Read the book: «Школа Арголай»
Глава 1
Школа Арголай занимала вершину холма. От города её отделяли высокая каменная стена и три вековые липы — они не просто росли здесь, а застыли живыми часовыми, не сбрасывая листву даже зимой. Серое каменное здание, узкие окна-бойницы и башенка с бронзовым колоколом, который молчал последние сорок лет. Над дубовой дверью темнел герб: раскрытая ладонь с пятью лучами — по одному на каждую расу. Время почти стерло барельеф, и сейчас уцелели лишь три луча.
В то утро, когда привезли двоих новеньких, колокол вдруг дрогнул.
Этого никто не заметил, кроме школьного дворника Тагга — старого оборотня. В человеческом обличье он казался грузным седым мужчиной с тяжелыми кулаками и янтарными глазами. В зверином — превращался в огромного, под сто двадцать килограммов, волка с проседью на загривке и шрамом через всю морду, памятью о былых битвах за стаю. Из стаи он ушел десять лет назад. О причинах Тагг молчал, а расспрашивать матерого хищника дураков не находилось.
Он ровнял щебень на дорожке у задней стены, когда бронза на башенке глухо и утробно запела — будто зверю наступили на хвост. Низкий, вибрирующий гул длился ровно три секунды.
Тагг замер. Пальцы побелели, намертво сжав черенок лопаты. Он медленно повернул голову к воротам, из-за которых донесся шум мотора и визг тормозов. К воротам подкатил серый, ничем не примечательный частный седан. Не школьный автобус.
— Вот, значит, как, — негромко прорычал дворник. — Ну, посмотрим.
Первым из машины выскочил Микк.
Он хлопнул дверцей с такой силой, что водитель за стеклом вздрогнул. Дернув воротник куртки, парень широко, наигранно улыбнулся, словно приехал на экскурсию, а не в интернат, откуда его едва не выставили за драку с преподавателем. Из салона потянуло чужаком — Тагг даже на расстоянии учуял дешевый запах страха и бензина. Человек за рулем не произнес ни слова: просто мазнул взглядом по зеркалу заднего вида и резко нажал на газ, будто спешил избавиться от опасного груза.
Микк - Невысокий, рыжий, усыпанный веснушками, с крупноватым носом и вечно занятыми руками — он то теребил ремень, то хрустел пальцами, то сжимал кулаки. Человек. Чистокровный — насколько позволял судить кристалл проверки, который в последнее время все чаще врал.
— Ну, — Микк оглядел угрюмую кладку стены. — Мрачновато. Мне нравится.
Но когда он повернулся к пассажирской двери, маска веселья соскользнула с его лица. Взгляд стал брезгливым. Так смотрят на уличную грязь: противно испачкаться, но и глаз не отвести — слишком уж нелепо она выглядит.
Рэван выходил медленнее. Не потому, что уступал в силе, — просто каждое движение он заранее просчитывал. Куда наступить, как повернуться, не привлечет ли это лишнего внимания. Парень держался за край дверцы обеими руками. То ли боялся, что машина тронется и он упадет, то ли ему просто жизненно необходимо было за что-то цепляться.
Рэван был на год младше Микка, но выглядел едва ли на тринадцать: худой, жилистый, с впалыми щеками и темными кругами под глазами — следами не банального недосыпа, а чего-то более глубокого и постоянного. Несмотря на удушливое пекло уходящего лета, на нем была застегнутая рубашка с длинными рукавами. Черные прилизанные волосы закрывали половину лица. Рэван не улыбнулся, не оглядел угрюмые стены интерната, даже не взглянул на брата. Он уставился на тяжелую дверь школы и молча двинулся к ней.
Микк не просто догнал его — перехватил. Встал кордоном на пути, скрестил руки на груди и посмотрел сверху вниз. Ростом Рэван не уступал, но почему-то всегда казался меньше. Наверное, потому, что отчаянно пытался занять как можно меньше места в мире, который и без того был к нему тесен.
— Ну что, — голос Микка звучал легко, почти весело — так разговаривает человек, нашедший забавную игрушку. — Перед здешними ребятами тоже прятаться будешь? Прятки-прятки, Рэванчик опять прячется. Прямо как дома, а? Только тут не выйдет — стены голые.
Рэван не остановился и не поднял головы. Попытался молча обойти брата, но Микк синхронно шагнул в сторону, перекрывая дорогу.
— Я к тебе обращаюсь, — вкрадчиво произнес Микк. Веселье никуда не делось, но под ним проступило что-то жесткое, как гранит под подошвой. — Когда я говорю — ты смотришь на меня. Мамочка не научила манерам? Ах, точно. Мамочка же сбежала.
Рэван замер. Не от боли — от въевшейся в подкорку привычки. Тело среагировало быстрее, чем разум успел принять решение. Это был выученный рефлекс: когда Микк начинал давить словами (он никогда не бил, не любил марать руки), лучше превратиться в статую. Любое движение приобретает внимание. Внимание — новый укол. Сделаешь шаг — Микк последует за тобой, снова преградит путь и выплюнет очередную гадость, от которой внутри станет горячо и тесно. А если застыть, ему, возможно, быстрее надоест.
— Эй, — Микк щелкнул пальцами перед самым его носом. — Ты здесь вообще? Или опять ушел в свою воображаемую дыру? Посмотри на меня.
Рэван поднял глаза. Серые, со странной, почти металлической каемкой по краю радужки. Не человеческие, но и не звериные, не змеиные, не вампирские. По спине Микка скользнул короткий холодок, но он привычно проигнорировал его. Он не боялся Рэвана. Он его презирал. Презрение — идеальный щит от страха: если то, что тебя пугает, стоит ниже тебя, оно автоматически становится не страшным, а жалким.
— Вот так, — кивнул Микк. — Уже лучше. А теперь шагай.
Он бесцеремонно схватил Рэвана за шиворот. Не грубо, без явной силы, но властно — так берут за шкирку слепого котенка, который не понимает, куда ползти, и нуждается в пинке. Рэван дернулся всем телом, будто от удара током. Снова сработал инстинкт: на его языке прикосновения всегда означали боль — отцовскую плетку, Сэйловы тычки, бабкин ледяной взгляд, от которого хотелось сжаться в невидимую точку. Но Микк не бил. Микк тащил.
— Не дергайся, — бросил он через плечо, волоча брата к крыльцу. — Шел бы сам — не пришлось бы волочить. Так и застыл бы у машины, как столб. Ты же у нас знатный специалист по столбам.
Рэван не сопротивлялся. Не из покорности — просто знал, что бороться с Микком бесполезно. Брат всегда оказывался упрямее, быстрее, громче. Упрешься — он потянет с удвоенной силой, выплюнет очередное издевательство и победно улыбнется, заставляя желать сквозь землю провалиться. Если не упираться — возможно, он отпустит быстрее.
Так повелось с самого детства. Дома Микк тоже обходился без кулаков. Он давил морально, подбирая слова, которые не оставляли синяков на коже, но вонзались куда-то глубже — туда, где раны не затягивались годами. Рэван не знал, как называется эта тупая, непреходящая боль. Не знал, а потому молчал.
Молчание превратилось в его клетку. Клетка дарила безопасность.
Они пересекли школьный двор: Микк — впереди, намертво вцепившись в чужой воротник, Рэван — следом, сгорбленный, вынужденный ускорять шаг под нажимом чужой руки. Со стороны могло показаться, что заботливый старший брат ведет младшего. Обычная, привычная картина. Если не приглядываться, никто и не заметит, что «ведет» — слишком мягкое слово для «тащит», а «младший брат» для Микка — лишь синоним к слову «тварь».
В учительской новость о пополнении встретили глухим молчанием.
Это просторное вытянутое помещение грел камин, который, впрочем, не разжигали с прошлого года. В Арголае провели электрическое отопление, но старую систему так и не подключили, поэтому с октября по апрель здесь царил собачий холод. Три массивных стола, грубые скамьи, а на стенах — портреты прежних директоров с одинаково мраморными физиономиями. Различало их разве что количество морщин: у вампиров кожа оставалась безупречно гладкой, у оборотня лицо напоминало печенное яблоко, а у человека складок было ровно столько, сколько полагается тому, кто прожил тяжелую жизнь и не научился притворяться.
Преподаватель тактики Роуд — человек с четвертью зверолюдской крови, о чем знали абсолютно все, но никогда не упоминали вслух — сидел на краю стола и методично точил клинок. Этот ритуал он повторял ежедневно в одно и то же время. Клинок был учебным, затупленным, но Роуд относился к делу со всей серьезностью. Рядом лежал его телефон — экраном вниз, на беззвучном режиме.
— Еще один человеческий, — проворчал тактик, не поднимая глаз от металла. — Нам мало кота в мешке, так давайте добавим еще.
— Двое, — поправила Ледиан, переступая порог.
Чистокровная вампиресса была бледной, темноволосой, с глазами, менявшими цвет от алого до угольно-черного в зависимости от времени суток. Сейчас, утренней порой, они казались усталыми, темно-вишневыми.
— Два мальчика. Братья. Старший — Микк, пятнадцать лет, человек, чистокровный. Из прошлой школы исключен за драку с преподавателем. Младший — Рэван, четырнадцать.
Она опустила на стол личное дело. Роуд даже не повернул головы — он уже сделал все выводы из слова «человеческий» и принялся точить лезвие с удвоенным рвением.
— По материнской линии происхождение не установлено, — продолжила Ледиан, и её голос прозвучал едва заметно ровнее, чем следовало. — По отцовской — человек. Гэррот, бывший капитан Северного легиона. Чистокровный.
— «Не установлено», — эхом отозвался Роуд. Он перестал точить клинок. Лезвие замерло на бруске. — То есть порченый.
— То есть не установлено, — отрезала Ледиан.
Роуд презрительно фыркнул: — В Арголай не принимают полукровок. Это не рекомендация, а жесткое правило.
— Это правило нарушили еще тридцать лет назад, когда приняли тебя, — подала голос Вэйра, преподавательница истории.
Старая человеческая женщина помнила времена, когда вампиры торговали с людьми открыто, а не через безликие корпорации, а оборотни водили караваны на ржавых грузовиках, не опасаясь засад.
— Ты на четверть зверолюд, Роуд, — спокойно добавила она. — И мы все послушно делаем вид, будто этого не замечаем.
Тактик мгновенно побагровел: — Это совсем другое!
— Когда дело касается тебя, всё всегда «другое», — обронила Вэйра, даже не оторвав взгляда от растрепанной книги.
Никто не рассмеялся, но густая атмосфера в учительской ощутимо сместилась. Ледиан уловила эту перемену. Опустив глаза к бумагам, она снова перечитала строчку: «По материнской линии — не установлено». Вампиресса прекрасно понимала, что это чистая ложь. Вопрос крылся в ином — кто состряпал эту фальшивку и с какой целью.
— Кто их рекомендовал? — спросила она.
— Документ без подписи, — буркнул Роуд. — Стоит печать Северного легиона, но конкретного имени нет.
— Без имени, — повторила Ледиан. — Как удобно.
Вэйра закрыла книгу. Тяжелый, глухой стук заставил всех обернуться к её столу. Впервые за всё утро старая учительница подняла глаза на коллег.
— Колокол, — негромко произнесла она. — Вы слышали его сегодня утром?
— Ветер, — отмахнулся Роуд.
— Ветер не заставляет стонать тяжелую бронзу. И уж точно не ровно три секунды подряд. Последний раз колокол подавал голос тридцать лет назад — когда в школу привезли полукровку с редким даром зверолюдов. Того самого, которого потом…
— Достаточно, — резко оборвала её Ледиан.
— Двое братьев, — как ни в чем не бывало продолжила Вэйра. — Oдин чистокровный, второй — нет. И замолчавший сорок лет назад колокол вдруг подает знак. Любопытно. Очень любопытно.
— «Любопытно» — не то слово, которое я бы сейчас выбрала, — покачала головой Ледиан.
— А какое же?
Вампиресса выдержала зловещую паузу: — Паршиво.
Вэйра медленно кивнула, будто и не ждала от нее иного ответа.
Ледиан забрала личное дело и вышла. В пустом коридоре она на секунду остановилась, прижалась лбом к холодной каменной кладке и прикрыла глаза.
Затем шагнула к узкому окну, выходившему во двор, и посмотрела вниз.
Братья уже пересекали площадь перед крыльцом. Рыжий шел впереди, увлекая за собой младшего. Микк тащил его за шиворот, как безжизненный мешок, и что-то без умолку говорил. Слов через толстое стекло было не разобрать, но по тому, как Рэван вжимал голову в плечи, а старший даже не оборачивался, Ледиан видела картину целиком. Это не имело ничего общего с заботой. В официальных бумагах подобное стыдливо именовали «опекой», в реальной жизни — неприкрытым издевательством.
Вампиресса не отрывала взгляда от цепной пары. Младший не делал ни единой попытки вырваться. Он покорно следовал туда, куда его волокли, и в этой фатальной покорности сквозила страшная, годами отточенная привычка. Так ведет себя существо, давно усвоившее базовое правило выживания: любой протест обернется еще большей болью.
«Вся семья, — горько подумала Ледиан. — Не только отец. Вся семья. И старший брат туда же».
Ей уже доводилось видеть такое, и не раз. Полукровки часто попадали в Арголай надломленными, и хуже всего было то, что ломали их не чужаки, а самые близкие. Семья — это первый мир, который встречает ребенка. И если этот первый мир с колыбели твердит: «ты — тварь», то и во всей остальной вселенной несчастный будет искать подтверждение этим словам, ловя их в каждом случайном шорохе, в каждом чужом взгляде.
Вот только этот подросток не был обычной искалеченной сиротой. Под засаленной челкой прятался мальчик с металлической полоской в радужке — тот, от чьей крови треснул кристалл проверки и запел колокол, молчавший последние сорок лет.
Ледиан решительно оттолкнулась от подоконника и пошла по коридору. Каблуки её сапог чеканили по плитам ровный, сухой ритм, похожий на удары метронома.
Она отдала Ордену Крови пятнадцать лет жизни. Орден, созданный высшими вампирами, задумывался как инструмент контроля за чистотой рас. Они выслеживали полукровок и пресекали зарождение «опасных генетических линий». Юная Ледиан вступила туда, свято веря: знание — это защита. Если вовремя определить, кто несет угрозу, то никого не придется убивать.
Лишь со временем к ней пришло осознание, что Орден карал куда охотнее, чем защищал.
И вот теперь перед ней этот мальчик. Четырнадцать лет. Тихий, незаметный, с серыми глазами. И странная, едва уловимая тень, на долю секунды скользнувшая по его шее, когда она смотрела на него сверху… А рядом — самодовольный старший брат, который держит его за шкирку с глубоким презрением, которому явно научился у взрослых.
Время у нее еще оставалось. Но ничтожно мало.
Внизу, спрятавшись за углом хозпостройки, Тагг тоже провожал мальчишек хмурым взглядом.
Старый оборотень приметил их еще у ворот. Видел, как вызывающе рыжий выскочил из салона. Как заторможенно выползал второй, судорожно цепляясь за дверцу, словно за спасательный круг. Видел, как старший преградил ему дорогу, скрестив руки на груди. Таггу хватило одного взгляда на хозяйскую позу Микка и его фальшивую улыбку, чтобы безошибочно определить: этот парень привез сюда не брата. Он привез свою личную жертву.
Тагг слишком хорошо знал эту позу. Он нагляделся на нее в стаях — так ведут себя молодые вожаки, которые нашли слабого и давят его до тех пор, пока тот окончательно не сломается или не сбежит. У людей это выглядело иначе — без глухого рычания и оскаленных клыков, — но суть оставалась прежней: продемонстрировать превосходство и насладиться чужой беспомощностью.
Но секунду спустя старый оборотень заметил то, что напрочь упустил самодовольный Микк. Когда Рэван на мгновение поднял глаза на брата — на долю секунды, быстрее, чем моргает человеческий глаз, — по его шее скользнула едва заметная тень. Не блик от листвы, не отражение облака — это было движение под самой кожей, будто на свет на миг проступила темная чешуйка и тут же спряталась обратно.
Тагг знал этот знак. Он видел его лишь однажды — очень давно, когда еще не ушел из стаи и сопровождал охотников в дальний рейд на южные болота. Там, в сырых подземных пещерах, старая нага — ей было, наверное, лет пятьсот — показала ему полустертый наскальный рисунок, подсветив его экраном заляпанного мобильника. Древняя фреска почти выцвела от сырости, но одна деталь проступала отчетливо: фигура с серыми глазами и характерной полоской металла, рассекающей радужку.
— Это не наши предки, — прошипела тогда старуха. Её голос резал слух, будто ржавый нож по стеклу. — И не человеческие выродки. Это помесь. Союз льда и пламени. Вампир и оборотень.
Тагг тогда лишь коротко хохотнул: — Не бывает такого. Вампиры и оборотни — вечные враги. Они ни за что не...
— Не спариваются? — старая змея зыркнула на него так, что веселье мгновенно застряло в горле. — Враги — это на поле боя, щенок. А в постели все расы одинаковы. Кровь не спрашивает соизволения королей. Кровь берет то, что хочет.
— Но ребенок... — Тагг запнулся, вспомнив старые байки у костра. — Дитя от союза вампира и вервольфа нежизнеспособно. Это всем известно. Две крови просто выжигают друг друга.
— Выжигают, — охотно согласилась нага. — Девяносто девять раз из ста. Дитя рождается, и внутри его крошечного тела закипает война. Звериная ярость сталкивается с мертвой хваткой упырей. Одна кровь пожирает другую, и младенец заживо сгорает изнутри. День, три, неделя безумной лихорадки — и конец. Мучительный конец. И видит небо, это лучший исход для него.
— А в сотый раз? — тихо спросил тогда Тагг.
Старуха долго молчала. Затем медленно провела костлявым пальцем по контуру наскального рисунка, задерживаясь на серых глазах изображенного существа.
— В сотый раз крови не убивают носителя. Они... договариваются. Прорастают друг в друга, переплетаются жилами. И на свет рождается то, чего существовать не должно в природе. Вампир, способный перекидываться диким зверем. Оборотень, утоляющий жажду живой кровью. Тварь, в которой могильный холод и первобытный гнев уживаются вместе, не разрушая сосуд, а многократно усиливая его. Представь, мальчик: регенерация вервольфа, помноженная на безграничную физическую мощь вампира. Звериное чутье, подстегиваемое вечным голодом носферату. Скорость, не знающая пределов, потому что разорванное тело латает себя быстрее, чем клинок успевает выйти из раны.
— И что происходит с таким существом? — сглотнув слюну, спросил Тагг.
— Ничего, — отрезала нага. — Потому что жить им никто не дает. Вампиры находят их первыми и вырезают под корень, ведь для них полукровка — грязное пятно на благородной крови. Оборотни находят вторыми и тоже рвут на куски, для стаи такой ублюдок — несмываемый позор. Но если их не успевают выследить ни те, ни другие...
— То, что?
— Значит, кто-то очень умело его прячет, — прошипела старуха, убирая мобильник. — Очень долго. И видит небо, лучше бы ему не переставать этого делать.
Тагг тогда ничего не понял и, конечно, не поверил. Древние драконы — сказки, гибрид вампира и оборотня — сказки, выжившая из ума змея в сырой пещере — тоже сказка. Он покинул болота и благополучно обо всем забыл.
Но сейчас, стоя у серой стены Арголая, старый оборотень судорожно вспоминал каждое слово наги. По шее приехавшего мальчишки только что скользнула призрачная чешуя.
И еще Тагг заметил то, как именно рыжий — старший, чистокровный человек — стискивал воротник брата. Не родственная опека — мертвая хватка хозяина, привыкшего обращаться с живым существом как с вещью.
«Старший ни черта не знает, — мелькнуло в голове у Тагга. — Не понимает, кого пытается гнобить. Не догадывается, что в этом тощем заморыше дремлют две крови, обязанные сожрать друг друга еще в материнской утробе. Но они не сожрали. Они заключили пакт. И если эти силы проснутся по-настоящему — если звериная ярость и вампирский голод хлынут наружу одновременно, — дурацкие шуточки этого рыжего ублюдка кончатся. Очень быстро. И очень кроваво».
Оборотень с силой воткнул лопату в щебень и развернулся к главному корпусу. На ходу он поднял с дорожки острый кусок гранита и намертво сжал в кулаке — камень с сухим хрустом раскрошился в серую пыль. Оборотни чувствуют приближение беды иначе, чем люди: не липким холодом под ложечкой, а расплавленным жаром в костях. И сейчас кости Тагга буквально горели.
«Вампир и вервольф в одном флаконе. В нашей школе. И его таскают за шкирку, как паршивого щенка».
Старик замер, жадно втягивая ноздрями морозный воздух. Человеческий запах рыжего мальчишки его не интересовал — тот смердел банальной спесью и злобой. Тагг ловил другой шлейф. Едва уловимый, погребенный под чужими прикосновениями. Запах могильного холода, который невозможно спутать ни с чем, и едва заметный, дикий отзвук лесного зверя. Две крови, которые по всем законам природы должны были выжечь друг друга еще в утробе матери, заключили внутри этого тощего заморыша безумный пакт.
Нага была права. Кто-то очень умело прятал это существо от всего мира. Прятал среди людей, вдали от зорких глаз Ордена и клыков лесных стай.
А теперь привез сюда. В закрытый интернат, где за каждым углом караулят хищники, способные почуять этот коктейль. Древний колокол на башенке уже забил набат, среагировав на невозможное. И Тагг готов был поклясться своими старыми шрамами: неизвестный кукловод, подбросивший мальчишку в Арголай, разыграл эту карту абсолютно осознанно.
Тяжелые дубовые двери школы распахнулись, и на крыльцо вышел парень. Староста — его статус угадывался без лишних слов. Юноше было лет семнадцать, на его отглаженной форме тускло поблескивал серебряный бейдж, а на лице читалось выражение человека, привыкшего повелевать.
Он спустился по ступеням к прибывшим братьям, окинув их быстрым, оценивающим взглядом: шумный рыжий наглец и сгорбленная, забитая тень.
— Директор вызывает, — сухо чеканя слова, произнес староста. — Обоих. К себе.
Микк тут же разжал пальцы и выпустил воротник Рэвана. На людях, перед лицом местной элиты, откровенно издеваться над братом было не по статусу — даже его недалекого ума хватило, чтобы это сообразить. Рыжий поправил манжеты, расправил плечи и зашагал к дверям первым — вальяжно, засунув руки в карманы брюк, всем видом демонстрируя, что он здесь хозяин положения.
Рэван безмолвно двинулся следом. На полшага позади. Как делал всегда.
Кабинет директора располагался на третьем этаже угловой башни. Винтовая лестница вела вверх по каменным ступеням, заметно стертым посередине: до них, здесь прошли тысячи ног. На голых стенах выделялись две вертикальные полосы, красная и серебристая, тянувшиеся от пола до самого потолка, словно заполненные краской трещины. Рэван заметил их и на секунду задержал взгляд. Красная и серебряная. Точь-в-точь как линии, проступавшие на его собственных ладонях по ночам. Он поспешно отвел глаза и двинулся дальше.
Тяжелую дубовую дверь украшала медная ручка в форме ладони. Староста постучал дважды. Дожидаясь короткого ответа, створка отворилась сама — без единого скрипа или стона, плавно, будто их здесь давно ждали.
— Заходите, — бросил староста и остался караулить снаружи.
Кабинет оказался на удивление маленьким и строгим: узкое окно с видом на внутренний двор-колодец, массивный стол, пара стульев для посетителей и высокий книжный шкаф. Никаких украшений, никакого намека на уют. Только холодный камень вокруг и резкий, отчетливый запах — смесь старой бумаги и чего-то неуловимо цветочного.
Рэван замер на пороге. Этот неземной цветочный аромат... Тот самый. Запах матери, который он помнил лишь по обрывкам детских снов и теплу рук, исчезнувших девять лет назад. Откуда он здесь? В кабинете директора? Мальчик заставил себя моргнуть, с трудом сглотнул подступивший к горлу ком и прошел внутрь.
Директор сидела за столом.
Она была красива той хищной, мертвой красотой, которая не способна согреть: идеально гладкое бледное лицо, темные волосы, зачесанные назад, и бездонные угольно-черные глаза. Строгое темное платье с глухим высоким воротником довершало образ. Перед ней лежали документы, перьевая ручка и небольшой мутный кристалл на подставке из черного дерева. Минерал казался безжизненным, но стоило Рэвану переступить черту кабинета, как внутри него едва заметно, словно раздуваемый ветром уголек, затеплился огонек. Директор даже не взглянула на кристалл. Её леденящий взор был прикован к вошедшим мальчикам.
— Садитесь, — произнесла она.
Говор был ровным, низким, лишенным как тепла, так и злости. Так чеканят слова люди, которые стремятся не к диалогу, а к жесткому установлению границ.
Микк плюхнулся на стул первым — вальяжно развалился, закинул ногу на ногу и откинулся на спинку. Рэван опустился рядом: спина натянута как струна, плечи расправлены, ладони на коленях. Он не касался спинки стула. Сработал выученный рефлекс — сидеть так, чтобы в любую секунду можно было сорваться с места.
Директор изучала их. Плотное, осязаемое молчание длилось целую минуту, которая под этим тяжелым взглядом растягивалась, словно резина. Не выдержав давления, Микк начал ерзать, теребить пряжку ремня и нервно хрустеть пальцами. Рэван не шевелился.
— Меня зовут Оррена, — заговорила она наконец. — Я директор этой школы. Не декан, не куратор — именно директор. Это означает, что всё, происходящее в данных стенах, замыкается на мне. Абсолютно всё. Включая то, что вы услышите прямо сейчас.
Она перевела тяжелый взгляд на Микка.
— Микк. Пятнадцать лет. Чистокровный человек. Из предыдущего учебного заведения отчислен за драку с преподавателем. — Женщина приподняла один из листов. — Преподаватель был крупнее вас втрое. Вы умудрились сломать ему нос. Нос сросся за полчаса. Вы отделались выговором, наставник — синяком. Но через неделю вы бросились на него снова. На этот раз — вооружившись табуретом. Табурет разбился в щепки, преподаватель устоял. После этого вас исключили.
Микк нагло ухмыльнулся, ничуть не раскаиваясь: — Он первым начал.
— Я не спрашивала, кто начал, — оборвала его Оррена, и в её голосе звякнул металл. — Я констатирую то, что было. И определяю то, что будет.
Она переключила внимание на Рэвана. В это мгновение — на неуловимую долю секунды — её бездонные черные глаза стали еще глубже. Будто она разглядела нечто совершенно неожиданное и теперь лихорадочно соображала, как поступить.
— Рэван. Четырнадцать лет. По отцовской линии — человек. По материнской — происхождение не установлено.
Директор выдержала зловещую паузу. Кристалл на деревянной подставке снова едва заметно мигнул.
— Не установлено, — эхом повторила она, и в её интонациях впервые проскользнуло нечто странное — не раздражение, не сочувствие, а глухая настороженность. — В Арголае эта формулировка означает лишь одно: проверяющий кристалл оказался бессилен. А ведь он определяет всё. Любые генетические линии, любые скрытые смеси и тончайшие примеси рас. Кристалл видит абсолютно каждого насквозь.
Оррена заглянула Рэвану прямо в душу. Мальчик отчаянно выдержал этот взгляд, не позволив себе зажмуриться, хотя внутри у него всё болезненно сжалось. Эта женщина смотрела на него не как человек. Она видела сквозь темноту, и та тщательно оберегаемая тьма внутри Рэвана — его клетка, его выученное молчание, его главная тайна — для директора не была преградой.
— Артефакт не сумел прочесть твою кровь, — тихо, почти интимно произнесла она. — Значит, в твоих жилах течет то, что кристалл распознавать не умеет. Или... не смеет.
Рэван промолчал.
Микк внезапно перестал ерзать. Он растерянно переводил взгляд с директора на брата, и в его глазах впервые за весь день проступило что-то помимо привычного презрения — абсолютное непонимание. Фразу «не установлено» он мельком слышал и дома, когда отец Гэррот швырял на стол присланные канцелярией Легиона бумаги и грязно матерился. Но директриса говорила об этом совершенно иначе. Не как о позорном клейме, а как о пугающей загадке. А Микк ненавидел загадки.
Оррена захлопнула папку: — Я не стану притворяться, будто вы здесь желанные гости. Вы оказались в Арголае лишь потому, что вас больше некуда деть. Не за таланты или особые заслуги. Наша школа — это последний рубеж, готовый вас принять. Самый последний. Следующего шанса у вас не будет.
Она вновь посмотрела на старшего брата: — Если ты попробуешь броситься на преподавателя с табуретом здесь — тебя не исключат. В Арголае не существует отчислений. Здесь наказывают. И здешняя кара сильно отличается от того, к чему вы привыкли в человеческих пансионах. Вас не поставят в угол и не вызовут родителей. У вас попросту нет родителей, которых можно сюда вызвать. У вас есть только эти стены. А они умеют очень доходчиво учить.
Микк ощутимо побледнел. Не от робкого страха — от глухой, закипающей ярости. Но смолчал: ледяной тон Оррены не оставлял сомнений в том, что любые споры бесполезны. Не потому, что она не станет слушать. А потому, что приговор уже вынесен.
— Сейчас вас сопроводят в класс. Вашим куратором назначена госпожа Риэль, она руководит первым потоком и встретит вас. — Директор сделала паузу и добавила тише, но от того не менее жестко: — И последнее. В Арголае каждый — я подчеркиваю, каждый — до последнего вздоха защищает свою территорию. Свои коридоры, свои парты, свои углы. Вы переступаете порог чужого дома. И входите туда не гостями, а незваными чужаками. Помните об этом.
Она сделала едва заметный кивок, и массивная дверь за их спинами плавно отворилась сама собой.
В коридоре их поджидал вовсе не староста.
Новая женщина оказалась высокой, иссохшей, с неестественно прямой спиной. Её лицо оставалось абсолютно пустым — ни намека на улыбку, злость или хотя бы мимолетный интерес. Безликая маска, чистый пергамент, на котором еще ничего не написано, но интуиция подсказывала: когда придет время, писать на нем будут исключительно кровью. Рэван украдкой взглянул на нее, и внутри него что-то болезненно дернулось — не так, как в кабинете директора, без голодного урчания, а с глухим, пружинящим сопротивлением. Будто упрямый мускул попытались насильно согнуть, а он намертво заклинил.
— Риэль, — сухо отчеканила женщина. Она не стала представляться — просто выжгла свое имя, как несмываемое клеймо. — Идёмте за мной.
Куратор развернулась и зашагала прочь, даже не потрудившись проверить, следуют ли они за ней. Идут — хорошо. Отстанут — их личные трудности.
Они петляли по бесконечным темным переходам. Коридоры Арголая освещались не электричеством, а настоящими факелами. Живое, дрожащее пламя бросало на стены причудливые тени. Эти черные силуэты словно оживали и тянулись вслед проходящим мальчикам, будто древний замок прекрасно знал: по его плитам ступает тот, кому здесь категорически не место.
Риэль двигалась впереди уверенно и четко, её каблуки выбивали по камню сухой ритм. Следом понуро брел Микк, всё еще не отошедший от тяжелого разговора в башне. Замыкал шествие Рэван. На полшага позади. Как всегда.
— Эй, — едва слышно выдохнул Микк через плечо. — Ты понял, что за чушь несла эта баба? Какая еще кровь, которую кристалл не умеет читать? Что за бред?
