Read the book: «4:12. Том I»

Font::

Глава 1 — Лес


О романе

Саша просыпается в 4:12 утра в палате частной психиатрической клиники. Ничего особенно удивительного. Удивительное начинается чуть позже.

Потому что Саша совершенно точно помнит то, чего не происходило. На его теле остаются следы событий, которых не было. А потом Саша снова открывает глаза.

На часах 4:12.

И сегодня опять вчера.












Глава 1 — Лес

Темные сосны мелькали в окне, и город стремительно отдалялся.

Охрана уже давно прекратила смотреть на меня так, будто я собираюсь выпрыгнуть из машины на полном ходу.

У меня в голове все еще звенели слова Кости:

— Сейчас три часа ночи. Я очень устал. От всего.

Я смотрел на разбитые костяшки пальцев и думал, как я вообще оказался в этой точке своей жизни.

Когда машина свернула на гравийную дорогу, я начал думать, что Костя все же решил закопать меня в лесу и больше не мучиться со мной.

В принципе, я бы его понял.

Но минут через двадцать вдалеке между деревьями показался корпус клиники.

Я ожидал увидеть забор.

То есть не просто забор, а нормальный такой психиатрический забор. Высокий. Желательно бетонный. С колючей проволокой, прожекторами и табличкой «НАПРЯЖЕНИЕ 10 000 ВОЛЬТ». Чтобы хотя бы архитектура честно сообщала пользователю характер предоставляемой услуги.

Вместо этого за деревьями стояло что-то среднее между загородным отелем и очень дорогим офисом компании, которая продает медитацию по подписке.

Стекло. Светлый камень. Дерево.

Мягкий теплый свет.

Красиво.

Сука.

Машина остановилась у низкого здания с большим стеклянным входом.

Охранник рядом со мной вышел первым. Второй сидел впереди и что-то тихо говорил по телефону.

Я посмотрел на часы.

03:28.

Отлично.

Понедельник официально начался.

Я дернул ручку двери.

Закрыто.

Охранник обошел машину и открыл снаружи.

— Я не убегу, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

Не строго. Не подозрительно.

Просто посмотрел.

— Хорошо.

По тому, как он это сказал, мое обещание имело примерно такую же ценность, как галочка «я ознакомился с пользовательским соглашением».

Я вылез.

Ночью в лесу было холодно.

До этого момента я почему-то не замечал ни холода, ни того, что футболка прилипла к спине, ни того, насколько сильно ноют пальцы. Теперь тело решило вернуться в чат и сообщить обо всем сразу.

Болела голова.

Хотелось пить.

Руки слегка дрожали.

Еще хотелось домой.

Последнее было особенно удачно.

Несколько часов назад врач вполне конкретно сказал мне сидеть дома.

Не «постарайтесь отдохнуть».

Не «сегодня лучше никуда не ездить».

Не выходите из дома.

Я кивнул.

Я понял.

Я даже был согласен.

А потом вышел из дома.

В общем, защита строилась пока не очень.

Я сунул руки в карманы и пошел к дверям.

Охрана шла рядом.

Меня не держали.

Не подталкивали.

Вообще не касались.

Это почему-то раздражало сильнее.

Если бы меня тащили, можно было бы сопротивляться. Если бы орали — послать нахуй. Если бы хоть кто-то вел себя как злодей, я бы получил удобную и понятную роль жертвы обстоятельств.

Но все были вежливы.

Костя был вежлив.

Врач был вежлив.

Охрана была вежлива.

И даже клиника, судя по архитектуре, собиралась запирать меня с исключительным уважением к моему человеческому достоинству.

Двери открылись сами.

Внутри пахло деревом, кофе и чем-то медицинским.

Или медицинское я уже придумал.

В холле нас ждали мужчина за стойкой и женщина в темно-синей форме.

Никаких белых халатов.

Никаких санитаров размером со шкаф.

Стойка регистрации выглядела как ресепшен хорошего отеля.

Не хватало только спросить, предпочитаю ли я номер с видом на лес или на последствия собственных решений.

— Александр?

— Зависит от того, что сейчас будет.

Женщина чуть улыбнулась.

Плохо.

Я не люблю, когда люди профессионально переживают мои шутки.

— Назовите, пожалуйста, полностью фамилию, имя и отчество.

Я назвал.

— Дату рождения.

Назвал.

— Сколько вам лет?

— Тридцать два.

— Где вы сейчас находитесь?

Я осмотрел холл.

— В психиатрической клинике в лесу.

— Название знаете?

Я назвал то, что успел прочитать на въезде.

— Какое сегодня число?

Ответил.

— Как вы сюда приехали?

Я повернул голову в сторону охраны.

— С комфортом.

Она записала что-то в планшет.

— На автомобиле с сотрудниками сопровождения?

— Да.

— Вы понимаете, почему находитесь здесь?

Я замолчал.

Где-то за спиной тихо шуршала куртка охранника.

Больше ничего не происходило.

— Понимаю, — сказал я.

Мне не нравилось происходящее.

Я считал его чрезмерным.

Я хотел домой.

Но вопрос был не в этом.

Понимал.

— Хорошо.

Еще одна галочка.

Мужчина за стойкой попросил телефон.

Я посмотрел на него.

Потом на телефон.

На экране было восемь процентов заряда и несколько уведомлений, которые я так и не открыл.

— Зачем?

— На первое время личные вещи будут храниться у нас.

— Телефон тоже личная вещь?

— Да.

— Очень наблюдательно.

Он протянул руку.

Я телефон не отдал.

Просто продолжал держать.

В нем еще оставались Костя, Оля, Кир, работа, банк, новости, фотографии, какие-то люди, которые совершенно не знали, где я сейчас.

Нормальная жизнь весом двести граммов.

И восемь процентов заряда.

— Александр?

— Да понял я.

Я выключил телефон и положил ему в руку.

Потом отдал часы.

Ключи.

Кошелек.

Ремень.

Шнурки почему-то разрешили оставить.

На этом месте я даже немного оскорбился.

Если уж официально считать меня опасным для самого себя, можно было хотя бы проявить последовательность.

Вещи разложили передо мной, перечислили, сфотографировали и убрали в плотный пакет.

На пакете написали время.03:41.

— Контактное лицо Константин? — спросил мужчина.

— Да.

— Кем он вам приходится?

— Брат.

Мужчина посмотрел в документы.Я тоже посмотрел.

— Двоюродный, — добавил я. — Если для формы важно.

— Спасибо.

Мы жили вчетвером: я, Костя, его жена Оля и его младший брат Кир.

Костя был старше меня всего на три года.

Три года в детстве — это дохрена.

В пять и восемь вы практически принадлежите к разным биологическим видам. В пятнадцать и восемнадцать — он уже взрослый мудак, который почему-то имеет право читать тебе лекцию, хотя сам буквально вчера был таким же идиотом.

В тридцать два и тридцать пять разницы нет вообще.

Кроме моментов, когда Костя смотрит на тебя и говорит:

— Я очень устал. От всего.

И внезапно тебе снова лет пятнадцать.

— Ему сообщили, что я приехал?

— Да. Подтверждение доставки передали.

Доставки.

Прекрасно.

Я уже был не человеком, а заказом.Статус: получен клиникой.

Меня отвели переодеться.

На стуле лежали темные мягкие брюки, футболка, толстовка, белье, носки и что-то среднее между тапками и очень дорогими чунями.

— Это обязательно?

— На первое время — да.

Я посмотрел на серую толстовку.

— А эстетическое преступление тоже входит в программу лечения?

Сотрудник посмотрел на нее.

— Вам не нравится?

— Теперь еще меньше.

Он пожал плечами и вышел.

В углу потолка была маленькая черная точка.

Я подошел ближе.

Камера.

— Ну конечно.

Переодевался я спиной к ней, хотя прекрасно понимал бессмысленность этого жеста.

На бедре обнаружился большой синяк.

Желто-фиолетовый.

Я не помнил, откуда он.

На предплечье было еще два.

Костяшки под ярким светом выглядели хуже, чем в машине. На двух пальцах снова разошлась кожа.

Я согнул руку.Больно.

Не настолько, чтобы что-то с этим делать.

Я натянул футболку.

Она оказалась хорошая.

Мягкая. Плотная. Моего размера.

Это тоже почему-то бесило.

Даже унизить нормально не могут.

Коридор был длинный, светлый и совершенно не похожий на больницу.

Дерево. Матовые стены. Кресла. Небольшие картины.

Очень тихо.

В гостинице такая тишина стоила бы дополнительных денег.

Здесь, подозреваю, уже входила в счет Кости.

Мы поднялись на этаж.

— Здесь шесть палат. Все одноместные.

— Люкс?

Сотрудник посмотрел на меня.

— Можно сказать и так.

— Мини-бар есть?

— Холодильник.

— Уже что-то.

Он открыл дверь.

Я вошел и остановился.

Комната была большой.

Широкая кровать. Диван. Кресло. Стол. Шкаф. Большое окно на темный лес. Отдельная ванная. Холодильник. Панели возле кровати и у двери.

На столе стояла бутылка воды.

Первым делом подошел к ней.

Выпил почти половину сразу.

Только тогда понял, насколько хотел пить.

Сотрудник что-то говорил про свет, шторы и вызов персонала.

Я слушал вполуха.

Вода была холодная.

Рука ныла.

За окном стоял черный лес.

— Александр?

Я обернулся.

— Да.

— Покажу несколько важных вещей.

Он указал кнопку вызова.

Потом управление светом и шторами.

Рассказал про пожарную тревогу и автоматическую разблокировку дверей.

Это я уже слушал внимательно.

Не потому что собирался поджечь клинику.

Просто если тебя где-то запирают, нормально первым делом узнать, как это место открывается при аварии.

Наверное.

Он закончил и направился к выходу.

Я только тогда заметил.

С внутренней стороны двери не было ручки.

Вообще.

Я подошел ближе.

Провел пальцами по дереву там, где она должна была находиться.

Гладко.

— Подождите.

Он остановился.

— Здесь нет ручки.

— Да.

— То есть я сам открыть дверь не могу?

— Сейчас нет.

— А если хочу выйти?

— Вызываете сотрудника.

— А если сотрудник считает, что мне выходить не надо?

Пауза.

— Тогда вы не выходите.

Я посмотрел на дверь.

Вот.Наконец-то.

Можно поставить дерево, мягкий свет, хорошие кресла и спрятать камеры в потолок.

Но ручки нет.

— В ванной тоже камера?

— Да.

— Отлично.

— Душевая зона и туалет частично закрыты от прямого обзора. Камера нужна, чтобы сотрудники могли видеть общую ситуацию.

— Конечно. Это очень меня успокоило.

Он выдержал.

Профессионал.

В ванной действительно была камера.Еще одна дверь.

— А это?

— Служебный вход. Обычно закрыт. Если возникнет опасная ситуация и доступ через основную дверь будет невозможен, персонал сможет войти отсюда.

Я кивнул.Продумано хорошо.

Вот что особенно раздражало.

Плохую систему хочется взломать.

Хорошая вызывает профессиональное уважение.

Даже если ее задача — не выпускать тебя.

На тумбочке лежала папка с правилами.

Что можно.

Что нельзя.

Что можно попросить.

Когда кормят.

Как вызвать персонал.

Сотрудник объяснил, что сейчас около четырех, дежурный врач может предложить препарат, чтобы я поспал, а утром начнется обследование.

— Какой препарат?

Он назвал.

— Дозировка?

Назвал.

— Побочки?

— Лучше обсудить с врачом.

— Хорошо.

Слово вылетело автоматически.

Я усмехнулся.

— Что?

— Ничего.

Через несколько минут пришел врач.

Мы снова прошли аллергии, лекарства, алкоголь, еду, реакции на снотворные.

Он объяснил препарат.

Я согласился.

Мне принесли маленький бумажный стаканчик и воду.

— Принимать тоже при свидетелях?

— Да.

— Чтобы я не открыл здесь нелегальную аптеку?

— Чтобы мы точно знали, что вы его приняли.

— Ваша версия скучнее.

Я проглотил таблетку.

Врач пожелал спокойной ночи.

Сотрудник вышел последним.

Дверь закрылась.

Щелк.

Я сидел на кровати и смотрел на нее.

Можно было нажать кнопку.

Потребовать врача.

Костю.

Документы.

Объяснения.

Можно было орать.

Стучать.

Пытаться что-нибудь разбить.

Хотя разбивать здесь было особенно нечего.

Я устал.

От всего.

Вот же мудак.

Я лег.

Через минуту снова сел, допил воду и лег еще раз.

Комната была почти темной. Вдоль пола горела слабая подсветка.

За окном стояли сосны.

Костя сейчас, наверное, ехал домой.

Мне хотелось представить, что он скажет семье.

Не получилось.

Последнее, что я помню, — моя рука на белом пододеяльнике.

Разбитые костяшки.

...

Проснулся я от музыки.

Не сразу.

Сначала музыка была частью сна.

Потом сон куда-то исчез, а музыка осталась.

Я лежал с закрытыми глазами и пытался понять, что именно не так.

Голова была тяжелая.

Во рту сухо.

Одна рука затекла под подушкой, вторая лежала поверх одеяла и ныла в пальцах.

Музыка играла.

Скрипки.

Что-то очень знакомое и поэтому особенно раздражающее.

Я открыл глаза.

Белый потолок.

Несколько секунд смотрел на него совершенно спокойно.

Потом вспомнил.

— Блядь.

Сел слишком быстро.

Комната качнулась.

Я уперся ладонью в матрас и зажмурился.

Перед глазами поплыли темные пятна.

Скрипки продолжали.

Вивальди.

Конечно же Вивальди.

Я понятия не имел, откуда он играет.

Осмотрел тумбочку.

Стену.

Потолок.

Никакой колонки.

Около кровати была панель с кнопками.

Я нажал верхнюю.

Зажегся свет.

— Блядь.

Нажал другую.

Шторы поехали в стороны.

Утреннее солнце ударило прямо в лицо.

Я закрыл их обратно.

Еще одна кнопка.

Ничего.

Вивальди продолжал.

— Да заткнись ты.

Нажал еще несколько.

Где-то возле двери загорелась маленькая лампочка.

Музыка не выключилась.

Я лег обратно и натянул одеяло на голову.

Не помогло.

Через какое-то время в дверь постучали.

Я не ответил.

Постучали еще раз.

— Александр?

Мужской голос.

Я высунул голову из-под одеяла.

— Да.

Дверь открылась.

Вошел мужчина лет сорока с небольшим. Темные брюки, светлая рубашка, бейдж, планшет.

Посмотрел на меня.

Потом на лампочку возле двери.

— Вы вызвали персонал.

Я тоже посмотрел.

— Видимо.

Он подошел к панели на стене и нажал кнопку.

Вивальди замолчал.

Я несколько секунд смотрел на него.

— Где?

— Нужно удерживать эту.

— Конечно.

Он представился дежурным врачом.

Я потер лицо ладонями.

— Который час?

— Восемь двадцать.

— Я четыре часа спал?

— Примерно.

Чувствовал я себя так, будто ночью меня разобрали, а собрать обратно успели не полностью.

— Как самочувствие?

— Хреново.

Он кивнул.

— Тошнота?

— Нет.

— Головокружение?

— Если резко встать.

— Боль?

Я посмотрел на руку.

— Есть.

Он тоже посмотрел.

— Сегодня осмотрят. Утром возьмем кровь, мочу, сделаем ЭКГ и стандартное первичное обследование. Потом соматический врач. После обеда — лечащий психиатр.

— Наталья Сергеевна?

Он посмотрел в планшет.

— Нет.

Я поднял голову.

— В смысле?

— Наталья Сергеевна проводила консультацию у вас дома. Здесь у вас будет другой лечащий врач.

Сонливость отступила чуть быстрее.

— Ее здесь нет?

— Нет.

Я молчал.

Вчера она была единственным человеком во всей этой истории, которого я хотя бы уже знал.

Я знал, как она говорит.Как смотрит.Что именно ей я пообещал не выходить из дома.

Теперь даже ее не было.

— Понятно.

Дежурный врач продолжил.

Завтрак.Анализы.Осмотр.После обеда психиатр.

По этажу — с сотрудником.Если что-то нужно — кнопка.Если хочу выйти — тоже кнопка.

Я слушал примерно половину.

— Вопросы есть?

Я посмотрел на дверь.

— Ручка не появилась?

Он тоже посмотрел.

— Нет.

— Тогда пока нет.

Он уже собирался выходить, когда я спросил:

— В ванной камера работает постоянно?

— Да.

— Когда я там тоже?

— Да. Зона туалета закрыта частично, но на первом этапе наблюдение постоянное.

Я перевел взгляд на открытую дверь ванной.На черную точку под потолком.

— То есть поссать без наблюдения нельзя.

Он ничего не ответил сразу.

— На первом этапе — нет.

Потом вышел.

Дверь закрылась.

Щелкнул замок.

Я остался сидеть на кровати.

Вивальди молчал.

За окном было утро.

Дверь по-прежнему была без ручки.

В ванной по-прежнему была камера.

А человека, которого я хотя бы видел вчера, здесь не было.

Я лег обратно.Потом вспомнил, что через несколько минут кто-нибудь снова придет.

И сел.

— Заебись.

Глава 2 — Правила пребывания


Через десять минут снова постучали.

Я как раз успел сходить в туалет.

Это оказалось сложнее, чем обычно.

Не физически.

Физически организм справился прекрасно.

Психологически довольно трудно расслабиться, когда в углу потолка висит черная точка и ты точно знаешь, что где-то существует человек, в должностные обязанности которого входит проверять, нормально ли ты писаешь.

Я встал спиной к камере.

Маленькая победа гражданского общества.

Потом умылся, долго пил воду из-под крана и посмотрел на себя в зеркало.

Выглядел я не так плохо, как чувствовал.

Это было обидно.

Если уж человека против его воли увезли ночью в психиатрическую клинику, он имеет право хотя бы выглядеть драматично.

Я выглядел просто невыспавшимся.

На лице ничего.

Синяк на бедре под одеждой.

Костяшки можно спрятать в карманы.

Обычный мужик в серой футболке.

Психиатрия вообще оказалась подозрительно лишена визуальных спецэффектов.

Постучали ещё раз.

— Да.

Вошёл тот же дежурный врач.

— Я хотел объяснить вам основные правила до начала обследований.

— Наконец-то инструкция к номеру.

Он сел в кресло.Я остался на кровати.

— Вы находитесь в закрытом отделении недобровольно.

Я уже знал.

Но когда это произносят целиком, словами, становится почему-то хуже.

Недобровольно.

Не Костя психанул.

Не семейный тайм-аут.

Не «переночуешь, утром поговорим».

Недобровольно.

— Решение принято после повторной психиатрической оценки вашего состояния и риска, — продолжил врач. — Самостоятельно покинуть территорию или отделение вы сейчас не можете.

— Это я по ручке понял.

Он пропустил.

— Первые трое суток режим фиксированный. Большую часть перемещений вы совершаете с сопровождением. Сегодня будет несколько медицинских обследований, обед, затем встреча с лечащим психиатром.

— Натальи Сергеевны всё ещё нет?

— Всё ещё нет.

— Мало ли. Вдруг телепортировалась.

Нет.

Не телепортировалась.

Придётся переживать с новыми людьми.

— Связь с внешним миром на первом этапе также ограничена.

— Насколько ограничена?

— Телефон вам не возвращается.

— Сегодня?

— Пока вы находитесь в этом отделении.

Я посмотрел на него.

— Простите.

— Телефон будет храниться вместе с остальными личными вещами.

— Нет, я услышал. Я просто дал вам возможность исправиться.

Он не воспользовался.

— Интернет?

— Открытого доступа не будет. Вам выдадут планшет клиники. Там книги, игры, расписание, меню, внутренние формы и связь с персоналом.

— Новости?

— Нет.

— Мессенджеры?

— Нет.

— Почта?

— Внешняя — нет.

— Я могу позвонить Косте?

— Пока нет.

Вот здесь я перестал шутить.

— Оле?

— Нет.

— Киру?

— Нет.

— Я могу хотя бы написать, что со мной всё нормально?

— Пока нет.

— Они знают, где я?

— Клиника получила контактные данные и необходимую информацию. Детали внешних контактов определит лечащий психиатр.

— То есть вы забрали телефон и теперь будете решать, когда мне разрешено сказать семье, что я жив?

— Да.

Спокойно.

Без удовольствия.

Это бесило особенно.

— Для моего блага, конечно.

— В том числе.

— Очень удобно устроено ваше благо.

Врач посмотрел на меня.

— Вы сейчас злитесь?

— Нет. Я просто всегда разговариваю как человек, которому запретили связываться с собственной семьёй.

Он кивнул.И что-то отметил.

— Вы всё записываете?

— Не всё.

— Теперь хочется узнать критерий.

— Это можно обсудить с вашим психиатром.

Прекрасно.

У психиатра сегодня явно была большая очередь из моих вопросов.

Врач пролистнул что-то на планшете.

— Теперь обследования. Сегодня нам нужно оценить ваше физическое состояние после последних нескольких суток. Анализы крови и мочи, ЭКГ, общий осмотр, неврологическая оценка. Врачи отдельно посмотрят повреждения.

Я посмотрел на руки.

— Они не очень интересные.

— Это решит врач.

— Конечно.

— Я сразу объясню важный момент. Часть обследований обязательна в рамках вашего текущего статуса и оценки безопасности.

— А если я откажусь?

Он поднял глаза от планшета.

Вот теперь стало интересно.

— Сначала мы попытаемся понять причину отказа.

— Допустим, причина — я заебался.

— Тогда вам ещё раз объяснят необходимость процедуры.

— А если я всё ещё заебался?

— Если обследование необходимо для исключения непосредственного медицинского риска, его всё равно проведут.

Я помолчал.

— То есть это не вопрос.

— Вопрос в том, как именно оно пройдёт.

— Очень демократично.

— Вы можете самостоятельно пойти на обследование, выполнять инструкции и в любой момент задавать вопросы. Если вы начнёте активно сопротивляться обязательной процедуре, персоналу придётся обеспечить её проведение и вашу безопасность.

Обеспечить.

Хорошее слово.

Очень мягкое.

Как плед.

Можно завернуть в него вообще что угодно.

— Заставите.

— При необходимости — да.

Мы посмотрели друг на друга.

Он совершенно не угрожал.

И именно поэтому я ему поверил.

Я был больше него.

Сильно.

Но где-то за дверью существовали те двое, которые ночью аккуратно доставили меня сюда, и ещё какое-то количество людей, для которых большой нервный мужик был не уникальной жизненной катастрофой, а рабочей задачей на понедельник.

Можно было устроить сцену.

Можно было отказаться вставать с кровати.

Можно было проверить, сколько именно сотрудников понадобится, чтобы сделать мне ЭКГ против моей воли.

Очень хотелось оставить хоть одно решение за собой.

— Я сам пойду.

— Хорошо.

— Это не значит, что мне нравится происходящее.

— Не обязано.

Сука.

Даже протест нормально не обесценили.

...

Первой была кровь.

Кровь меня не впечатлила.

Я сидел в кресле, смотрел, как медсестра заполняет пробирки, и пытался вспомнить, когда последний раз сдавал столько сразу.

— Много.

— Несколько стандартных панелей.

— Из меня после них что-нибудь останется?

— Около пяти литров.

— Тогда ладно.

Она почти улыбнулась.

Почти.

Следом ЭКГ.

Потом давление.

Зрачки.

Рефлексы.

«Проследите глазами».

«Сожмите мои руки».

«Пройдите по прямой».

«Закройте глаза».

В какой-то момент мне стало казаться, что если я правильно выполню достаточно заданий, мне выдадут наклейку и отпустят домой.

Не выдали.

Общий врач оказался женщиной лет пятидесяти с короткими светлыми волосами.

Она попросила снять футболку.

Посмотрела плечи. Спину. Руки. Синяки.

— Этот откуда?

Я повернул голову.

На левом боку был ещё один.

— Не знаю.

Она посмотрела на меня.

— Совсем?

Я попытался вспомнить.

Ночь. Машина. Подъезд. Чужой голос. Костя по телефону. Стена слишком близко.

Нет.

— Не помню.

Она ничего не сказала.

Сфотографировала.

— Этот?

Синяк на предплечье.

Кусок памяти всплыл сразу.

Чья-то рука. Я выдёргиваюсь.

— Помню примерно.

— Ударились?

— Нет.

— Вас держали?

Я посмотрел на неё.

— Наверное.

— Кто?

— Давайте пока напишем «неизвестный участник моего очень успешного воскресенья».

Она подождала.

— Кто?

— Человек, к которому я не должен был ехать.

Вот. Уже лучше.

Звучит максимально нормально.

Она записала.

— Костяшки?

Я посмотрел на руки.

Здесь память тоже была. Но кусками.

Злость. Боль. Что-то твёрдое. Потом кровь.

— Сам.

— Ударили кого-то?

— Нет.

— Стену?

— Что-то архитектурно неподвижное.

Она снова посмотрела.

— Не человека.

— Хорошо.

Записала.

Почему-то это «хорошо» было хуже вопросов.

Когда тебя осматривают по частям, общая картина начинает складываться без твоего разрешения.

Синяк. Ещё синяк. Разбитая рука.

Почти не спал. Почти не ел.

Ночью уехал туда, куда психиатр прямо сказал не ехать.

Каждую отдельную вещь я мог объяснить. Это даже не было сложно.

Проблема начиналась, когда они лежали рядом.

— Когда нормально спали последний раз?

— Сегодня.

— До сегодняшнего сна.

Я задумался.

Пятница?

Нет. В пятницу я тоже лёг поздно.

— В четверг, наверное.

Она подняла глаза.

Сегодня был понедельник.

— Сколько вы спали за последние трое суток?

— Ну…

Плохое начало ответа.

...

А потом меня заставили писать под наблюдением.

Вот где окончательно рухнуло человеческое достоинство.

Медбрат стоял за открытой дверью ванной.

Не смотрел прямо.

Что, конечно, радикально меняло ситуацию.

— Я могу закрыть дверь?

— Нет.

— Можете хотя бы отвернуться?

— Могу.

Он отвернулся.

— Спасибо. Теперь мы практически незнакомы.

Тишина.

Я стоял со стаканчиком в руке.

Организм, который до этого прекрасно хотел в туалет, внезапно решил, что мочеиспускание — это очень интимный творческий процесс и работать под давлением он не будет.

— У нас есть время, — сказал медбрат.

— Не помогаете.

Он замолчал.

Через минуту всё получилось. Я закрутил крышку. Посмотрел на стаканчик.

— Костя за это отдельно доплачивает или входит в пакет?

Медбрат кашлянул.

Я решил считать это победой.

...

К двенадцати я устал так, будто работал.

Хотя всё, что делал последние несколько часов, — позволял разным людям проверять, насколько успешно я дожил до тридцати двух.

Меня вернули в комнату ненадолго.

На панели уже появилось расписание.12:00 — обед.14:00 — первичная консультация.

Я сел на кровать.

Четырнадцать ноль-ноль. Ну хорошо.

Сегодня понедельник.

Допустим, сегодня они меня посмотрят.

Завтра ещё что-нибудь проверят.

В среду поговорят.

Четверг.

Пятница.

Я дал им неделю.

Щедро.

Неделя была неприятной, но понятной.Можно было пережить.

Поспать.

Сдать всё, что у меня ещё не успели взять.

Показать себя адекватным.

Объяснить врачу, что последние дни были исключением, а не новой формой существования.

К выходным Костя остынет.

Я остыну.

Все признают, что слегка переборщили с дверью без ручки.

Максимум десять дней.

Две недели — уже клиническая жадность.

...

За обедом выяснилось, что больница решила унижать меня качеством еды.

В столовую меня привели двое сопровождающих.

Оба здоровые.

Не киношные шкафы.

Просто люди, про которых сразу понятно: если я внезапно решу проверить физическую часть утреннего предупреждения, эксперимент будет коротким.

Один объяснил:

— Пока вы выполняете словесные инструкции и нет риска для вас или окружающих, мы вас не касаемся.

— А если я убегу?

— Сначала попросим остановиться.

— Очень вежливо.

— Обычно работает.

Столовая тоже была неправильная.

Светлая. Большие окна. Растения.

Нормальная еда стояла за стеклом, как в ресторане.

Никакой больничной каши оттенка «мы больше не верим в человечество».

Медсестра утром сказала попробовать сырный суп с трюфелем.

Я решил, что она преувеличивает.

The free sample has ended.