Read the book: «Леди Архивариус. Клуб безупречных джентльменов»

Пролог

Туман поднимался от реки, как поднимается закваска в квашне, — медленно, неотвратимо, заполняя собой каждую щель, каждый проулок, каждую трещину в брусчатке. Он клубился вокруг газовых фонарей, делая их свет похожим на желтые бельма умирающих стариков, и приглушал шаги констеблей, собравшихся на пустыре за скотобойней.

Место это, даже в ясный полдень не вызывавшее желания задержаться, теперь, в предрассветный час, казалось и вовсе проклятым. Ржавые остовы телег, осколки бутылок, скелеты крыс, разбросанные по земле, словно знаки чьей-то дьявольской азбуки, — все это туман делал призрачным, ненастоящим. И только одно на этом пустыре было настоящим до тошноты.

Тело.

Оно лежало на спине, раскинув руки, как будто девушка хотела обнять небо, но небо отшатнулось от нее в ужасе. Платье — простое ситцевое, какие носят простолюдинки: дочери лавочников и младшие горничные, — было изорвано и пропитано тем, что при свете фонарей казалось черным, но полицейские окружившие тело знали, что платье измазано алым. Лицо жертвы было запрокинуто, волосы разметались по грязной земле, словно кто-то выплеснул на пустырь кувшин с медом. На шее — следы, которых не заметил бы равнодушный прохожий, но от которых у бывалых полицейских сводило скулы.

Констебль Мартин Финч, двадцати двух лет от роду, прослуживший в столичной полиции без малого восемь месяцев, стоял в шести шагах от тела, и лицо его было белее, чем у покойницы. Он смотрел на нее не мигая, и губы его шевелились, будто он пытался прочесть молитву, но слова застревали где-то в горле, словно кость. В какой-то момент он согнулся пополам, зажав рот ладонью, но это не помогло: завтрак, состоявший из овсяной лепешки и жидкого чая, вырвался наружу, осквернив и без того нечистую землю.

Старший констебль Хейворт покосился на него с брезгливой жалостью.

— Отойди, Финч, — процедил он. — Не позорь мундир.

Мартин вытер рот рукавом, чувствуя, как краска стыда заливает щеки, и попытался выпрямиться. В голове его крутилась одна и та же мысль, навязчивая, как муха: «Она же совсем девочка. Совсем девочка. Ей же было лет шестнадцать. Или семнадцать. Или… Боже, что с ней сделали?»

Он не был трусом. Он видел и пьяниц, подравшихся в таверне, и карманников, избитых до полусмерти толпой, и даже раз — человека, попавшего под паровой каток. Но то было другое. То было несчастье, случайность, грубость жизни. Здесь же было нечто иное. Здесь было зло — голое, бессмысленное, холодное, как сталь хирургического скальпеля.

— Зафиксируйте все, — раздался вдруг голос, заставивший всех вздрогнуть. — Каждую деталь. Каждую мелочь. Утром это должно лежать на столе у нового суперинтенданта.

Приближался он медленно, ступая тяжело, как человек, несущий на плечах невидимый груз. Высокий, грузный, с седыми бакенбардами, обрамлявшими лицо, похожее на старую карту, где каждая морщина отмечала какой-нибудь пройденный жизненный путь. Суперинтендант Август Рид. Тот, кто прослужил в столичной полиции тридцать четыре года, из них последние семнадцать — на самом верху. Тот, кто видел больше смертей, чем любой житель столицы, но так и не научился к ним привыкать.

Он остановился в трех шагах от тела, достал из кармана перчатки и натянул их с размеренностью человека, который повторяет уже приевшийся ритуал. Затем наклонился — насколько позволяла больная спина, — и долго смотрел в лицо убитой.

— Третья за полгода, — произнес он тихо, словно разговаривал не с подчиненными, а с самим туманом. — И снова девчонка. Совсем молоденькая. Из простых, но приличных. Не проститутка, не бродяжка. Из семьи, где по вечерам читают молитвы и ставят свечи за здравие. Такие не должны умирать вот так. Да и вообще никто не должен так умирать.

Он выпрямился, снял перчатку с правой руки и потер переносицу — жест, который все в участке знали наизусть. Когда суперинтендант тер переносицу, это означало, что он принимает трудное решение.

— Мне шестьдесят три, — продолжал он, глядя куда-то поверх голов своих подчиненных, в серую мглу, где тонули очертания Верхнего яруса. — Я слишком стар для таких приключений, господа. Слишком стар, чтобы ловить чудовищ, которые носят маски почтенных горожан. Слишком стар, чтобы не спать ночами, вспоминая глаза этих девочек.

Констебли молчали. Молодой Финч, забыв о позоре, слушал, затаив дыхание.

— Мне «сверху» намекнули, — и в его голосе впервые за вечер появилась горечь, — что пора на отдых. Что я засиделся. Что мои методы устарели, как и я сам. Ну что ж. — Он усмехнулся, и усмешка эта была похожа на трещину в старом камне. — Возможно, они правы. У меня есть пенсия. Есть небольшие накопления. Я давно обещал своей дорогой Агате, что мы купим домик на южном побережье, где солнце не тонет в смоге, а море пахнет солью, а не рыбой с рынка. Она ждала этого тридцать лет. Пора сдержать обещание.

Он замолчал, и в тишине слышно было, как где-то вдалеке завывает фабричный гудок — протяжно, тоскливо, как плач по умершему.

— А этим, — суперинтендант кивнул в сторону тела, — пусть занимаются молодые. Тем более, как я слышал, кандидатура уже есть. Какой-то выскочка из аристократов. Лорд с тростью и манерами павлина. Мне нашептали, что птица очень высокого полета. — Он снова усмехнулся. — Нам не чета. Вот пусть он и разбирается. У него, в отличие от меня, есть связи, амбиции и, вероятно, хороший кофе. А мне пора на покой. Надеюсь его амбиций хватит на то чтобы раскрыть это дело.

Он повернулся, собираясь уходить, но остановился. Оглянулся через плечо на тело, на туман, на понурых констеблей.

— Ребята, — бросил он, не оборачиваясь, — я сказал: зафиксируйте здесь все. Каждую деталь. Каждую мелочь. Протокол, зарисовки, фотокарточки, осмотр. Утром это должно лежать на столе у нового шефа. В идеальном виде. Поняли?

— Так точно, сэр, — ответил старший констебль.

— И уберите этого мальчишку отсюда, — добавил суперинтендант, кивнув в сторону бледного Финча. — Ему нечего здесь делать. Только потопчит все и загадит. Это зрелище не для юных глаз. Хотя… — он запнулся на мгновение, — впрочем, зрелищ, до которых этому городу есть дело, уже не осталось.

И он ушел, растворившись в тумане, как призрак, который наконец-то получил свободу.

А туман все клубился, обволакивая пустырь, тело девушки, констеблей, фонари. И казалось, что сама столица — огромная, равнодушная, порочная — пожирает своих детей одного за другим, не оставляя даже имен.

Имя убитой было Эмили Харт. Ей было семнадцать. Она мечтала о новой шляпке и о том, чтобы однажды увидеть море. Она никогда не увидит ни того, ни другого.

Но об этом никто не расскажет. Эта страница заканчивается шагами старого суперинтенданта, уходящего в отставку, и молодым констеблем, который еще долго будет просыпаться в холодном поту, вспоминая распахнутые глаза мертвой девушки.

А история — та, что начинается на следующее утро, — история о людях, которые решат, что справедливость все-таки существует. И о тех, кто сделает все, чтобы удачные тайны навсегда оставались во тьме.

Глава 1. В которой я знакомлюсь с лордом Грейвзом и собственным бессилием

Если бы мне в то утро сказали, что к вечеру я буду стоять перед человеком, чьё имя заставит дрожать весь Вейлмар, я бы, наверное, рассмеялась — если бы у меня были силы смеяться по утрам. Но судьба, как известно, не спрашивает нашего мнения. Она просто выдёргивает стул из-под мягкого места, когда мы меньше всего этого ожидаем, а потом делает вид, что так и было задумано.

Я вышла из дома в семь утра, когда туман ещё не решил, кем ему быть — дождём или просто сыростью. Он висел над улицей, как невысказанное обвинение, и прохожие, спешившие по Тракту Императрицы, казались призраками, выбравшимися на свет по ошибке. Я шагала быстро, потому что у меня не было денег на экипаж даже простой омнибус, а пешая прогулка до Серебряных Крыш, так называли в нашем Нижнем ярусе район Верхнего яруса, занимала без малого час. Час наедине с собственными мыслями — а это, надо признать, не лучшая компания для девушки, которая всю ночь ворочалась, перебирая в голове завтрашний день.

Вчера был мой первый рабочий день, но я так толком ничего и не поняла. Вчера все бегали, суетились, мне так никто и не объяснил мои обязанности. Мой непосредственный начальник, полагаю, даже не запомнил меня.

На углу, возле газетного ларька, мальчишка лет двенадцати выкрикивал заголовки с таким надрывом, словно от их продажи зависела его жизнь.

«ТРЕТЬЯ ЖЕРТВА ТУМАНА! ПОЛИЦИЯ БЕЗДЕЙСТВУЕТ!»

Я купила листок за медяк, пробежала глазами по строчкам и почувствовала, как внутри что-то сжимается, — то самое чувство, когда чужая беда вдруг оказывается слишком близко, чтобы отвести взгляд.

Столица Алдорийской империи, Вейлмар, умела делать вид, что всё в порядке. У неё были великолепные проспекты, залитые электрическим светом, красивые крыши покрытые блестящей жестью, белокаменные колонны баллюстрад, аккуратные живые изгороди на Верхнем ярусе, и кривые улочки Нижнего, где фонари горели через раз, а пар из подземных труб вырывался с таким шипением, будто сам город страдал одышкой. Я жила на границе — в том районе, который ещё не скатился в трущобы, но уже с тоской поглядывал в их сторону. Мой дом, если его можно так назвать, был сродни старой деве: держался из последних сил, но весь её вид давал понять, что хорошие времена миновали.

У здания столичного управления сыска я остановилась, чтобы перевести дух. Оно, как всегда, произвело на меня впечатление запертого сундука, в который набивали человеческие тайны до тех пор, пока крышка не перестала закрываться. Высокие окна, затянутые решётками, походили на глаза, из которых ушла надежда. И вот я уже второй день могу называть это место своей работой.

Кто же знал, что меня – лучшую выпускницу факультета архивариусов-делопроизводителей распределят в управление сыска? Абсолютно весь курс был уверен, что меня обязательно распределят в имперскую канцелярию. Как раз во время итоговых экзаменов пришли сведения о наличии одной освободившейся должности мелкого служащего, на которую готовы были рассмотреть выпускника нашего колледжа.

А во всем виновата чернильница, случайно вылетевшая из моих рук и испачкавшая новое платье нашего проректора –Агнес Смит. Эта старая дева и так не любила молодых студенток, а после возникшей случайности вообще озверела. И вот теперь я стою перед зданием управления сыска. Только во время моей учебы отсюда больше десяти раз приходили запросы на выпускников. Текучка на этой должности была огромная.

Моя ситуация сложна была еще и тем, что мне надо было минимум пять лет проработать на выбранной для меня колледжем должности или мне придется оплатить свое обучение за все годы, а для нашей семьи это неподъемная сумма.

Я вздохнула, поправила выбившуюся из пучка прядь и вошла. Ох, надеюсь, что моего отличного знания делопроизводства и любви к детективной литературе хватит для сносного исполнения своих обязанностей..

Внутри пахло карболкой, дешёвым табаком и сыростью. Я уже научилась различать эти запахи — они были здесь вместо духов. Дежурный констебль сидел за столом с лицом человека, который не спал всю ночь и, судя по всему, не собирался спать следующей. Я поздоровалась, но он лишь кивнул, не поднимая глаз. В его взгляде, когда он всё-таки посмотрел на меня, было что-то такое, от чего мне стало не по себе. Не страх. Скорее — равнодушие. Привычка каждый день видеть неприятные, а иногда и ужасные вещи. Делается не по себе, когда понимаешь, что чужая беда, боль и трагедия становятся для кого-то просто работой, ежедневной рутиной.

Коротко сообщив кто я и по какому поводу здесь, меня направили сначала в канцелярию, где вполне милая девушка объяснила мне мои обязанности и указала место моей работы на ближайшие пять лет.

На первый взгляд все было не сложно. Помогать с оформлением документов, готовить отчеты, сводки и справки, записывать ход встреч, отсортировывать посетителей, следить за расписанием и конечно же готовить кофе.

Ступени стонали под ногами, как старики, которых заставили подняться из любимого кресла. Коридор, выстланный потертым ковром с выцветшим узором, уводил меня к двери, темного дерева, истертого временем и покрытого выщерблинами. У этой двери я остановилась и сделала то, что всегда делала перед важными событиями, — выдохнула и сосчитала до трёх. Мне велели подготовить кабинет к прибытию нового суперинтенданта. Оказывается у нас теперь новый начальник. Мне это тоже сообщили с утра. Старый, как сообщили в канцелярии, ушёл ещё затемно, оставив после себя лишь запах трубочного табака да стопку бумаг на столе. Причины ухода никто не знал.

Я открыла дверь. Мой первый полноценный рабочий день начался.

Кабинет встретил меня тишиной, сквозняком и опрокинутой чернильницей. Чернильное пятно расплылось по столу, как карта неведомого архипелага. На мгновение мне стало жаль старика, который прослужил здесь больше тридцати лет, а ушёл, даже не успев убрать за собой. Впрочем, у него были причины торопиться. Я читала в газетах, что вчера нашли третью жертву — девушку по имени Эмили Харт, семнадцати лет. И что суперинтендант уходит в отставку именно после этого дела. Совпадение? Возможно. Но я в совпадения верила не больше, чем в россказни о том, что на дне канала живут русалки.

Я принялась за уборку. Собирала документы, раскладывала их по папкам, вытирала чернила тряпкой, найденной в ящике. И с каждой минутой всё больше погружалась в молчаливое свидетельство чужой службы. Некоторые бумаги были датированы неделями назад, некоторые — вчерашним вечером.

Среди них я заметила тонкую папку с надписью «Дела к передаче». Я протерла все вокруг. Рука дрогнула, но я не остановилась. Отличница, перфекционистка, человек, который не может пройти мимо незакрытого ящика и неровно стоящего стула — я открыла папку. Надо систематизировать информацию. Чтобы новый начальник скорее вошел в курс всех дел.

Внутри лежали две папки потоньше. Первое дело — о молодой женщине по имени Маргарет Эшфорд, двадцати двух лет, найденной под мостом у Тракта Императрицы. Второе — о девочке Розалинде Кросс, шестнадцати лет, ученице пансиона для благородных девиц, которую обнаружили в полутора километрах от первого места, неподалёку от придорожного трактира.

Я села на край стула — не потому, что устала, а потому, что ноги вдруг сделались ватными, — и раскрыла первую папку. Маргарет Эшфорд. Двадцать два года. На пожелтевшем бланке — фотографическая карточка: круглое лицо, тёмные волосы, убранные под чепец, губы, тронутые сдержанной улыбкой. Она была так молода, но жизнь её прервали так ужасно.

Из протокола следовало, что она вышла замуж в девятнадцать за человека вдвое старше. Приданое утекло в долги супруга ещё до рождения первенца. Свекровь пилила её ежедневно — за расточительность, за неумение вести дом, за сына, который «мог бы найти и получше». Муж редко бывал дома, а когда бывал, пахло от него дешёвым вином и чужими духами. У Маргарет был мальчик, три года, звали его Эдвин, и в день исчезновения она вышла из дому на рынок за молоком для ребенка, оставив сына у соседки. Больше живой её никто не видел.

Нашли её под мостом, в грязи, в изорванном платье, с руками, заведёнными за спину. Вскрытие показало: перед смертью её долго мучили. Но в деле вывод следователя был прост и убийственен: «Предположительный мотив — семейные разногласия. Возможно, несчастный случай». И ни слова о том, как объяснить следы на запястьях, которые я заметила в описании повреждений.

Я перевернула несколько страниц и наткнулась на протокол допроса её мужа. Читала его медленно, потому что строки то и дело расплывались. Он отвечал сбивчиво, путался в мелочах. Сначала заявил, что весь вечер провёл в клубе, затем вдруг вспомнил, что по дороге заходил в трактир, а после и вовсе сказал, что сразу направился домой. Однако соседи показали: дома его не было до глубокой ночи. Алиби не подтвердилось. Но следователь, похоже, не придал этому значения, ограничившись пометкой на полях: «К допросу не готов. Путается в показаниях».

Я откинулась на спинку стула. Этот человек имел мотив — приданое потрачено, жена нелюбима, на пороге — любовница. И у него не было алиби. Но в итоге дело прекратили указав «несчастный случай». Я так поняла по данному делу никто не был арестован, даже подозреваемых не было.

Я открыла следующую папку, чувствуя, как к горлу подступает горечь. Розалинда Кросс. Шестнадцать лет. Ученица пансиона, рыжие волосы, веснушки. Она возвращалась от тётки и не доехала до пансиона совсем немного. Её нашли у придорожного трактира, в канаве. В протоколе осмотра значилось, что одежда была в беспорядке, на теле следы насилия, руки связаны. Следователь приписал в конце: «По всей видимости, жертва разбойного нападения». По все видимости. То есть, полиция даже не была уверена, но дело тоже прекратили.

Я сидела и смотрела на эти две папки. Маргарет, мечтавшая о тихом семейном счастье без склок, — она получила вместо этого ненависть свекрови, измены мужа и смерть под мостом. Розалинда, с её смешными веснушками и дешёвыми серёжками, — она даже не успела узнать, каково это — влюбиться. Они были такие разные и такие одинаковые в своём трагическом конце.

В деле Маргарет я нашла осмотр теле в котором было описание следов на запястьях: «Борозды шириной от двух до четырёх миллиметров, рельеф плотный, чёткий, глубокий. На дне борозд — мелкоячеистая текстура». Странно. Для верёвки такие следы слишком узкие и ровные. Верёвка обычно оставляет более широкие и размытые повреждения. Но в деле было написано: «Следы от верёвки». Но смотря на то, как неаккуратно были оформлены документы, я бы не удивилась если это было просто ошибкой или опиской.

Рядом с описью лежали подробные снимки, на которых с разных ракурсов изображено место преступления. Они были сделаны с необычной тщательностью: чёткие, детальные, словно фотограф хотел запечатлеть каждую песчинку. На картонном обороте каждого снимка стояла едва различимая подпись: «Судебный фотограф Г. Мортон», надпись «Негативы сохраняются» и номер «4124/2».

Я пересмотрела дело Розалинды. И снова — подробные фотографии с места происшествия, с той же подписью только номер стоя другой «4213/2».

Закрыв папки, положила их на край стола. Чернильное пятно на столе я уже оттерла, но мысли мои всё ещё вертелись вокруг двух девушек.

В коридоре послышались шаги — уверенные, неторопливые. Дверь отворилась. И в кабинет вошёл тот, кого все управление ожидало с затаенной тревогой.

Он вошёл решительно, будто это всегда был его кабинет. Буто все здесь принадлежало ему. Высокий, с тёмными волосами, слегка растрёпанными ветром, с холодными стальными глазами, которые скользнули по мне, как луч фонаря по стене, — не задерживаясь на деталях, но замечая всё. На нём был сюртук из тонкого сукна цвета воронова крыла, а в руке — трость с набалдашником в виде птичьей головы, сжимавшей в клюве медный шар. Кольца поблёскивали на пальцах, дорогие кольца, очень, но обручального среди них не было. Лорд Аластер Грейвз. Тот самый «выскочка из аристократов», о котором шептались со вчерашнего вечера. Его имя мне тоже назвали утром в канцелярии. Указ о его назначении принес имперский курьер буквально через пару минут после того как я сама вошла туда.

Я позволила себе на миг закрыть глаза, и перед внутренним взором всплыло вчерашнее утро — моё первое утро в этом кабинете. Я вошла сюда, дрожа от волнения, с новеньким блокнотом в сумочке и тревогой, застрявшей где-то между ребрами. Суперинтендант Август Рид встретил меня рассеянным кивком, даже не подняв головы от бумаг. Я успела лишь представиться, как в кабинет ворвался дежурный с донесением: нашли тело, Тракт Императрицы, девушка. Старик поднялся так резко, что опрокинул чернильницу, схватил пальто и вышел, бросив мне на ходу: «Найдите себе занятие сами». Я прождала его до вечера. Я помогла девушкам в канцелярии разложить бумаги, выпила чаю и протерла в приемной пыль и полила единственный едва живой цветок в щербатой кадке. Больше занятий для меня не нашлось. А к вечеру весь участок гудел, как растревоженный улей: суперинтендант подал в отставку. Не вернулся, не объяснился — просто прислал копию своего рапорта, заверенную печатью дворца в канцелярию управления. А мне оттуда же передали: завтра утром надо прибраться в кабинете к прибытию нового начальника. Так я и осталась в первый день без начальника, а во второй — на пороге встречи с тем, кто должен был им стать.

— Доброе утро, лорд Грейвз, — поднялась я со стула, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Меня зовут Элизабет Блэквуд - ваш секретарь.

Он прошёл мимо, даже не кивнув, и остановился у окна, глядя вниз, на площадь, где клубился туман и копошились прохожие, похожие на муравьёв.

— Кофе, — бросил он, не оборачиваясь. — Чёрный. Крепкий. Без сахара. И найдите мне последние дела об убийствах девушек. Тех, о которых с утра трубят газеты.

Я почувствовала, как краска приливает к щекам. Мне хотелось ответить что-нибудь резкое, но я сдержалась. В конце концов, он был моим начальником. А я — всего лишь секретарём. Вчерашним выпускником колледжа, которому выпала сомнительная честь варить кофе тому, кто, возможно, сам не знает, как вообще проводятся расследования.

— Лорд Грейвз, — произнесла я, и голос мой прозвучал на удивление твёрдо, — Оба дела на столе в папке. Третье еще не принесли. Убийство обнаружили только вчера утром, после оформления вам его сразу принесут. Я слышала, что вчера об этом распорядился суперинтендант Рид. Кофе будет готово через несколько минут.

Я немного помедлив решилась.

— Простите мне мою вольность, но возможно, вам будет интересно узнать, что я с утра изучила дела, которые вы просите.

Он обернулся. Медленно, как будто сама мысль о том, что какая-то секретарша может изучать дела, была ему неприятна.

— И что же интересного вы там нашли, мисс Блэквуд? Да будет вам известно, что подробности убийств не подлежат разглашению, а если вам вздумается сплетничать или, упаси Господь, продать подробности писакам, то вы сами можете оказаться у нас в застенках за разглашение тайны следствия. Я надеюсь не о такой карьере вы мечтаете?

Меня прошиб холодный пот, но через секунду уже к моим щекам снова прилил жар. Да как он смеет?

Понадобилось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки. Ох, не так надо начинать общение с новым руководством. Но, вспомнив о девушках, я решилась продолжить.

— Обе девушки были связаны, на запястьях остались следы, которые не вяжутся с выводами сделанными инспекторами. В обоих делах убийцу не нашли, а списали на несчастный случай и ограбление. Это может быть совпадением, но… дела похожи. Да и тела найдены недалеко друг от друга.

В кабинете повисла тишина. Такая, что стало слышно, как за окном мальчишка выкрикивает заголовки:

«ТРЕТЬЯ ЖЕРТВА! ТРЕТЬЯ ЖЕРТВА!»

Аластер смотрел на меня, не мигая, и лицо его было похоже на маску из слоновой кости. Затем он шагнул к столу, взял папку и раскрыл. Его пальцы листали страницы с небрежной ловкостью, но я заметила, что взгляд задерживается ровно на тех строках, которые я отметила карандашом.

— Вы внимательны, — произнёс он наконец, и в его голосе мне почудилось нечто, похожее на уважение. — Немногие секретари этим отличаются. Но ваши выводы основываются на изучении дел или продиктованы заголовками газет?

— Внимание к деталям входит в мои обязанности. А выводы основаны на том, что я увидела в папках. У обоих жертв были связаны руки, причем это точно не простая веревка, слишком тонкий и глубокий след. Скорее всего это тонкий шелковый шнур. Очевидно возникают вопросы. Первая жертва несчастного случая, связывание с этим не вяжется, простите за каламбур. Вторую, как говорят документы ограбили, но тоже зачем связывать. Потом следы насилия на теле…

Затем лорд подошёл ко мне почти вплотную, и я в который раз ощутила запах дорогого одеколона с нотками дыма и чего-то сладковатого, почти ядовитого.

— Интересные выводы для выпускницы колледжа.

Я снова покраснела. Теперь от смущения. Кому я решила показать свои «дедуктивные познания»? Он же начальник управления полиции. Какая же я нелепая.

— Прошу прощения, лорд Грейвз. Я просто очень люблю детективы. — помяилила я — Мисс Адриантина Томпсон прекрасно пишет истории, я не пропустила ни одной книги.

Лорд Грейвз усмехнулся.

— Прекрасный источник знаний, мисс…

— Блэквуд. Элизабет Блеквуд, сэр.

— Ну раз уж дела обстоят так, тогда, мисс Блэквуд, вы будете не только варить кофе. Я правильно понимаю, что сегодня ваш первый день в этом богоспасаемом учреждении? Надеюсь, у вас достаточно любознательности, стойкости и исполнительности? И я надеюсь на вашу преданность и честность. Вы же не испугаетесь, мисс?

— Я из Нижнего яруса, сэр. Мы отличаемся смелостью, ведь у нас нет выбора … сэр.

Уголок его губ снова дрогнул — не то улыбка, не то усмешка. Он отошёл к окну, и туман за стеклом по-прежнему пожирал город, как голодный зверь пожирает добычу.

— Тогда начнём, будем вместе отбиваться от местных змей и тарантулов — сказал он, не оборачиваясь. — И принесите мне все чертовы дела об убийствах. Все. До единого. Я вижу, что это не совпадение и уверен что за последние несколько лет убили не только этих троих. Сделайте выборку скажем за последние пять лет все случаи убийства девушек от пятнадцати до двадцати пяти лет. Надеюсь это тоже входит в ваши обязанности? И все-таки сварите мне кофе.

— Как пожелаете.

Я вышла, чувствуя лёгкий подъём. Впервые за день мне показалось, что меня услышали.

Но уже через мгновение, когда я наливала кофе, его голос догнал меня в приёмной:

— Только не обольщайтесь, мисс. Следы на запястьях и похожий способ убийства ещё ни о чём не говорят. К тому же у первого убийства есть подозреваемый — муж. Ваша связь может оказаться обычным совпадением.

— Все может быть, сэр.