Read the book: «Безвыходный брак»

Пролог

Все события, герои, названия организаций, заведений и иных объектов являются вымышленными. Любое совпадение с реально существующими людьми или местами — случайность.

В тексте присутствуют откровенные сцены, эмоциональные моменты и нецензурная брань.

Автор подчеркивает, что произведение является художественным вымыслом.

Похорон отца я почти не помню. Они стёрлись из памяти, как стирается травмирующий опыт, способный поломать жизнь.

Всё, что осталось – это чистое майское небо, щебетание птиц на кладбище и траурные одежды на фоне невероятно яркой весенней зелени.

Мне казалось, что я смотрю дешёвый фильм. Женщина с моим лицом, в чёрном плаще и тёмных солнцезащитных очках стоит на краю могилы. Глаза совершенно сухие, губы сжаты, эмоции выключены.

Вторая актриса, одетая в дорогое пальто из тонкого кашемира и в шляпке с чёрной вуалью, громко рыдает, прикладывая к глазам кружевной платок. Когда закрывают тяжёлую крышку гроба, Леонелла бросается сверху и падает на землю на глазах у толпы.

Люди ахают. Двое мужчин поднимают её и пытаются увести, а она продолжает рваться к усопшему.

Ни дать ни взять, безутешная вдова…

Но мне-то известно, что никакой любви между ними не было.

Мой отец умер в постели этой эксцентричной особы. "Скорая" увезла его голым, с засосом на шее и обширным инфарктом в груди. В больнице откачали, а через сутки случился второй инфаркт, и папа умер.

Мне позвонили и сообщили, что Игорский Валерий Александрович скончался.

Обстоятельства его смерти я узнала позже…

Шестьдесят лет. Мог бы жить да жить, но не с такой любовницей. Всю кровь из отца высосала, пиявка…

Помню, что я стояла и наблюдала за спектаклем на публику, рассуждая о несправедливости смерти, испытывая жгучий стыд за отца. Насколько он, успешный предприниматель и взрослый человек, оказался недальновиден, позволил собой манипулировать, пригрел на груди змею…

А ещё рассматривала присутствующих, чтобы не смотреть на гроб и могилу. Где-то на лицах видела искреннюю печаль, а где-то – насквозь фальшивые вздохи и крокодильи слёзы.

В какой-то момент почувствовала на себе взгляд, прошивающий насквозь. Выверенный и холодный. Словно красную точку прицела ощутила в центре груди.

Дмитрий Юрьевич Вернер, партнёр отца. Он остановился чуть в стороне, у соседнего памятника. Как обычно, держал дистанцию – от толпы, от гроба, от чужих эмоций и разговоров.

Плечистый, высокий, такого сразу выделяешь из толпы. Пальто явно сшито на заказ, сидит как влитое. Тёмные короткие волосы с благородной сединой на висках.

Вернеру сорок четыре, намного моложе отца, но в их компании именно он стоял у руля. Мой папа вложил в общее дело деньги, а Дмитрий – мозги. И у них всё получилось.

Породистый и властный: скулы такие острые, что можно порезаться. Челюсть тяжёлая, чуть прищуренные глаза – не от солнца, солнца в этот день было немного, а просто ему так привычнее. Человек давно разучился смотреть на мир широко раскрытыми глазами и чему-то удивляться.

Ноги широко расставлены, руки сцеплены за спиной. На лбу глубокая складка.

Женщины обращали на Вернера внимание. Украдкой бросали короткие, липкие взгляды. Вздыхали, повернувшись в его сторону, втайне от стоящих рядом мужей.

Но острый как бритва невидимый нож отсекал любое ментальное поползновение в его сторону. Харизма этого человека состояла из брони и незримого оружия.

Аура опасности, власти и решительности чувствовалась на расстоянии.

Наверное, такой и должна быть энергетика успешного бизнесмена.

Отец мало рассказывал о Вернере. Скупо упоминал за ужином или называл по фамилии в телефонных разговорах. Но всегда признавал заслуги компаньона. Говорил, что без Дмитрия их скромный уральский комбинат никогда не превратился бы в корпорацию с портовым терминалом и экспортными контрактами на три континента.

Это Вернер на своём горбу затянул их на вершину Олимпа.

«Без Димки я бы до сих пор просиживал штаны в директорском кресле областного значения», – хвалил своего соратника отец.

Вернер легко делал то, чего не умел мой папа: договаривался с теми, с кем невозможно договориться. Дожимал тех, кого нужно дожать. И делать это настолько хладнокровно, что даже конкуренты, по слухам, предпочитали не садиться против него за стол переговоров без крепкого алкоголя в крови, выпитого для смелости.

Такой точно не будет плакать на похоронах.

Да он вообще не знает, что такое слёзы…

Но жизнь показала, что я во многом ошибалась.

Точнее, ошиблась в этом конкретном мужчине процентов на девяносто.

И дорого заплатила за свои иллюзии…

После кладбища все поехали на поминальный обед в ресторан, а я отправилась домой, никому не сказав ни слова. С меня было довольно лживого сочувствия и притворной жалости.

Люди не понимали, кому достанется наследство – мне или Леонелле – и старались нас поддерживать в равных пропорциях.

На следующий день к десяти утра собрались у нотариуса, услугами которого много лет пользовался папа.

Якову Иосифовичу Абрамову шестьдесят пять, но выглядит крепким и подтянутым. Часто приговаривает:

– У Яши много ещё дел на этой бренной земле. Господь даёт ему силы помогать людям и продлевает годы.

Солнце било в окна и в кабинете было душно. Центральное отопление ещё работало, а кондиционер даже не подумали включить.

И только Вернер осмелился навязать свой устав чужому монастырю:

– Откройте окна, здесь дышать невозможно.

Помощник нотариуса тут же метнулся к шторам и обеспечил доступ свежего воздуха. Абрамов скривился, но промолчал.

В кабинете нас было шестеро. Леонелла со своим личным водителем.

Интересно, кто теперь будет платить ему зарплату? Или певичка давно натурой расплачивается?

Вернер, сухо кивнувший мне на крыльце, нотариус и помощник.

Помощник достал из сейфа плотный конверт и передал Абрамову. Тот надел очки, аккуратно вскрыл запечатанный документ ножом для бумаги, а затем огласил цель нашего собрания.

Голос нотариуса сразу преобразился. Тон стал торжественным и серьёзным:

– Господа, я собрал вас по воле покинувшего этот мир Валерия Александровича Игорского, чтобы огласить его завещание. Документ составлен при свидетелях, все формальности соблюдены.

Леонелла выпрямилась на стуле, будто проглотила кол. Вернер что-то листал в телефоне. Похоже, ему вообще была неинтересна предстоящая делёжка. Я ёрзала, будто на сиденье насыпали кнопок. Чувствовала, что папа подготовил сюрприз, но даже не догадывалась, какой…

Абрамов зачитывал по пунктам. Объекты недвижимости – квартира в центре Екатеринбурга, загородный дом, квартира в Москве – это всё доставалось мне.

Счета в банках, содержимое банковской ячейки родитель отписал на моё имя.

Конноспортивный клуб, купленный отцом в бытность, когда я увлеклась лошадями, мне и остался. Хотя ездила туда редко, делами занимался специально нанятый управляющий.

Когда нотариус дошёл до главного, Вернер убрал телефон в карман и скрестил руки на груди.

Так вот, ради чего ты сюда припёрся, Ди-ма…

Оторвал свою царственную задницу от важных дел…

И мне было приятно видеть, как краски покидают лицо этого высокомерного типа, пока не вникла в смысл сказанного.

– Пакет акций компании «Игорский-Вернер Групп», принадлежащий Валерию Александровичу Игорскому, переходит в собственность его дочери, Игорской Евы Валерьевны, при условии заключения ею брака с Вернером Дмитрием Юрьевичем в течение трёх месяцев со дня оглашения настоящего завещания. В случае невыполнения данного условия указанный пакет акций переходит в собственность Арийской Леонеллы Михайловны.

Занавес…

Тишина опустилась плотным пологом. Сковала лицевые мышцы, парализовала нервные волокна. Мы все дружно застыли и приоткрыли рты.

Пап, ты серьёзно?..

Решил напоследок «осчастливить» дочку: устроить её личную жизнь?

Под крыло надёжного и крепкого мужика определить, как будто я сама не могу о себе позаботиться?

Простите, но я захихикала.

Посмотрела на бледного Вернера и заржала в голос. Как моя лошадь Гортензия, честное слово…

Мне было по-настоящему смешно. Не верилось, что отец способен отмочить такое напоследок.

Абрамов снял очки в тонкой золотой оправе и протёр их салфеткой, терпеливо пережидая мою истерику.

Но это были цветочки. Дальше пошли ягодки от Леонеллы…

– Вы издеваетесь?! Да это возмутительно! – фурия вскочила с кресла, хотя водитель пытался её удержать. Рука девицы начала делать непроизвольные движения, будто искала микрофон. – Мы три года жили с Валерием вместе! Я любила его! Была ему настоящей женой! Всё наследство должно делиться пополам между мной и его дочерью! Так будет справедливо!

Нотариус глубоко вздохнул и как маленькому ребёнку начал объяснять элементарные вещи:

– Леонелла Михайловна, во-первых, ваш брак не был зарегистрирован. Значит, вы не можете быть наследницей по закону. Во-вторых, Валерий Александрович отдельно предусмотрел в завещании передачу украшений, подарков, сделанных вам при его жизни, а также двухкомнатной квартиры, оформленной на ваше имя ещё два года назад.

Он позаботился о вас. А в случае невыполнения условия завещания Евой Валерьевной – вам ещё и акции компании отойдут.

Арийская быстро заткнулась, словно ей лассо на горло накинули. Открыла рот, а потом захлопнула, вспомнив, сколько поставлено на кон. Попыталась испепелить меня взглядом, но не добилась ожидаемого эффекта и уселась на место.

Я посмотрела на Вернера.

Вот кто демонстрировал олимпийское спокойствие. Сидит расслабленно, руки сложены на груди, смотрит внимательно на нотариуса. Может, ждёт, что Абрамов захлопает в ладоши и крикнет: «Шутка, господа!»

Или же Дмитрий Юрьевич давно знал содержание бумаги.

А что, если именно Вернер предложил отцу вот так, через завещание, заставить меня выйти за него замуж? Сам-то прекрасно понимал, что не соглашусь на подобную аферу, и акции получит Арийская. С Леонеллой ему будет гораздо проще договориться.

От мыслей меня отвлек Абрамов:

– Ева Валерьевна, вы вступаете в права наследования при условии, изложенном в документе. У вас есть три месяца на принятие решения.

Киваю в знак согласия.

И что мне теперь делать?..

Из здания выхожу на негнущихся ногах. Задал мне папочка задачку, чтоб ему там икалось…

Вернер видит, что я не в себе, и когда спотыкаюсь на ровном месте, поддерживает под локоть. Около моей машины, когда уже собираюсь сесть на водительское место, разворачивает к себе:

– Ева, – урчит низким, бархатным голосом. – Поверьте, я сам в шоке, что Валерий решил соединить нас подобным образом. Полагаю, он заботился о вашем благополучии, хотя выбрал для этого весьма своеобразный способ.

Молчу. Желание послать подальше этого притворщика разгорается всё сильнее.

– Послушайте, я понимаю: мы с вами абсолютно чужие люди. Разница в возрасте солидная. Я уже был женат, у меня есть сын от первого брака, и второй раз вступать в эту реку я не планировал.

Мужчина смотрит прямо, а я с трудом выдерживаю этот взгляд. Он будто видит меня насквозь. Как рентген. Хочется спрятаться за свинцовой стеной, чтобы остаться целой.

А Вернер продолжает:

– Но раз обстоятельства складываются таким образом, я предлагаю вам заключить союз на бумаге. Сроком на один год. Вы получаете то, что вам причитается по праву, с условием, что не станете вмешиваться в дела компании и не продадите акции третьим лицам. Руководить фирмой, как и прежде, буду я. Каждый из нас проживёт этот год своей жизнью, а по его окончании мы разведёмся. Вас устроит такой вариант?

Вот вроде отличный план у Вернера. Простой и выверенный до последней юридической закорючки, но внутри неспокойно.

Интуиция кричит: «Не делай этого! Не надо! Ты пожалеешь!»

А здравый смысл подсказывает, что выбора у меня нет…

Так просто отдать половину отцовского наследства женщине, которая свела его в могилу, я не могу.

– Хорошо. Я согласна, – произношу тихо, с головой ныряя в пучину тёмных глаз.

Бизнесмен коротко кивает, будто мы только что подписали обычный протокол о намерениях, а не решили связать свои судьбы, пусть и на год.

Тогда я ещё не знала, что понятия «один год» и «каждый живёт своей жизнью» существенно отличаются по смыслу от того, что представляла себе я…

Глава 1.

Ева

Мне тридцать четыре, и я ни разу не была замужем. Вот такой парадокс.

Вроде симпатичная, не глупая, не нищая, не безрукая, а замуж никто не взял. Точнее, я сама избегала серьёзных отношений с мужчинами.

В университете на третьем курсе была любовь-морковь, хороводились с однокурсником два года, а потом разбежались. Серёженька переметнулся к дочке профессора, а я ещё раз убедилась, что все мужики – козлы.

Потом на работе был роман. С женатым. Четыре года он кормил меня «завтраками», что разведётся. Дескать, женился из чувства долга – девушка забеременела. Но любви не было, и нет. Живёт с ней ради сына, всё опостылело, любит только меня.

Наверное, я бы ещё лет пять верила во все эти сказки, если бы не встретила Матвея Эдуардовича в супермаркете с беременной супругой.

Ага, так всё опостылело, что второго решил родить. Лживая скотина…

После этого печального опыта поставила крест на своей личной жизни. Ударилась в работу, начала собирать материал для диссертации.

И вот папенька удивил: решил пристроить дочурку в надёжные руки. И ведь знал, что соглашусь. Его любовницу я терпеть не могу и дарить ей половину отцовского детища точно не стану…

Короче, день регистрации назначен и мне нужно свадебное платье. Так сказала моя подруга Ирка, которой я пожаловалась на жизнь в целом и своего коварного родителя в частности.

Мы едем в бутик на Малышева. Я смотрю на органзу, фатин, белые кружева и даже притрагиваться к ним не хочу. Такое ощущение, что это погребальный саван, а не наряд счастливой невесты.

Ирка хмурится, перебирая вешалки:

– Ева, ты в медицинском халате собираешься в загс пойти?

– Если честно, я бы вообще не пошла, но нельзя. Меня жаба разорвёт изнутри, если акции перейдут к Леонелле.

Мы три часа шатаемся по магазинам, и в итоге покупаем платье стального цвета, строгое и деловое. Ну а зачем лукавить? Счастливой невестой я не выгляжу, да и притворяться смысла не вижу. Вернер тоже не жаждет надеть на палец мне кольцо. Сам сказал, что второй раз жениться не планировал.

Поэтому серебряные доспехи и покер фейс – вот мой дресс-код на торжество. Если господину бизнесмену что-то не понравится – это его проблемы.

Если мне не суждено познать настоящую любовь, то попробую построить семью на взаимовыгодном деловом интересе. Пусть и ненастоящую…

Через год эксперимент завершится, и мы разойдёмся как в море корабли, получив дивиденды от этого фиктивного брака.

Вечером разбираю вещи в квартире отца и нахожу в кабинете коробку с фотографиями. Наверное, я когда-то их видела, но уже забыла. Папа избавил меня от ненужных воспоминаний, спрятав семейный архив.

Почти на всех снимках присутствует мама. Помню её очень смутно, лицо вообще стёрлось из памяти, остался лишь шлейф духов с ароматом ландышей. Нежный голос, которым она читала мне сказки на ночь.

Мне было пять, когда мама от нас ушла…

Знаете, это очень больно, когда тебя бросает самый близкий человек.

Я постоянно спрашивала у отца, где мама. Он говорил, что она уехала в другой город, и теперь у меня есть няня Марина Михайловна.

Нет, я не спорю, няня была хорошая, добрая, ласковая, но маму она заменить мне не могла…

Картина исчезновения Нелли Игорской собиралась в моей голове много лет из разрозненных пазлов. Оказалось, что мама полюбила другого мужчину, папа об этом узнал и выгнал её из дома. Пригрозил, что убьёт их обоих, если ещё раз увидит.

Они вынуждены были уехать из Екатеринбурга, и я не знаю, насколько легко было маме отказаться от меня.

Искала её через соцсети и знакомых. Родственников у мамы не было, она детдомовка, и как туда попала – я тоже не ведаю. Человек буквально испарился. Может, имя сменила, замуж вышла второй раз или вообще уехала за границу.

Даже не думала винить отца в её исчезновении. А сегодня нашла на дне коробки письма от мамы, и мне стало ясно, каким монстром был мой отец…

Похоже, я его совсем не знала…

А позже выяснилось, что и Вернер недалеко от него ушёл. Друзья, партнёры и одного поля ягоды...

Глава 2.

Ева

В письмах мама умоляла её простить. Говорила, что между ними с Евгением ничего не было. Она не позволяла никаких вольностей, они просто дружили, он иногда дарил цветы, духи принёс на Восьмое марта, а она зачем-то взяла… Неудобно было его обижать.

Просила не верить сплетням. Не быть жестоким к ней и к дочери. Спрашивала, как я. Писала, что очень по мне скучает. Не может спать по ночам, всё время плачет.

В этих письмах было столько боли…

Я снова и снова смотрела на фотографию, где мой молодой отец обнимает маму на фоне какой-то доски почёта на заводе. Он в каске, мама смеётся, папа смотрит на неё с обожанием.

Наверное, это был тот самый скромный комбинат, из которого потом вырастет целая корпорация со своим портовым терминалом и зарубежными контрактами.

В последнем письме, судя по дате на штампе, мама уже ничего не просила, а обвиняла его в жестокости.

«Я знаю, что ты изменял мне, Валера. Но когда услышал, что за мной ухаживает другой мужчина, предпочёл просто вышвырнуть меня из дома, с работы, удалить из своей жизни и лишить дочери.

Это бесчеловечно! У тебя нет сердца! Я ни в чём не виновата. И я проклинаю тебя, Игорский.

Пусть твои любовницы скорее доведут тебя до могилы, потому что я уже одной ногой стою в ней. И всё из-за тебя…»

Осторожно убираю коробку на место, будто это граната с неразорвавшейся чекой. Больше нет ни сил, ни желания прикасаться к вещам отца.

Я считала его почти святым. До определённого времени. А маму – падшей женщиной, но тоже возникали сомнения.

Оказалось, интуиция меня не подвела. Всё было совсем не так, как говорил мне папа.

Был ли у мамы роман с другим мужчиной, наверное, мне уже не узнать. Я понимаю его ревность, его обиду, желание причинить ей боль.

Но зачем он заставил страдать меня? Зачем лишил маленького ребёнка матери?

Этого я ему простить не смогу…

***

Слышу, как в сумке звонит телефон. Номер незнакомый. Принимаю вызов.

– Ева, здравствуйте. Это Вернер, – низким и отрывистым голосом представляется партнёр отца.

– Добрый вечер, Дмитрий Юрьевич, – настороженно отвечаю.

– Завтра в семь вечера нам нужно обсудить детали брачного договора. За вами прислать машину или сами в мой офис подъедете?

Надо же…

Даже не спрашивает, смогу ли я. Хочу ли я. Просто ставит перед фактом.

Такая манера общения быстро вгоняет меня в бешенство, аж зубы сжимаю.

– Завтра я занята, – спокойно ставлю на место этого хозяина жизни.

Вернер молчит. Пытается понять, что у меня на уме.

Похоже, ему даже в голову не пришло, что я могу отказаться.

– Назовите день и время, когда мы сможем встретиться. Я постараюсь отодвинуть свои дела, – никакой обиды или раздражения в голосе. Напротив, спокойствие и доброжелательность.

Может, я зря на мужика наезжаю? Нормальный он. Хочет помочь, а я копытом бью как строптивая лошадь.

– Можно встретиться послезавтра. Напротив нашей клиники есть кафе, у меня будет обеденный перерыв с двух до трёх.

– Договорились.

Связь обрывается.

Даже не попрощался…

Стою с телефоном в руке и смотрю в окно, за которым сгущаются сумерки.

Очень хочется верить, что Вернер не похож на моего отца.

Но время покажет, что он ещё хуже…

***

Клиника, в которой я работаю, расположена в переулке недалеко от Плотинки. Тихое место в центре города. Меня взяли туда сразу после института, и с каждым годом я кирпичик за кирпичиком выстраивала свою репутацию, обрастала клиентами благодаря самой лучшей рекламе – «сарафанному радио».

Почему я выбрала урологию?

Безусловно, не самое приятное занятие – лечить мужские пиписьки. Зато ты можешь показать, что женщина способна взять их за одно место и решить: будет в ближайшее время у самца половая жизнь или нет.

Не зря этот орган называют «мужское достоинство». Для многих представителей сильного пола способность покрыть как можно большее число самок напрямую ассоциируется с силой, властью и финансами, возможностью держать в кулаке весь мир.

И как только они становятся несостоятельны в плане секса, сразу впадают в депрессию, теряют деловую хватку и деньги.

У меня порой возникает ощущение, что жизнью мужчины управляет голова в штанах, а не на плечах. И если первая выходит из строя, то вторая уже не может остановить падение с Олимпа.

Вот такой парадокс…

Поэтому пациенты часто смотрят на меня как на богиню. Трепещут перед доктором, в руках не только их здоровье, но и будущее.

Когда в два часа дня я перешагиваю порог кафе, Вернер уже там. Сидит за столиком, потягивает воду с газом из тонкого бокала и что-то читает в телефоне.

Пунктуальность и спокойствие. Мне нравится…

Импонирует и то, что он без лишних расшаркиваний переходит к делу, экономя и своё, и моё время.

Достаёт из папки проект брачного договора, я пробегаю его глазами, пока нам готовят заказ. В общем, всё стандартно: при разводе его имущество остаётся у него, моё – у меня. Никакого «совместно нажитого не будет».

Проживаем в его загородном доме. У меня будет личный водитель-охранник с машиной. В целях безопасности.

Ладно, это можно проглотить.

– Я бы хотела внести ещё несколько пунктов, – выдвигаю свои условия. – Мне нужна отдельная спальня в доме. Я продолжу работать здесь, в клинике. Возможны ночные вызовы и дежурства в стационаре при необходимости. Никто меня не контролирует и ничего мне не запрещает. По городу я тоже езду куда хочу и встречаюсь с кем хочу.

Как вы и сказали: каждый из нас живёт своей жизнью. Будем придерживаться этого мудрого решения.

Маска равнодушия на лице Вернера словно приклеилась намертво.

– Это всё?

– Нет. Ведь этот договор не станет достоянием общественности, поэтому давайте сразу внесём в него дату официального развода, – наглею.

– Нет, это невозможно. Данный пункт противоречит условиям завещания. Если кто-то узнает о том, что у нас фиктивный брак, ваше наследование ценных бумаг смогут оспорить, – твёрдо ставит точку, и я больше не настаиваю.

В самом деле, если Арийской каким-то образом удастся получить копию этого брачного контракта, на акциях можно будет поставить крест.

Залипаю взглядом на руках Вернера. Крупные ладони, мощные кисти, дорогие часы на запястье. Стоят, наверное, как моя зарплата за полгода.

На фалангах пальцев тёмные волоски. «Наверняка и грудь волосатая. И дорожка волос спускается по плоскому животу вниз…», – мелькают в голове откровенные мысли.

– Относительно спальни не возражаю. Дом большой, выберете комнату, которая понравится, отремонтируем под ваш вкус. Работы я тоже не собираюсь вас лишать. Через год разведёмся, с этим тоже проблем не должно возникнуть. А вот относительно «встречаюсь, с кем хочу», я не согласен.

Ева, вы станете женой довольно богатого человека. Бизнесмена, у которого куча конкурентов и недоброжелателей, чего уж греха таить. Поэтому при желании любой из них сможет попытаться повлиять на мои решения через вас. А учитывая размер вашего состояния, охотников за сокровищами может оказаться немало.

Киваю. Вернер говорит разумные вещи.

– И ещё. Наш брак должен выглядеть достоверно. Моя личная жизнь – это отражение бизнес-процессов корпорации. И если инвесторы, партнёры, совет директоров увидят, что в ней что-то шатается, вызывает вопросы, теряет устойчивость, априори это будет для них означать, что мои решения в бизнесе не совсем надёжны.

Поэтому мы вместе должны присутствовать на всех приёмах, официальных мероприятиях и встречах. Наш союз должен выглядеть нерушимым, чтобы никто не заподозрил фиктивность договорённости.

Понимаю, что он прав, но в душе снова ворочается какая-то подозрительность, и вся наша затея совсем невкусно пахнет.

– Значит, мы с вами будем разыгрывать спектакль на публике? – сам собой вырывается из груди вздох.

– Это деловая необходимость, – спокойно поправляет.

Ладно. Пусть так. Но от этого не легче. Врать я не привыкла.

– Будь по-вашему, – соглашаюсь после паузы, во время которой нам подали обед. – Я буду сопровождать вас на светские мероприятия. Водитель с машиной тоже принимается. Но, пожалуйста, никакого вмешательства в мою частную жизнь и посягательств на личные границы.

Вернер смотрит мне в глаза, будто пробует прочитать мысли. Взгляд острый, как лезвие, по коже бегут мурашки, но я не опускаю голову. Смотрю на него открыто, тем самым показывая, что мне нечего скрывать.

Наконец, берёт вилку и нож и начинает резать стейк. С кровью.

– Договорились, Ева Валерьевна.

У меня словно камень падает с души. Это очень хорошо, что с моим будущим мужем можно договориться.

– Наверное, нам нужно перестать друг другу «выкать», чтобы не провалить миссию, –сдержанно улыбаюсь.

Маска равнодушия трескается, у Вернера дёргается уголок рта, будто он учится растягивать губы в улыбку. Получается откровенно плохо.

– Можете называть меня Дмитрий, – разрешает, прожевав кусочек мяса и положив приборы на тарелку.

Подзывает официанта, оплачивает наш обед крупной купюрой, оставив щедрые чаевые, а потом встаёт из-за стола.

– Свадьба через две недели. Мои люди свяжутся с вами по поводу формальностей.

И уходит, оставив меня в полном замешательстве.