он тщательно документировал в личных дневниках, а в часы ограниченной свободы действия (например, в самолёте) пытался, как настоящий учёный, систематизировать и обобщить.

Его вполне определённому вкусу соответствовали женщины, если не полные, то во всяком случае плотные, крепкие и с чертами характера, в которых женственность проявлялась столь же явно, как в их округлых формах. Женщина, говаривал он – это волшебная симфония музыкальных бугров. Были у него также свои представления о красоте женских глаз, волос, рук и других чар, о которых он не прочь был вдохновенно поговорить и даже почитать на память стихи в узком кругу. Впрочем, стремясь в реальной жизни приблизиться к своим идеалам, он всё же относился к «основному вопросу» прежде всего как к почётному долгу, при исполнении которого он был готов на любые отклонения от своих пристрастий и норм.

Пытаясь осмыслить эту сторону своей бурной жизни, он часто доверял мне свои любовные тайны и как-то даже назвал меня своим «исповедником по основному вопросу». На одной из «исповедей» он признался, что потерял часть записей и поэтому утратил счёт своим приключениям; на другой мимоходом поделился своей основной заповедью. Она гласила: если сегодня тебе не везёт, и ты не нашёл решения «основного вопроса», смело иди в профком, партком или комсомольский комитет предприятия, где ты находишься, – решение, пусть не лучшее, но твёрдое, там тебя уже ждёт. При обсуждении этого неоднократно проверенного им тезиса, он сказал, что по его наблюдениям, в общественные организации идут работать женщины-активистки, подсознательно тяготеющие к полной сексуальной свободе. Окончательно он убедился в этом после того, как его (разумеется, по его же хитроумной инициативе) добилась женщина, занимавшая важное место в партийной иерархии крупного города.

Представляют бытописательный интерес также и другие сделанные им обобщения личного опыта в этой деликатной сфере жизни. Так, например, он был убеждён в безусловном превосходстве уральских и сибирских женщин по красоте, уму, душевности и всем другим человеческим качествам над женщинами Москвы и Питера. В то же время он считал, что столичные женщины более «резонансны», замечая при этом, что не верит в недоступность ни одной из тех и других.

Как печальную аномалию он рассматривал всё более часто встречающийся «феномен женской инициативы», когда охота, победа и расставание происходили только под её контролем. Называя встречу с такой женщиной подарком в решении «основного вопроса», он считал, что в определённый момент мужчина должен взять на себя роль преследователя и, если это необходимо, применить для естественно необходимого обмена ролями силу. Он глубоко верил в вечное желание Женщины быть искусно соблазнённой, видел в этом смысл её жизни и её благотворный, созидательный вызов другой половине человечества. Поэтому, говорил он, не предложить каждой женщине свои услуги просто невежливо; другое дело, примет она твоё предложение, или нет – жар твоего призыва будет зависеть от твоего стремления к именно этой женщине, и если этот жар её обожжёт, ты достигнешь успеха. Если нет, – ты исполнил долг вежливости и отдал должное её женскому честолюбию. Напористый соблазнитель, он высоко ценил встречное желание и уважение, и всячески избегал применения силы при штурме крепости – кроме тех крайне интересных случаев, ухмылялся он, когда именно применение силы и доставляло женщине основное наслаждение.

Само практическое блудодейство, то есть хлопоты по розыску, выбору, разведке, штурму и окончательному пиршеству, было для него необычайно притягательным, вечно новым занятием, приносящим глубочайшее удовольствие и радость. Он считал его «живой водой», главным источником сил, залогом успехов в науке, работе и во всех других сферах личной жизни. Несмотря на то, что работе он отдавался беззаветно, особо острыми он считал любовные приключения, свершившиеся в рабочее время.

Я привёл лишь часть философии блуда, которую исповедовал мой друг; многие сформулированные им выжимки из личного опыта слишком индивидуальны и тонки, а некоторые – слишком физиологичны. Тем не менее, даже этой незначительной части вполне достаточно, чтобы убедиться в незыблемости феномена блуда во все времена, от древнего мира до времён советского социума, режим которого не смог никаким образом повлиять на это органическое свойство вечно грешного человеческого общества.

Интересна нравственная эволюция этой бурной личности. Наш герой, одинаково напряжённо и радостно трудившийся и в лаборатории, и в парткоме, и за столом, и в постели, преуспевал во всех этих сферах одинаково успешно. Весёлый и добрый нрав, провинциальные благоразумие и осмотрительность, природные одарённость и общительность, казалось, обеспечивали его дальнейшую карьеру и безоблачную личную жизнь. Мы успели уже отпраздновать рождение его внука, как вдруг произошло невероятное: в 45 лет он без памяти влюбился, и круто изменил свою личную жизнь.

Никто: ни его друзья, ни бывшие любовницы, ни сотрудники, ни высокое начальство не могли сначала этому поверить. Однако всем пришлось убедиться в его преображении после того, как он, не отличавшийся особой щедростью, начал свои регулярные полёты на субботу и воскресение из Москвы в Красноярск. Предмет его обожания, женщина моложе его на пятнадцать лет, жила с мужем и дочерью в одном из наших закрытых городов. Попасть туда ему можно было только по служебной надобности, которой, увы, в этой «зоне» у него быть не могло. Он прилетал в Красноярск, покупал обратный билет, снимал номер в гостинице, а она приезжала к нему из «зоны» на одну ночь и два дня. Ночи с пятницы на субботу и с воскресения на понедельник он тратил на полёт туда и обратно, который вместе с гостиницей обходился ему в 150руб. Его весьма приличный по тем временам месячный заработок был около 700руб.; из-за этих еженедельных перелётов денег было в обрез, но он словно обезумел и стремился не пропустить ни одной возможности увидеться.

Она ответила ему таким же сильным чувством, и через несколько лет они начали свои бракоразводные процессы, завершили их разводами и поженились. Он выехал из своей большой квартиры в маленькую коммунальную комнатку, где они поселились; прожив там два года, получили однокомнатную квартирку, в которой были совершенно счастливы до его неожиданной и мгновенной смерти от сердечного приступа в возрасте 59лет.

Бомж-шестидесятник

Знакомству с этой интересной личностью я обязан Аэрофлоту, вернее, тем усилиям, которые Аэрофлот предпринимал в шестидесятые годы по налаживанию регулярных пассажирских перевозок на линии Москва – Новосибирск. Сначала на этой линии использовались самолёты ТУ-104 (народное прозвище – «камень»), затем ТУ-114 («вибростенд»), затем ИЛ-18 («Гудок»). Некоторые рейсы этих машин были беспосадочными, а некоторые делали посадки по дороге либо в Челябинске, либо в Свердловске. Если погода в конечных пунктах становилась нелётной, те и другие рейсы задерживались, чаще всего в Свердловске. Перед пассажирами вставал вопрос времяпровождения, в те времена весьма долгого, до двух даже суток.

Застряв в очередной раз в Свердловском аэропорту Кольцово с моим близким другом-москвичом, мы с горя пропустили по рюмочке и отправились бродить по округе в поисках развлечений. И эти поиски стали неожиданно удачными: недалеко от аэропорта, всего в каких-то пятнадцати минутах ходу, мы наткнулись на маленькую общественную баню, да ещё с каменкой в парной. Была эта банька тесной и какой-то замызганной, но в нашем положении она показалась нам, большим почитателям русской бани, настоящим Божьим даром. С тех пор задержки рейсов в Свердловске стали для меня не так уж страшны: я всякий раз использовал их, чтобы попариться.

В одну из таких задержек, блаженствуя с пахучим уральским веничком в уголке тесной парной, я вдруг услышал сдавленное, явно сдерживаемое, то ли повизгивание, то ли похрюкивание из другого угла. Сидевшие посередине полка также обратили на эти звуки внимание, и, заглядывая друг за друга, стали выяснять их происхождение. Некоторые из них, местные жители, негромко объявили, что хрюкает чудак по прозвищу Миша-бездомный (слово бомж тогда ещё не привилось), человек безобидный, безответный и «немного не в себе». Хрюкал он, как мне удалось разглядеть и расслышать, от удовольствия, в такт мелким, частым ударам веника, почти голика, который оказывался то в правой, то в левой его руке. Он не мог укротить своё наслаждение, вызывающее в нём такие странные звуки, не в силах был остановиться, хотя на лице его, кроме невинного плотского вожделения и немой просьбы извинения за это, явно читалась крайняя физическая истома. Когда он в своём тихом визге «совсем зашёлся» (так выразился один из парильщиков), его вывели «на воздух», т.е. в раздевалку. Там он совершенно обессилел и то ли потерял сознание, то ли заснул, косо сидя на узкой скамье банного шкафчика с запертой дверкой.

На вид ему не было и сорока лет, хотя волосы были наполовину седыми. Очень худой, хорошего роста, весь какой-то повинно-сложенный, заведомо во всём виновный, он, тем не менее, был привлекателен, даже красив.

Знавший Мишу-бездомного местный участковый, с которым мы только что отлупили друг друга вениками и которого я на этом основании заманил отведать новосибирской водочки из своего портфеля, рассказал мне о нём, что знал. Появился Миша в Кольцове года три-четыре назад. Появился без документов, без прописки, без одежды. При первом же приводе показал, что жил ранее в центре Свердловска, работал в Уральском отделении Академии Наук, занимался там какими-то редкими языками. Проверили, – всё подтвердилось; на вопросы о том, почему уволился с работы и выписался из хорошей квартиры, где и как потерял документы, ни жена его, ни дети, которые в этой квартире проживают до сих пор, ни он сам толком ответить не смогли. Сейчас живёт случайными заработками, человек кроткий, смирный, интеллигентный; иной раз запивает, но редко, а так ходит трезвым. Иногда за еду убирает помещение местного отделения милиции и его, участкового, конторку. Иногда работает в аэропорту на разгрузке-погрузке; все его уважают, даже, можно сказать, любят. Живёт летом на улице, а зимой то в этой вот бане, где помогает истопнику, то в аэропорту.

От закуски стандартной аэрофлотовской курицей участковый отказался; занюхал и закусил сладкие сто пятьдесят граммов чёрным хлебушком, посыпанным аэрофлотовской же сольцой из бумажного фирменного пакетика, сходил попить из крана холодной водицы и сказал:

– Я сейчас домой, рядом, там жена щей наварила, ждёт. Ты лучше ему, как очнётся, мою долю курицы отдай, – посмотри, как исхудал. И выпить, если не жалко, тоже можно ему дать, бутылка у тебя, я вижу, большая, а после бани каждому это только на пользу. Но много не давай, – не дай Бог, запьёт. Временами, правда, очень редко, запивает… да, попивает. Сразу становится с явным «приветом». И часто плачет; правда, и трезвым иногда плачет, пореже.

Пожелав мне скорейшего отлёта, участковый ушёл, а я последовал его совету: дождавшись, когда Миша очнётся, а до этого ещё попарившись и окончательно помывшись, я заговорил с ним и предложил ему выпить. С первых же слов его я был поражён правильностью и благозвучностью его речи. Это был, несомненно, язык интеллигента; в нём не ощущалось ни характерного уральского, ни какого-либо другого диалекта, это был чистейший, красивейший русский язык. Когда я сказал ему об этом, он смущённо и виновато ответил:

– Да. Дело в том, что по образованию я – лингвист, работал в этой области восемь лет, и небезуспешно работал. Кроме того, я раньше много читал, очень увлекался художественной литературой, ночи напролёт не спал. Да и студенческие годы повлияли… Я МГУ закончил. Так что от правильной речи избавиться нелегко… Зачем избавляться? Да как-то неловко – в моём-то положении. К моему положению лучше мат бы подошёл. Но не могу, привычка.

Понемногу мы разговорились; он согласился проводить меня к аэропорту, на площади перед которым я услышал объявление о дальнейшей задержке своего рейса. После этого мы прямиком отправились обратно, в одну из тихих кольцовских забегаловок, хорошо известную Мише и ставшую приятным новым открытием для меня. Там мы допили новосибирскую водочку, и там же Миша, смущённо попросив у меня денег, на короткое время исчез, появившись с новой порцией спиртного. История его поначалу показалась мне нереальной, даже надуманной.

Он родился в 1930г в Ленинграде, в семье, как он выразился, маститых историков: отец и мать имели учёные степени и были «безнадёжно интеллигентны», то есть в окружающей их жизни мало чего понимали и обитали где-то вдалеке, в архивах, аудиториях, музеях, на симпозиумах. У каждого был свой «конёк», своя эпоха, так что интересы их не пересекались, и они витали в отдельных облаках, клубящихся пылью фактов, сплетен и догадок. Единственного сына оба очень любили и с раннего детства приучили его к чтению и занятиям гуманитарными науками. Все текущие хозяйственные дела вершила его тётка по матери, которая, в отличие от своей сестры, нигде не работала и почитала за счастье готовить, убираться и за всеми ухаживать. Перед войной вся семья переехала в Москву, удачно обменяв квартиру и работу: жилплощадь в Москве даже несколько увеличилась, а родители стали ответственными сотрудниками одного из НИИ Академии Наук СССР.

Во время войны отца мобилизовали, но «служил он где-то по канцелярской линии». Остальные всей семьёй были эвакуированы в Свердловск и прожили там до 1946года; в Москву вернулись после возвращения туда «своего» НИИ, тогда же демобилизовали отца.

Во время учёбы в свердловской школе Миша стал объектом обожания своей одноклассницы, не скрывавшей своих чувств и даже немного из-за него помешавшейся. Некоторые её выходки, оказавшиеся за рамками достойного поведения юной восьмиклассницы, привели к встрече родителей обеих сторон с участием классного руководителя. На встрече было решено, что эти вспышки являются следствием полового созревания девочки и никому не угрожают; нужно лишь проявить по отношению к ней повышенное внимание и такт. Когда родные, бывшие с сыном предельно откровенными, сообщили ему о результатах беседы, Миша треснул себя по голове и сказал:

– Ну, как же я сам не догадался так чётко сформулировать!

А наутро, встретив девочку по пути в школу, посоветовал ей:

–Ты бы лучше, чем записки мне писать, да истерики закатывать, помогла бы найти здесь потомков первых русских поселенцев. Меня их диалект очень интересует. Ты хоть Бажова-то читала? Это тебе лучше всяких таблеток поможет.

–Каких ещё таблеток? Что за Бажов? Какие поселенцы? Что за диалект?

– Ну, про таблетки это я так. А первые поселенцы…

Она, в отличие от Миши, ничего не знала о школьно-родительском диагнозе, но рассказом своего любимого о первых поселенцах очень заинтересовалась. Они начали вместе ходить в библиотеки, собирать материалы и крепко подружились. Их родители считали Мишу благородным спасителем, а он, по его собственному выражению, также начал ощущать ответные симптомы полового созревания. Их любви ничто не мешало.

Они порознь окончили школы, порознь продолжали образование, а, завершив его, сразу же поженились. Он стал лингвистом, она – врачом; из-за родителей она не могла покинуть Свердловск, и он, не задумываясь, покинул Москву. Казалось, у них были все шансы на полноценную интересную жизнь.

В двух шагах от шума и беспокойной толпы аэропорта, в тихой и печальной кольцовской забегаловке, захмелевший полусумасшедший Миша виновато смотрел мне в глаза и шептал:

– Это я, я во всём виноват! Жил с родителями и тёткой, как в сумке у кенгуру! Начитался, нагрезился, построил в голове несуществующий мир! И из него не смог ступить в этот, реальный. И с тех пор, как ни учила меня жизнь, продолжаю своё и верю, что найду своих! Я ищу своих!

– Кого же Вы ищете? Кто эти – свои?

– Свои? Да свои же, такие же, как ты сам. Это те, кому ты бесконечно доверяешь, кто тебя безусловно понимает, отзывается на самые тонкие, самые деликатные движения твоей души, кто не лжёт, кто приветлив и всегда искренен… Как мои родители и тётка. Ведь есть же такие люди, их нужно только ещё раз найти. И жить среди них. И всё.

– Ну, а семья Ваша, жена, дети?

– Жена? Я нехороший человек – не могу простить ей того, что она этого, о чём мы говорим, не понимает. Когда я читал бессчётное число раз в этих проклятых книгах о том, что брак – это компромисс, узаконенная проституция, я был полностью солидарен, я был согласен. Но, тем не менее, женился ведь, женился! И когда сам испытал этот стыд, который с тобой не разделяют, не понимают, и понимать не хотят, а просто меняются, я ощутил уже не стыд, а тоску неимоверную. Я говорю не о простом, примитивном эгоизме, так свойственном женщинам и детям (он даже умиляет иногда), а совсем о другом: о соприкосновении душ, о душевной благодарности, о внутреннем долге. На этом должны строиться отношения между мужем и женой, да и вообще между всеми в семье. А что оказалось? И с жёнами, и с любимыми, и с детьми – они, эти отношения, оказывается, средства для самоутверждения? А также выгодного обмена? А на работе? А вокруг? Всё то же! И я говорю себе: но не может же такое быть, ведь есть же настоящие мужчины и женщины, их нужно только найти. Я ищу своих. Я найду.

– Помилуйте, да ведь Вы же настоящих святых собираетесь искать! А их нет, а если и есть, то опять же в нашем воображении. Ну, может, один на миллион и в жизни есть, да и то где-нибудь в монастырях, в глуши какой-нибудь. Все не без греха, нельзя же так от других требовать. Вы сам-то, представляете, сколько горя и мучений Вашей семье причинили?

– Что до монастырей, то я как раз в один из них для начала и сбежал, в самую настоящую глушь. Там у меня рассказывать даже не стоит, какая мерзкая, аморальная история вышла. А всё потому же – идеализм, наивность, вера каждому встречному. Пришлось сбежать… от стыда. А о семье – я же говорю, что один я виноват. Жена не понимает, да и дети тоже, поэтому и могут вынести всё это. А я не могу, буду искать.

– Хотя бы один нашёлся?

– Конечно! Вот, например, участковый этот. Истопник в бане такой же чуткий и добрый человек. Может быть, само по себе продвижение «наверх» несёт эту заразу? У Чехова в «Моей жизни» маляр Редька вещал: «Горе, горе сытым. Тля ест траву, ржа – железо, а лжа – душу!»

– Выходит, Вы – чеховский Мисаил при советском строе?

– А! Так Вы читали, помните? Хм…, действительно, похоже. Что ж, может, так и есть. Я, правда, гораздо слабее, злее и нетерпимее. Только строй здесь никакого значения не имеет, скорее – весь наш русский характер, уклад. Времени с чеховских времён прошло всего ничего, люди-то ведь те же самые!

Я виделся с ним ещё несколько раз, когда застревал в Кольцове. Найти его становилось всё сложнее, он всё чаще был пьян, потом куда-то исчез.

Власть (1)

Мне было семь лет, – запомнилось потому, что это случилось накануне первого для меня празднования в школе Октябрьской годовщины. Значит, это был 1944 год. Мать дала мне денег и отправила постричься, как тогда полагалось, наголо. Шуйская мужская парикмахерская в то время располагалась в двух шагах от нашего дома на Кооперативной улице, в специально для этой цели построенном ещё до революции красивом домике.

Я вошёл в тёплое, тесное, пахучее, ярко освещённое помещение и занял очередь. Работали три парикмахерши; своей очереди дожидались военный и ещё один мальчик, постарше меня. Парикмахерши все втроём трещали о своих делах; по радио громко звучало: «Жил-был король когда-то, при нём блоха была». Было шумно и уютно.

Отворилась дверь, и вошёл очередной посетитель. Он был одет в чёрное пальто, чёрную шляпу и хромовые блестящие сапоги. Парикмахерши мгновенно замолчали и бросились выключать радио. Военный встал. В полной тишине посетитель снял пальто, повесил его и прошёл к сразу же освободившемуся креслу. На нём был короткий тёмный пиджак, галстук и темно-синие брюки-галифе. Его стригли, и все молча наблюдали, как на крупном затылке обновляется полубокс. Стрижка закончилась. Он, не говоря ни слова, расплатился и стал одеваться. Когда он потянулся за пальто, короткие полы пиджака приподнялись, и я увидел торчащую из заднего кармана галифе рукоятку пистолета. Мне стало страшно. Как только он вышел, военный сел, радио включили, а парикмахерши вновь затараторили.

Власть (2)

В 1979г я был направлен на обучение в созданную всего год назад Академию Народного Хозяйства СССР при Совете Министров СССР. Отбор и оформление в АНХ СССР проводились по строго установленной процедуре: абитуриенты, как правило, из числа руководителей крупных предприятий, подвергались многочисленным собеседованиям сначала в «своих» обкомах, потом в «своих» министерствах, потом в «своих» отделах ЦК КПСС. На каждом из этих этапов с абитуриентом сначала беседовал низший чин, затем – его начальник, и так далее до первого лица. Всю эту последовательность венчала (для абитуриентов из оборонных отраслей промышленности) беседа с кем-то из руководства ЦК КПСС. С кем – нам до поры до времени не говорили.

В назначенное время нас собрали в ЦК и мы, не успев даже познакомиться, были препровождены в маленький, очень уютный, прекрасно отделанный конференц-зал. Несмотря на его миниатюрность, в торце зала было небольшое возвышение, на котором размещались столик, изящная трибуна, и небольшая дверь. Как только мы уселись, в эту дверь вошёл уже знакомый нам работник ЦК и объявил, что перед нами выступит человек, имя которого мы все знали, но видеть которого «живьём» до сих пор не удостоились. Это был действительно крупный партийный работник, начальник оборонного отдела ЦК. Своё прозвище «Иван Грозный» он получил за то, что его звали Иваном и за крутой нрав.

Объявивший сел за маленький столик рядом с трибуной, и мы в полной тишине стали ждать. «Иван Грозный» появился из той же особой двери минут через пятнадцать. Он медленно подошёл к трибуне, не произнёс ни слова и стал молча внимательно всматриваться куда-то поверх наших голов. Через некоторое время мы вдруг услышали… шипящее насвистывание какой-то простенькой мелодии. Потом оно кончилось. Снова воцарилась тишина. Наконец, он заговорил, тихо и неразборчиво. Сказав несколько общих фраз, помолчал. Затем, ткнув пальцем в нашу сторону, спросил: «А ты откуда будешь?» Тот, кому показалось, что спрашивают его, ответил. «Иван Грозный» брюзгливо переспросил, ему громко ответили. Он вдруг удручённо махнул рукой, опустил голову и медленно вышел.

Военрук

Так называлась специальность школьного учителя, преподававшего военное дело. Наш военрук был демобилизован по ранениям и контузии в самом конце войны, в звании майора. Воевал в разведке. Про себя как-то сказал, что «был психический, но потом поправился». Мы видели его летом на реке, – грудь, живот, ноги были в жутких шрамах.

Это был очень высокий, худой мужчина лет тридцати пяти. Одет он был всегда в длинный зелёный китель со следами погон, тёмно-синие галифе и хромовые сапоги. Низ правой полы кителя и правый карман галифе были аккуратно заштопаны: это были характерные следы маленького пожара, который время от времени случался с одеждой курящих мужчин, а у выпивавших – особенно (см. «Как добывали огонь»). Лицо его, вытянутое, с чёрными горящими глазами, с гладко зачёсанными назад волосами, было сурово и требовательно. По школе он ходил, как в строю, с учителями-коллегами особенно не знался, с учениками никаких «внестроевых» отношений не допускал.

Как-то раз в начале марта я случайно увидел его вечером в центре рыночной площади и был поражён совершенно новым для меня обликом этого строгого человека. Он был в длинной распахнутой шинели; на голове, одетая набекрень, была высокая, серого каракуля кубанка; из-под кубанки выбился чёрный чуб, свисающий на весёлые глаза. Придерживая под руки двух таких же высоких, одетых в полувоенную форму, смеющихся молодцов, он во весь голос дал им команды «Равняйсь!», «В пивную шагом марш!» и «Запе-вай!» Шеренга из трёх человек грянула на строевой лад «А ну-ка, дай жизни, Калуга! Шагай веселей, Кострома!» и маршем двинулась на пивную. Приблизившись вплотную, военрук оглушительным пинком распахнул дверь, и вся компания с песней ввалилась внутрь.

На другой день объявили о смерти Сталина; наш класс учился во вторую смену, а первым уроком было военное дело. Военрук вошёл в класс, сел за стол, закрыл лицо руками и… вдруг зарыдал, как ребёнок. Я сидел недалеко и видел, как слёзы бегут по его рукам и капают на стол. Две девочки впали в истерику. Мы начали их успокаивать, но подойти к военруку так и не решились.

Вопрос к себе и к шуянам

Я родился и сформировался как личность в моей родной, очень мною любимой Шуе. В 1942г мой отец погиб на фронте, и мы остались вчетвером: мама, бабушка, мой старший брат и я. Как и все другие шуяне, мы выживали за счёт выращивания картошки: каждую весну, лето и осень мы садили, пололи, окучивали и выкапывали картошку и отвозили её на деревянной тележке в коммунальный погреб нашего коммунального дома. Участки нам «давали» либо у Марьиной Рощи, либо на Осиновой Горе. Это продолжалось вплоть до моего окончания школы и уезда на учёбу в институт.

Прошло шестьдесят лет. За это время человечество и мы, шуяне в том числе, полностью изменили окружающий мир. В космосе летают тысячи сложнейших аппаратов; изображение и звук передаются хоть из Лихушина, хоть с Марса в любую точку земного шара; непредсказуемо развились транспорт и связь; больных людей ремонтируют как машины, вживляя в них здоровые запчасти; нашими мозгами и руками созданы атомная энергия и страшное ядерное оружие. Этот список изменений мира невозможно завершить. Но…

В течение этих шестидесяти лет я постоянно бываю в Шуе у своей родни. Я вижу, как мои родные и многие другие шуяне точно так же, как 60 лет назад, вручную сажают, окучивают и выкапывают картошку на той же самой истощённой земле у Марьиной Рощи и точно на таких же деревянных тележках везут её домой. Делают они это в свободное от работы время. И я спрашиваю себя: в чём дело?

Почему этого нет в других странах, которые во многом отстают от нас по интеллектуальному потенциалу и по богатству территорий и недр? Почему каждую осень (весну) шуяне месят невообразимую грязь на всех улицах и во всех дворах? Почему так и ходят за водой к той самой колонке, из которой я пил воду более полувека назад, и не проведут её в дом, стоящий в двадцати метрах? Почему сейчас, в двадцать первом веке, у подножия городского сада убогие, бедные старушки, точно такие же скорбные и немощные, как в моём детстве, пасут точно таких же худых, облезлых коз? Список этих «почему» также невозможно завершить.

Когда я бывал в других странах, я беседовал со своими ровесниками, у которых тоже погибли отцы и которые тоже, будучи младенцами, были ввергнуты в голод и разруху. Они рассказывали мне, как сажали и возили на таких же тележках ту же картошку. Но, добавляли они, это скоро кончилось. Сейчас тот, кто занимается выращиванием картофеля, не занимается ничем другим; всё остальное он покупает на деньги, вырученные от продажи выращенной им картошки. Он сажает продуктивные сорта, удобряет почву специальными препаратами, делает всё это с помощью машин. Они очень раздражались, если я спрашивал: этому способствовал план Маршалла? Нет, говорили они, совсем нет! Просто так должно быть. Не было бы этого плана, был бы какой-то другой план, не в плане дело. Дело в разумном разделении труда, в соблюдении правил и законов, в их постоянном совершенствовании, в антимонопольной политике, в рациональности и целесообразности, – в общем, далее шло полное непонимание друг друга, хоть на их, хоть на нашем языке.

Когда я беседую о своём «проклятом» вопросе с простыми шуянами, они не берутся на него ответить. Видать, такая у нас судьба, говорят они. Но я вижу, что по-другому им жить не хочется. Если я пытаюсь продолжить копание, всё кончается обвинением всех и вся, в первую очередь начальства и власти вообще, но только не себя. Верующие и священники отвечают, что это – воля Божия; иные из них говорят, что это – наказание Божие, а иные – что в этом и есть Божие благословение и спасение, Божий промысел.

Я очень хотел бы ответить на свой вопрос и в то же время знаю, что не смогу этого сделать – этому надо было бы посвятить целую жизнь, а, может быть, и не одну. Ведь только для того, чтобы этот вопрос созрел, потребовалось так много времени. Я хочу передать этот вопрос молодым шуянам – по многовековой традиции, без шансов на успех.

Гаражный быт

Во «времена зрелого социализма» зародилось кооперативное гаражное строительство. Оно несло в себе «выпуск пара» подавляемых государственным кормилом инстинктов частной собственности, а посему мгновенно расцвело и превратилось в настоящее народное движение. Тема эта во многих отношениях неисчерпаема: она представляет научный интерес для социологов и содержит массу материалов для литераторов, летописцев в особенности.

Для строительства гаражей использовались исключительно ворованные материалы, – к вынужденному воровству или покупке краденого людей приучила советская власть, недалёкая и ко всему, кроме собственного благополучия, безразличная. Уродливые гаражные «улицы» состояли из безобразных кирпичных, бетонных или металлических халуп, неумело слепленных либо самим хозяином, либо лихими шабашниками. По мере возведения гаражи образовывали целые гаражные кварталы или даже городки, – угрюмые, зловещие лабиринты, располагавшиеся в самых неприглядных местах: вдоль железнодорожных путей, в оврагах или на заболоченных участках. Однако внутреннее устройство этих махареек с каждой новостройкой быстро прогрессировало: пламя стихии своего собственного разгоралось неутомимо. Чудеса народного изобретательства, реализованные внутри гаражей, были поистине потрясающи. Сначала смотровая яма выросла до размеров полноценного, площадью во весь гараж, погреба. Затем этот погреб постепенно превратился в подобие жилой комнаты. Под новоявленной жилой комнатой располагался собственно погреб, образующий третий ярус сооружения; там хранились запасы овощей, а также заготовки: соленья, квашенья, варенья и прочая снедь. Многие гаражники, не взирая на ярость жён и время года, проводили в этих диковинных апартаментах все свои уикенды, с ночёвками. Для них гаражи превратились в заветное пристанище, второй родной дом, в ту самую «мою крепость», отгороженную от внешнего мира крепкими воротами с хитроумными запорами, тяжёлыми люками и «стуковыми паролями». За ними формировался и развивался особый, гаражный образ жизни. Социальный состав гаражников представлял все сословия, зачастую противостоящие друг другу в официальной жизни, – от простых рабочих до разнообразного начальства и работников спецслужб. Однако здесь всех объединяла атмосфера своеобразной политической нирваны, подпольной психотерапии, – заветная иллюзия нашей воли, основанной на исповедовании вечной, родной перманентно-протестной морали.

Гаражный быт содержал солидный набор развлечений и занятий по интересам: поголовное пьянство, азартные игры, сбыт краденого, разврат. Наиболее устойчивыми в своих гаражных пристрастиях были разнокалиберные картёжники, от арапов-таксистов и гаишников (очко, бура, "21", сека) до обходительных интеллигентов (преферанс и даже покер). Другой, более тайной группой, были прирождённые блудодеи: их апартаменты, как правило, имели перегородку, отгораживавшую ложе для любовных утех. Некоторые из них сдавали это место свиданий в почасовую аренду. Наиболее предприимчивые распутники извлекали из гаражей ещё большую прибыль: они переоборудовали свои «боксы» в маленькие зрительные залы и устраивали подпольные демонстрации узкоплёночных порнофильмов, а затем, по мере расцвета глобализации, перешли на видеомагнитофоны. На совершенно особом счету находились «доноры» – специалисты по снабжению дешёвым ворованным бензином, реализующие интересы начальства крупных автохозяйств. Все эти группы и индивидуалы являли собой разновидность совершенно самобытной русской оппозиции, официально нигде не заявленной, и, тем не менее, фактической, монолитной и от века чугунно стабильной. Основными её принципами было затаённое приятие изъянов общественного устройства (то есть повального попущения воровству и безнаказанности) и ханжеское его охаивание.

Казалось, более глубокий уровень моральной деградации невообразим. Однако во времена лихих девяностых гаражное бытиё подтвердило мудрую древнюю истину: падение нравов может быть бездонным. Катаклизмы этих лет не повлияли на основную константу жизни гаражей: они по-прежнему служили привычным прибежищем, укрытием от ударов социальных реалий. Недоверие к властям и худшие опасения подтвердились, поэтому старая привычка закрыться от яви в своём гараже, пропустить по стаканчику-другому, и после этого разбирать по косточкам текущее международное и внутреннее положение не только сохранилась, но и укрепилась. В то же время рыночные отношения неумолимо превратили часть гаражей то в личные склады челноков, то в авторемонтные мастерские, то в тайники для хранения оружия, боеприпасов, угнанных машин и краденых товаров. Отдельные подземные комнаты преобразовались в рэкетирские офисы, а некоторые из них использовались как места заключения несчастных, похищенных в целях получения выкупа. Стали обычными бандитские сходки и разборки, иной раз даже с перестрелками. Так гаражный образ жизни отобразил наше новое общественное устройство.

Герой своего времени

Министр Среднего Машиностроения СССР Ефим Павлович Славский задолго до ухода на пенсию стал живой легендой, недосягаемым по размаху и влиянию государственным деятелем, хозяйственником с совершенно исключительными полномочиями. Его Министерство не подчинялось Госплану СССР; напротив, его пожелания учитывались всемогущими Госпланом и Госснабом при вёрстке годовых и пятилетних планов безоговорочно, в первую очередь, а потом уж приступали к распределению ресурсов между другими ведомствами.

Сам Министр был удостоен всяческих наград и почётных званий: трижды Герой Социалистического Труда, кавалер десяти (!) Орденов Ленина, Лауреат Сталинской, Ленинской и Государственных Премий – и это только самые высшие награды, перечень остальных занял бы слишком много места.

В посвящённых кругах было известно, что ведомство Славского добывает и перерабатывает уран, разрабатывает и изготавливает ядерные боеголовки, проектирует и строит атомные реакторы для АЭС, подводных и надводных кораблей, изучает строение материи, работает над энергетикой будущего. Знающие люди были в курсе, что в непосредственном подчинении Славского были не только руководители бесчисленных заводов, НИИ и комбинатов, но и адмиралы и генералы, командиры крупных воинских частей и подразделений различных спецслужб. Но мало кто знал о финансовых показателях и колоссальном размахе хозяйственной деятельности, обеспечивающей эти и другие направления работ самого закрытого ведомства с бывшим будёновцем во главе.

Его УРС (Управление Рабочего снабжения, один из главков центрального аппарата Минсредмаша) по объёмам продаж продуктов и товаров не уступал всему Министерству Торговли. Его Министерство сдавало государству половину золота и других драгметаллов, добываемых в стране. Оно вырабатывало серной кислоты больше, чем Минхимпром. Объёмы строительно-монтажных работ атомного колосса по стране превышали объёмы специализированных строительных ведомств: Минсредмаш строил целые города, сложные комбинаты, заводы, полигоны, санатории, жильё. Строил по всей стране, от Прибалтики, Украины и Грузии до Средней Азии и Восточной Сибири, строил и во многих странах за рубежом. Все эти сопоставления с другими ведомствами официально не разглашались, однако Ефим Павлович во время своих устных выступлений регулярно о них напоминал.

Личность Е. П. Славского была загадочна и недоступна: он настолько оброс снаружи непроницаемой бронёй государственности, партийности, огромной ответственности, секретности, легенд, неисчислимых наград и почётных званий, что заглянуть за неё было невозможно. Несмотря на весьма почтенный возраст, он был очень подвижен: часто выезжал на бесчисленные объекты Минсредмаша, ходил по цехам, строительным площадкам, выступал перед коллективами, беседовал с простым людом, принимал участие в банкетах. Но во всех этих мероприятиях он участвовал в своей непробиваемой броне. А поверх этой брони была ещё прочная накидка: неизменный набор тезисов, которые он постоянно повторял и на заседаниях коллегии, и в торжественных речах перед коллективами, и на деловых совещаниях, и в тостах на банкетах:

– первая забота директора – обустроить рабочего и его семью;

– цех №1 любого предприятия – это столовая;

– любая стройка нового объекта должна начинаться с цеха №1;

– каждое предприятие должен иметь развитое подсобное хозяйство;

– перечень трудовых достижений подсобных хозяйств Минсредмаша (конкретные цифры удоев, урожаев хлеба и овощей, сдачи мяса и рыбы);

– последние данные о сдаче жилья и объектов соцкультбыта

– приведенные выше сравнения объёмов работ Минсредмаша с объёмами других Министерств и ведомств.

О запросах трудящихся

Было недоступной тайной, как он относится к тому, что происходит в нашем государстве. Он, как бы априори стоящий выше простых смертных, производил впечатление очень одинокого гордого человека, знающего себе цену. Казалось, что такая Личность, скорее всего, видит, что мы катимся к пропасти, и имеет своё собственное мнение о том, в каком направлении должны развиваться наше общество и государство. Не могло этого не быть у человека, который действовал и вёл других сам, без подсказок, в течение многих лет.

Во время одного из своих выступлений, развивая свой непременный тезис о столовой как цехе №1, он всё же проговорился:

– Недавно встречался я с Бахиревым (министр одного из оборонных министерств – прим. автора) на его новом объекте. Мы ему помогаем, строим ему новый завод. Говорю ему: Вячеслав, а где же столовая? Что ты мне всё корпуса производственные показываешь? Ты столовую покажи! Он отвечает: столовая – во второй очереди строительства. Что же ты, говорю, сукин сын, делаешь? Сколько эта столовая стоит? Один процент от этих корпусов? Как же ты в глаза своим рабочим смотришь? Ты, говорю, подумай: как мало им нужно! Быть сытыми, чтобы работать в этих корпусах! Да поспать чтобы было где, да детей где пристроить! Им ни ресторанов, ни дворцов не надо! Понимаешь ли, говорю, что не народ у нас, а золото: если ему самый минимум условий дать, он горы свернёт. Запросы-то его, по существу, ничтожны! А если обеспечить получше, так он за это чудеса сотворит, а понадобится – ещё и горло врагам перегрызёт зубами! Запросы у него малы, а благодарность огромна! А если так, то отдели ты малую часть от этих корпусов на столовую, да на жильё, дай людям пожить нормально! И это, говорю, к тебе вернётся, и вернётся сторицей!

Характерный эпизод.

О значимости и общегосударственном статусе нашего министерства и его всемогущего Министра может поведать один небольшой эпизод из бурной повседневной жизни этого ведомства. Непосредственным его свидетелем я оказался благодаря отлучке моего начальника главка, В. Н. Якутика. Будучи его первым замом, я принял участие в работе Коллегии Министерства.

После рассмотрения запланированных вопросов Ефим Павлович спросил, имеются ли какие-либо текущие, но важные вопросы, требующие немедленного решения Коллегии. В ответ выступил замначальника первого (горнорудного) главка. Чётко и кратко он изложил суть вопроса: для выполнения плана и особого задания Правительства горнякам необходимо было продвинуться за пределы государственной границы с Монгольской Республикой и быстро развернуть там сложное горное производство. Проблема эта носила не столько производственный, сколько дипломатический характер.

Помолчав минуту, Министр промолвил:

– Так. Ясно. Кто у нас сегодня есть из военных?

Все военные, бывшие в этот день в форме, поднялись, в том числе генерал-лейтенант И. Ф. Камышан, Командующий Центрального Управления Военно-строительных частей Минсредмаша СССР. Обратившись к нему, Министр спросил, готовы ли его подразделения немедленно выдвинуться в означенный район и обеспечить проведение строительных работ, участие в организации производства и его охрану.

– Так точно, готовы, как только получим Ваш приказ! – ответил генерал.

– Тогда приказываю вам перейти монгольскую границу и немедленно начать выдвижение военно-строительный отрядов и организацию работ. Слишком далеко не углубляйтесь. Когда выясните площадь дислокации, доложите. Вопрос с МИДом я улажу.

Встреча Титанов

Контролируя колоссальные ресурсы, Е. П.Славский постоянно подвергался энергичным атакам, целью которых было оказание разного рода помощи другим министерствам и ведомствам. Атаки «снизу» рассматривали верные помощники из ближайшего окружения; атаки равного уровня, то есть просьбы министров, он рассматривал на личных встречах, подавая своим помощникам примеры государственного подхода. Наконец, просьбы высших инстанций, а нужно подчеркнуть, что и эти обращения носили характер именно просьб, а не указаний – таков был авторитет этого выдающегося государственного деятеля, – удовлетворялись только в том случае, если решали действительно актуальные проблемы советской державы.

Зная все эти обстоятельства, хитрый лис Шеварднадзе сумел-таки присосаться к благодатному вымени Минсредмаша СССР. Будучи в те времена первым секретарём ЦК КП Грузии, членом ЦК КПСС, депутатом ВС СССР и прочая, он провернул выпуск постановления о строительстве в Грузии нового приборного завода Минсредмаша.

Средмашевские царедворцы в кулуарах шептали, что Славский очень долго противился этому решению, считая, что Грузия не готова к столь сложному производству и вообще без него обойдётся. Но Шеварднадзе провёл атаку по всем правилам: обласкал ближайшее окружение министра, подготовил почву в партийных и государственных верхах. Зная подход Славского к решению подобных вопросов, все они по наущению ушлого лиса просили его пойти на этот шаг прежде всего для того, чтобы обеспечить решающий скачок в технологическом развитии целой союзной республики. В конце концов, Министр дал согласие, и работы по созданию нового завода начались. Завод было решено строить в городе Зугдиди.

После завершения предпроектных исследований и предварительной привязки к местности, как водится в таких случаях, Шеварднадзе пригласил Славского прибыть в Зугдиди, осмотреть лично будущую промплощадку и дать окончательное добро на развёртывание проектных и строительных работ.

К прибытию легендарного гостя готовился весь город; решено было в программу его пребывания включить посещение местного музея, в основном с целью демонстрации его главного экспоната, настоящего исторического сокровища – посмертной маски Наполеона Бонапарта. По данным грузинских историков, один из потомков великого императора ещё при его жизни взял себе в жёны знатную красавицу из древнего грузинского княжеского рода. Когда Наполеон скончался, тотчас же были сделаны три экземпляра посмертной маски, один из которых в связи с вышеозначенной матримониальной связью оказался в Грузии, в зугдидском музее.

Во время своего визита Славский выглядел несколько сердитым; может быть, он был всё ещё недоволен принятым решением о создании нового завода. Во всяком случае, его выступление перед руководителями республики и города было суровым и назидательным:

– Вы не думайте, что я построю вам здесь какую-то косую махарейку, избушку на курьих ножках, где могут заправлять делами Иван-дурак да Баба-Яга! Нет, здесь будет стоять не живопырка несчастная, каких у вас я увидел немало, а современный красивый завод со сложными технологиями! И не в стенах дело, а в начинке – дураки здесь работать не смогут, хоть Иван, хоть Гогия, хоть Тамара! Будет установлено современное, очень сложное оборудование. Так что пока мы строим, готовьте кадры, потребуется много людей со специальным и высшим образованием!

Продолжая оставаться чем-то недовольным, Министр позволил провести себя в музей; там он походил по залам, послушал комментарии учёных гидов и под конец был торжественно препровождён к посмертной маске Наполеона. На глазах немногих допущенных встреча двух исторических знаменитостей состоялась.

Надо сказать, что каждый, кто видел эту маску, прежде всего обращал внимание на её малые размеры. По своей величине запечатлённое лицо вполне могло бы быть принято за лик отрока. Затем наблюдателю бросались в глаза мягкие, изящные черты лица покойного. Представление же об облике человека, покорившего кровавой военной силой полмира, требовало, по крайней мере, отображения крупной, может быть грубой, физиономии.

По-видимому, Министр также был поражён этим несоответствием. Будучи чрезвычайно крупным мужчиной, он пристально, недоверчиво и долго всматривался в бесценный экспонат; по непроницаемому лицу его пробежала тень недоумения и разочарования… Здесь же его усадили за стол и попросили сделать запись в книге почётных посетителей. Раскрытую на нужном листе книгу и готовую ручку положили прямо перед ним. Министр вновь был слегка озадачен и раздражён. Давно уже письменные средства, среди которых у него любимым был синий карандаш, он использовал для того, чтобы поставить свою подпись под заранее подготовленным документом или написать короткое «согласен» или «такому-то разобраться и доложить», опять-таки поставив свою подпись. Сейчас же перед ним лежал большой чистый лист. Подумав некоторое время, он начертал:

– Видел голову Наполеона. Славский.

После этого он, нахмуренный и недовольный, встал и во главе всей свиты быстро пошёл к выходу. Покидая музей, он, всё ещё обескураженный увиденным изображением великого человека, наклонился к одному из сопровождавших его генералов и бросил ему вполголоса:

– Херня какая-то!

Горноалтайские селяне

Зимами 1976–1978гг мы время от времени охотились в горах Алтая, к западу и востоку от селения Онгудай, что на Чуйском тракте. В Онгудае жил хороший знакомый Доктора (см.); он заведовал местной подстанцией, был заядлым охотником и давал нам «наводку» с учётом текущего момента. В один из приездов он направил нас к отдалённому зимнему стойбищу, где со своей семьёй всю зиму жил молодой алтаец-чабан. Пообещав нам хорошую, то есть ясную, безоблачную погоду, энергетик предупредил о надвигающемся морозе, ещё раз разъяснил дальнюю дорогу и заметил, что если не собьёмся с пути, то за десять вёрст до конечной цели мы должны миновать маленькую алтайскую деревушку. В качестве особой приметы этого селения, насчитывающего, по его данным, человек шестьдесят, он указал странную особенность. По его словам, деревушка эта была экспериментом горно-алтайских властей по изменению образа жизни коренного населения края. Привыкших к кочевой жизни скотоводов решили приучить к новым способам ведения животноводства, для чего бесплатно построили им пяток добротных бревенчатых домов с хорошими печами и с просторными приусадебными участками. После того, как несколько отобранных из ближайшей округи семей вселились в новенькие дома, а высокие власти приняли новостройку и уехали, хозяева новых изб спешно возвели на приусадебных участках милые их сердцу юрты из дерюг и шкур, переехали туда со своими семьями, а избы использовали как удобные, просторные складские помещения.

– Как только увидите новые избы без дыма из труб, а возле них юрты с дымами наверху, – значит, вы на правильном пути, проезжайте мимо и через десять вёрст будете на стойбище.

Мы выехали морозным солнечным утром и приготовились к двухчасовому первому броску до странного селения. Пролетело три часа, мы не сбились с пути и подъехали к живописному архитектурному комплексу из новых изб и неопрятных «дымящих сверху» юрт. Никого не было ни возле юрт, ни возле изб, – ни людей, ни собак. Стояла полная тишина, горы сияли снежным солнцем, небо светилось тёмной, прекрасной голубизной.

Мы с Доктором решили всё-таки поздороваться с селянами и двинулись в сторону ближайшей юрты. Недалеко от неё мы наткнулись на какой-то тряпичный свёрток; подняли, отряхнули, – оказался маленький ребёнок, голышом в телогрейке и валенках на босу ногу, без сознания. Приблизив лицо к его рту, чтобы проверить дыхание, я ощутил запах сивухи. Донесли мальчика до юрты, зашли за полог. Вокруг дымного очага на тряпье лежали в забытьи пьяные алтайцы, одна лишь старая женщина с трубкой в зубах полулёжа, молча и безразлично смотрела на нас. Попробовали заговорить с ней, – не получилось. Прошли ещё несколько юрт – такая же картина. Все в этом селении, от мала до велика, были совершенно пьяны. Поискали на снегу маленьких детей, – больше не было. Мы поехали дальше.

Снова вокруг нас воцарился чистый, с белым, голубым, зелёным и синим цветами солнечный мир. Мы проехали около часа по твёрдому насту, лежащему на крепком льду речки в глубине ущелья, свернули на плавный подъём и ещё через час оказались у большого бревенчатого дома, из трубы которого поднимался играющий в солнечных лучах бело-синий дым. Недалеко от дома стояла юрта, а подальше – два длинных деревянных строения. Нас уже поджидал хозяин – молодой, с очень выразительным тонким лицом чабан. Он показал место для машины, помог нам разгрузиться, провёл в подготовленную комнату. В доме было тепло и очень чисто; где-то слышались возбуждённые детские голоса, но видно никого не было. В отведённой для нас комнате прямо на полу, на чистой скатерти располагалось угощение (варёное маралье мясо, копчёный бараний сыр и рубец из бараньих желудков). Мы добавили к нему свои припасы, вручили хозяину гостинцы, уселись на расположенные вокруг скатерти постели и как раз в этот момент солнце зашло за горы, – как это бывает в горах, сразу стемнело.

Чабан зажёг керосиновую лампу, чокнулся с нами из вежливости, ни капли не выпив, первой стопкой, и начался обед. Трудно передать все оттенки торжества такой трапезы, когда помимо зверского аппетита, навеянного солнцем и чистейшим воздухом, вкусным самим по себе, человека наполняют ощущения уютного крова, девственной безлюдности огромных окружающих пространств, ярко освещённых теперь уже пронзительным лунным светом. Несмотря на двадцативосьмиградусный мороз, мы, захмелев, дважды выходили на волю, чтобы вдоволь насмотреться на сверкающий лунный мир и испытать невероятно острое ощущение глотка чистого спирта, спрятанного в машине и охлаждённого до столь низкого порога.

Во время долгого обеда нам удалось узнать кое-что о жизни нашего гостеприимного, но неразговорчивого хозяина. Он был родом из здешней округи, в положенное время был призван на службу в армию и прослужил два с половиной года за границей, в ГДР. Ни до армии, ни во время службы, ни после, спиртного никогда не употреблял. После армии женился и стал работать чабаном, в одиночку, то есть только с семьёй. Работа его заключалась в охране и уходе за большим стадом скота, которое располагалось в расположенных рядом двух больших строениях. Корм скоту время от времени подвозили колхозным транспортом. В его стаде было десятка полтора коров и более трёхсот баранов. Он и его жена ухаживали за скотом, отправляли с оказиями излишки молочных продуктов, воспитывали троих детей. Труд нелёгкий, говорил он, но мы – одни и зависим только от себя; никто нами не командует, только изредка навещает колхозное начальство. Оно приезжает для проверки ведения хозяйства и для того, чтобы взять мяса и масла, выпить, поесть и поохотиться. Потом начальство переезжает к другому чабану, потом – к следующему, пока ему не надоест.

Как и в других подобных случаях, наше любопытство по организации работы колхоза, выборов, учёта и начислений за труд натыкалось на глухую стену, за которой мелькали неясные тени своего, незыблемого древнего порядка. Он регулировался негласными советами старейшин, родовыми авторитетами и даже, как убедились здешние русские старожилы, шаманами. Новые революционные схемы управления наполнялись старой, вечно живущей кровью племенных традиций и частной собственности.

В отличие от других колхозников, заработки у семейных чабанов были очень хорошими; стадо обеспечивало семью мясом, молоком, маслом, шкурами и прочим с избытком, а деньги тратились на одежду, охотничье снаряжение, боеприпасы, на детей. Раз в месяц семью навещала специальная «передвижная лавка чабана», своего рода особая привилегия этих неутомимых трудяг; лавка привозила муку, сахар, соль, керосин, дефицитные товары, одежду, обувь, книги, детские учебные пособия. Иногда к чабану на помощь по уборке скотных дворов попутными колхозными машинами или на лыжах приезжал брат из той самой пьяной деревушки. На наш рассказ о том, что мы там увидели, он не сказал ни слова, только покивал головой.

Как настоящий потомственный охотник, он заготавливал зимой на лето одного-двух маралов, разделывал туши и по частям поднимал их в ледяной тайник высоко в горах, – туда, где снег не таял круглый год. Так он обеспечивал питание семьи мясом на лето. На наш вопрос о том, почему семья не питается бараниной или говядиной, которые всегда под рукой, он отвечал, что семья, конечно, ест баранину, реже – говядину, но без марала просто нельзя. Охотился он также на горного козла и на мелкую дичь, всю округу знал до последнего камешка; погоду определял по своим приметам. Он указал нам место завтрашней охоты, предупредив, что километрах в пяти вверх по реке, в охотничьей хижине, поселились двое незнакомых людей, не алтайцы, и без здешних навыков. Лучше к ним не спускаться, сказал он; пока он наблюдает за ними, не показываясь, в бинокль и подозревает, что это беглые. Скоро придут за едой, надо понять, кто такие и как себя с ними вести.

Утром, выходя на волю умыться и обтереться по пояс сверкающим снегом, мы увидели в прихожей двух маленьких ангелов. Это были мальчик в зелёном, с коричневой отделкой вязаном костюмчике, в коричневых кожаных ботиночках, и девочка в ещё более ярком красном костюмчике и красных туфельках. Рядом стояла так же приодетая красивая мама с маленьким ребёнком на руках. Все они были тонколицые, изящные, чистенькие и полны чувства собственного достоинства.

– Ну не алтайцы, а чистые японцы, и по повадкам, и по лицу! – сказал поражённый Доктор, никогда в жизни японцев не видевший.

Они поблагодарили нас за гостинцы и пожелали нам удачной охоты. Видно было, что отец и мать времени даром не теряли, а учили детей не только выживать, но и хорошим манерам. По-русски дети почти не говорили. Я попросил мальчика показать мне его игрушки, сбежал пораньше с завтрака и немного поиграл с ним в солдатиков, уже расставленных, правда, не в боевые, а охотничьи порядки. Тем временем мама рассказала мне, что всю эту красивую одежду привозит им упомянутая лавка чабана, которая обеспечивает их и книгами. Книги, вернее, школьные учебники, меня совершенно поразили.

К стыду своему я не знал, что для маленьких детей-алтайцев выпускался букварь на их родном языке – красочный учебник с азбукой, слогами, рисунками, самый настоящий букварь, по которому можно было учиться читать и писать по-алтайски! В основу алтайского алфавита были заложены русские буквы. Я никак не мог простить себе такого незнания, да и немудрено – ведь по «официальным данным» алтайцев насчитывалось всего-то не более ста тысяч человек. И этот язык сохранялся и поддерживался официально, а букварь распространялся бесплатно, и его изучение в алтайской школе было обязательно. Вот перед такими усилиями советской власти до сих пор хочется снять шапку.

Больше мне не пришлось увидеться ни с чудными ребятишками, ни с их милой мамой: с удачной охоты мы вернулись поздно, а уехали чуть свет. Но до сих пор я вспоминаю эту семью, которая наперекор всему, всем своим существом утверждала полное торжество воли, труда и светлого разума.