Read the book: «Разгадка великой княжны. Исторический детектив»

Моей дочери Ксении

В феврале 1920 года в Берлине полицейские спасли молодую женщину, пытавшуюся утопиться. Она упорно отказывалась называть свое имя и что-либо сообщать о себе. Скоро среди русских эмигрантов прошел слух, что спасшаяся – дочь русского царя великая княжна Анастасия, которой удалось избежать расстрела.

К эмигрантке Новосильцевой, бывшей разведчице царского Генштаба и сотруднице ЧК, обращается ОГПУ СССР с просьбой провести расследование. Новосильцева хорошо знала Анастасию. И, увидев Неизвестную, пришла к выводу: это не княжна.

Но расследование продолжается. Опрошены множество свидетелей, изучены документы, другие доказательства. В итоге Новосильцева приходит к потрясающему выводу.

Тем временем вокруг Неизвестной разгорается жестокая борьба, в которую вовлечены могущественные политические и финансовые силы Англии, США и Германии.

Перед нами разворачивается одна из самых удивительных драм ХХ века.

Исторический художественно-документальный детектив основан на реальных событиях, документах и свидетельствах.

Для всех любителей таинственных страниц истории.

© Николай Волынский, 2026

ISBN 978-5-0069-5497-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1. Важное письмо, но вакансий нет

Доктор Людвиг Бруннер перевернул последнюю страницу медицинской карты, сшитой зеленой шелковой нитью. Помедлил, рассматривая пациентку сквозь двояковогнутые очки в золотой оправе.

Перед ним сидела, чуть откинувшись на спинку кресла, дама не первой молодости, но редкой и свежей красоты. Она сняла черную шляпку с вуалеткой. И на доктора спокойно и тоже чуть испытывающе глянули изумрудно-зеленые глаза под темными соболиными бровями. Черные блестящие волосы были стянуты на затылке в древнегреческий узел, ото лба уходила назад узкая седая прядь. На матово-белом лице без макияжа почти ни одной морщинки. На вид не больше тридцати пяти. Правда, в карте отмечено, что дама рожала. Доктор еще раз открыл карту – на первой странице указан 1880 год рождения, значит, на самом деле ей сорок пять.

– Что же, фрау, – доктор глянул на обложку: «M-me Eudoxie Novossilzev». Он произнес фамилию по-русски: – Фрау Новосильцева. Вы, конечно, русская?

– Это имеет значение? – едва заметно усмехнулась дама.

– Абсолютно никакого! – заверил доктор. – Хотя может иметь. По моим наблюдениям, русские женщины отличаются более крепким здоровьем, нежели европейки.

– Добрая треть России расположена в Европе, – уточнила дама.

– Конечно! Но климат более суровый. В таком климате формируется стойкий народ.

– Народ в России разный, как и климат. Большая страна, – отозвалась пациентка. – От ледяного сибирского ада до райского Крыма, а на Кавказе даже субтропики.

– Да, – подхватил доктор Бруннер. – Кажется, это ваша императрица Екатерина Великая высказалась в том смысле, что Россия даже не страна, а целая Вселенная.

– Не слышала.

Доктор еще раз с удовольствием оглядел пациентку.

– И все же… Я, знаете ли, не просто врач в католической больнице. Кроме всего, имею немалый военно-полевой опыт, можно сказать, боевой медик.

– Были на фронте? – равнодушно спросила Новосильцева.

– И не раз. Пришлось побывать даже в мясорубке на Сомме. Но и на Восточном фронте тоже. Русские меня всегда удивляли. Солдаты сплошь из крестьян – маленького роста, худые, даже тощие, с плохими зубами. Вскормленные на черном хлебе и квасе, почти не видевшие в своих деревнях мяса. И – против немецкого бауэра или рабочего, с мышцами, полными протеина, извлеченного из свиных ножек или ежедневного супа из бычьих хвостов. А вот, поди ж ты, как крепко, как упрямо держались неделями и даже месяцами без снарядов и патронов. Не только цеплялись за фронт, но и переходили в наступление… – он замолчал.

– Я тоже бывала на фронте, – нарушила тишину дама. – И что-то не видала среди немецких пленных могучих Зигфридов – как среди солдат, так и среди офицеров. А на русские черные сухари они набрасывались с такой жадностью, что…

– Да! – энергично согласился доктор Бруннер. – Под конец голодала не только армия. Вся Германия умирала от голода. Нас спасли только украинские сепаратисты, объявившие независимую республику и упросившие нас ввести войска на Украину. Но от предательства в генеральном штабе и от поражения нас не смог спасти даже Господь Бог.

– Видимо, это не входило в его планы, – констатировала пациентка.

– Возможно. На этот раз, – согласился доктор, снова открывая медицинскую карту. – Итак, милостивая фрау Новосильцева, вот что я должен вам сказать. Судя по анализам и последнему эпикризу, у вас нет серьезных оснований для сильной тревоги за свое здоровье.

– А для не сильной тревоги? – пациентка чуть прищурила оба изумруда в черной пушистой оправе.

– Это мы сейчас и выясним окончательно. Попрошу вашу левую руку.

Он аккуратно обхватил тремя пальцами ее мягкое белое запястье. Доктор Бруннер увлекался древнекитайской медициной. И как раз закончил штудировать трактат «Канон Желтого императора о внутреннем» по диагностике болезней с помощью пульса. Он прижал точку сердца и тонкой кишки. Ощутил пульс, оценил. Переместил пальцы чуть выше и нашел на другой точке толчки крови от печени. Еще чуть сдвинулся вверх до точки почек. На правом запястье нащупал пульс легких, потом чуть выше – точку перикарда и, наконец, трех обогревателей. Удовлетворенно кивнул. Что ж, она практически здорова, но сердце явно угнетено усталостью.

– А теперь мне необходимо вас прослушать, – сказал он, доставая из ящика стола не обычную деревянную трубочку стетоскопа, а чудо немецкой медицинской техники – черную монету фонендоскопа с двумя резиновыми трубками для ушей.

– Вам сейчас помогут, – предупредил он, когда пациентка потянулась руками назад к пуговицам платья. Взглядом указал на ширму и нажал кнопку звонка.

Вошла медицинская сестра, пожилая монахиня в плотном белом чепце, в черной узкой хламиде, в белом переднике с нашитым спереди красным крестом.

– Сестра Агнесс, помогите, пожалуйста, даме.

Через некоторое время из-за ширмы в углу кабинета послышалось:

– Я готова, доктор.

Дама стояла к нему спиной обнаженная по пояс, монахиня держала в руках длинный лиф на шнурках, платье было просто спущено до пола. «Очаровательна, – восхищенно и с некоторой застенчивостью отметил доктор, не отрывая глаз от матово-белой идеальной формы спины с трогательно проступающими позвонками. Коснувшись кончиками пальцев нежной кожи, прижал черный кружок фонендоскопа к спине, выслушал сердце. Оно билось в спокойном, сильном ритме, хотя клапаны чуть пришепетывали. Легкие работали уверенно, все чисто, без лишних звуков.

– Прошу повернуться.

Новосильцева равнодушно продемонстрировала свои груди – круглые, упругие с розовыми девичьими сосками.

– Кормилицу нанимали? – спросил доктор.

– Нет, сама.

– Сколько у вас детей?

– Дочь. Шесть лет.

Доктор поднял брови, снова глянул на соски, почему-то чуть проступившие вперед. Потом вытащил трубки из ушей и неожиданно для себя приник ухом к узкой ложбинке между грудей Новосильцевой. Она слегка удивилась, но виду не подала. Волосатое ухо держалось несколько секунд на груди и вернулось наверх. Монахиня сверкнула глазами и отвернулась к окну.

– Так, – слегка хмурясь, сказал доктор Бруннер и, спохватившись, улыбнулся. – Так, – повторил он, пряча фонендоскоп в карман халата. – Должен сказать, что вашему здоровью, в крупном, ничего не угрожает. Легкие, как у двадцатилетней девушки, то же можно сказать и об остальных органах. Правда, сердечко требует некоторой заботы. А как спите? – заботливо спросил он.

– По-разному.

– Я так и думал. Снотворные?

– Нет.

– Сложный характер пульсации свидетельствует о накопившейся усталости в миокарде, о длительном нервном отравлении вследствие сильных переживаний в далеком, очевидно, и в менее далеком прошлом. Усталость и нервное истощение способствуют накоплению токсинов в организме, и они медленно, незаметно, коварно, но неотвратимо делают свою разрушительную работу.

– Понимаю.

– Наша задача – яды изгнать. Специально разработанная в нашей клинике витаминная диета, ванны из солей, полученных с лучших швейцарских курортов, научно обоснованный режим дня, прогулки, особая дыхательная гимнастика по системе йогов вам очень помогут. Будете, как новенькая монета. А как насчет успокоительных вообще? В широком смысле. Принимаете?

– Нет.

– Небольшие дозы бромида натрия не повредят.

– Это обязательно? – монахиня уже помогла ей надеть длинный, до талии лиф на китовом усе и застегивала платье сзади.

– У вас есть свои предложения? – с добродушной иронией поднял бровь доктор. – Наш диагноз: скрытый невроз. Нужно с ним справиться. К счастью, не психоз, – чуть нажал доктор.

– А в чем разница? – Новосильцева повернулась к доктору, рассматривая его внимательнее. Она подумала: верно, что каждый человек напоминает какое-нибудь животное. Доктор был этаким розовым кабанчиком с белесыми человеческими ресницами и голубыми глазками, сильно увеличенными двояковогнутыми стеклами.

– Ммм… – протянул доктор Бруннер. – Невроз – это состояние, когда вы наверняка знаете, что дважды два – четыре. Но это обстоятельство вас страшно раздражает. При психозе больной абсолютно уверен, что дважды два – пять, и он этим вполне удовлетворен. Но его бесит тот факт, что другие не способны понять такой простой вещи.

– Очень интересно, – впервые улыбнулась Новосильцева.

– Итак, – доктор открыл гроссбух в желтой кожаной обложке. – Посмотрим, что у нас есть. Вот, второго декабря, следовательно, через три месяца, освобождается место, двухкомнатная палата, точнее апартаменты, пятнадцать тысяч марок в месяц, так сказать, брутто. То есть, полный уход, лечение и пансион. Думаю, вам понадобится не меньше сорока дней.

– А раньше?

– Раньше, увы, никак. Наш госпиталь, хоть и находится под патронажем католического ордена, но это очень серьезная и не очень дешевая клиника, обладающая авторитетом одного из лучших лечебных учреждений Европы. Пребывание – да, не из доступных. Но все места заняты до середины будущего года. Вам просто повезло, одна богатая американка неожиданно отказалась. Расходы вас не смущают?

– Не в расходах дело. Я не могу ждать три месяца, – изумруды среди черных ресниц недовольно сверкнули. – Никак не могу. Я полагала, что определюсь к вам уже сейчас, самое позднее, завтра.

– Мадам, – строго начал доктор. – Это невозможно. Но могу посоветовать вам хорошую клинику в вашей стране, в предместье Парижа, где…

– Нет, доктор, – отрезала Новосильцева. Щеки ее и веки чуть покраснели. – Прошу понять, мне крайне необходимо именно в вашу клинику и именно сегодня, быть может, завтра. В крайнем случае, пусть послезавтра.

Бруннер вздохнул, он сочувственно пожал плечами и указал взглядом на гроссбух. Новосильцева покачала головой – теперь с явным неудовольствием.

– Я еще раз прошу найти возможность, – на этот раз жестко произнесла она. – Мне нужно пребывание именно в вашей клинике.

– Послушайте, мадам. Ведь по Франции… – начал доктор Бруннер, снимая очки.

Она его перебила:

– Нет, это вы, убедительно прошу, меня послушайте!

Новосильцева наклонилась к лицу доктора Бруннера.

– Прошу вас, отыщите для меня такую возможность, – она сказала это шепотом, но с такой силой, что доктор слегка вздрогнул.

Слегка обескураженный, он отодвинулся назад.

– Да что вас так заставляет упорствовать? Не могу понять.

Нахмурив брови, пациентка подумала, потом попросила:

– Отошлите, пожалуйста, сестру, доктор.

Кивком приказав монахине удалиться, доктор уже не скрывал раздражения, которое постепенно переросло в тревогу.

– Я не в силах создавать новые больничные места, – сообщил он. – Хотя распределение пациентов и персонал – в моем ведении.

– Возможно, лечебное место и не понадобится, – неожиданно заявила дама. – Есть другая возможность. Дело в том, доктор, что я – дипломированная медицинская сестра, с опытом. И хотела бы занять вакансию в вашей клинике.

– Но зачем? Зачем вам это надо? – изумился доктор.

Он еще раз бросил взгляд на ее дорогое платье черного атласа с прозеленью, на кольцо с зеленым камнем на левой руке, на ридикюль и туфли из темно-зеленого сафьяна. Пальто на вешалке тоже из дорогих – из бежевого английского сукна с широким шалевым воротником, кажется, морского котика.

– Разве вы так нуждаетесь, чтобы работать простой сестрой милосердия? Вы же только что были готовы оплатить пребывание. Да и нет у нас таких вакансий и не бывает.

– Придется найти, – неожиданно заявила пациентка и обольстительно улыбнулась.

Теперь Бруннер ощутил раздражение.

– Не придется! – отрезал доктор. – Здесь сестрами служат монахини ордена святой Марии. Это, во-первых. Для того чтобы служить у нас, надо вступить в католический орден, а это дело нескорое, несколько лет пройдет, чтоб получить доступ к пациентам.

– Значит, надо пойти другим путем. Вы – заместитель директора клиники. Следовательно, вам придется открыть вакансию для сестры-мирянки, – невозмутимо посоветовала Новосильцева.

– Да с какой стати? – закричал доктор Бруннер. – Нет, прошу вас, прекратим этот странный и в такой же степени бесполезный разговор.

Усмехнувшись, Новосильцева туманно произнесла:

– Придется действовать по-другому. Надеюсь, разговор окажется более плодотворным, когда вы прочтете некое очень интересное письмо.

– Письмо? Адресованное мне?

– Вам лично! – подтвердила Новосильцева.

Она извлекла из темно-зеленого ридикюля сложенный вчетверо лист бумаги, развернула его и положила на стол.

Перед доктором Бруннером лежал официальный бланк Берлинского полицай-президиума с исходящим номером и вчерашней датой. И с подписью начальника 2-го (политического) отдела старшего советника Райнхарда Вайса, скрепленной печатью канцелярии.

– Это же пустая бумага! – воскликнул доктор, ничего не понимая. – Где же письмо?

– Я и есть письмо, – веско сказала пациентка. – Подпись прилагается отдельно. Вследствие особой секретности миссии, возложенной на меня государственной властью. Вот что это значит, доктор. Все, что я могу вам сообщить, вы должны держать в строжайшем секрете под угрозой строгой ответственности перед законом.

Она отметила едва заметную тень сомнения, промелькнувшую на лице доктора. И подумала, что известное немецкое уважение и даже рабское преклонение перед властью и законом, похоже, истаяли в германской демократической республике, которую еще называли Ваймарской.

Начальник берлинской политической полиции Райнхард Вайс

Сам документ своим качеством не мог вызвать сомнения. Бланк и печать были настоящие, а подпись подделана идеально. По крайней мере, так уверял Петр Петрович Сергачев, агент ОГПУ.

Он подошел к ней месяц назад, в Париже.

В тот чудесный осенний день Новосильцева с дочерью и нянькой гуляли после полудня в Булонском лесу. Она сидела на скамье, глядя, как девочка играет с нянькой в мяч, и размышляла о том, что жизнь ее в эмиграции складывалась неплохо – лучше, чем у большинства русских. Тяжелые и даже смертельно опасные испытания остались позади. После того, как ей, бывшей агентессе разведуправления царского Генерального штаба не удался вербовочный подход к двум высокопоставленным германским офицерам, ей пришлось бежать в Россию. И попала она как раз к Октябрьскому перевороту.

Ей долго пришлось скрываться от новых властей, опасаясь ареста, но, в конце концов, в Петрограде ее арестовала ЧК. В то время в городе находился комиссар Василий Яковлев, заместитель Дзержинского. Комиссар готовился выполнить приказ Ленина о доставке в Москву из Тобольска семьи бывшего царя. В Петрограде он искал связь со своим другом полковником Скомороховым, который был непосредственным начальником Евдокии Новосильцевой. При случайном аресте Скоморохов был убит, а Новосильцева попала в ЧК на Гороховую улицу, 2, где Яковлев уговорил ее перейти хотя бы временно на службу новой власти и помочь ему в выполнении задания Ленина.

Она согласилась сопровождать комиссара в Сибирь. Но Романовых вывезти в Москву не удалось. Благодаря интригам председателя ВЦИК Якова Свердлова, который поддерживал тайные связи с американским банковским капиталом и лично с банкиром Якобом Шиффом, уральские большевики перехватили Романовых. Яковлев сделал попытку освободить семью, чтобы все-таки доставить ее в Москву, но опоздал. В ночь с 16 на 17 июля 1918 года Романовы были расстреляны в Екатеринбурге.

Это событие перевернуло жизнь Новосильцевой и комиссара Яковлева. Комиссар попал в белую контрразведку, а Новосильцевой, потерявшей ребенка от Яковлева, пришлось спасаться, отступая вместе с белой армией генерала Каппеля в жестоком Сибирском Ледяном походе.

Яковлева спасли от контрразведки знакомые эсеры, и он, изменив большевикам, перешел к социалистам-революционерам.

В последний раз Новосильцева видела комиссара в Иркутске и, как ей показалось, поймала его на измене с другой женщиной. Тем не менее, провела с ним ночь в надежде, что она ошибается. Но новый день все расставил на свои места, разрыв стал неизбежен.

Сопровождал ее в эмиграцию капитан Разумцев, который заботился о Новосильцевой во время Ледяного похода. Скоро они поженились.

Средства у нее были, офицерское жалование за службу в разведке. Она держала деньги в банке Лозанны. Но Разумцев все равно пошел работать на завод Ситроена, потом закончил вечерние курсы и стал мастером сборочного цеха. Новосильцева родила дочку, которую Разумцев считал своим ребенком, полагая, что девочка родилась преждевременно.

Глядя, как нянька и маленькая Лариса перебрасываются резиновым красно-синим мячиком, с нежностью прислушиваясь к азартным крикам дочери, Новосильцева думала, что только одного ей не хватает для того, чтобы назвать свою жизнь состоявшейся и достаточной: родной среды, людей, говорящих вокруг на родном языке. Ей не хватало страны – пусть бестолковой, часто суетной, не вполне цивилизованной, бедной. Но все-таки своей и незаменимой. Как ни удачно она вписалась в быт чужой страны, где в ней уже редко угадывали иностранку и дочь говорила по-французски и по-немецки лучше, чем на родном языке, но свое – это свое. Она всегда здесь будет чужой. Никогда у нее не будет потаенной интимной связи с этой страной, ее природой, ее людьми, культурой, с ее духом. Такой связи, какую с матерью через пуповину имеет ребенок в утробе.

– Лариса, детка! – крикнула она, увидев, что мячик катится прямо на аллею Гротов, на которую вырулил вдалеке автомобиль. Но девочка поймала мяч у самого края аллеи и вернулась, швыряя мяч в сторону няньки.

Пронзительное кряканье автомобильного клаксона снова заставило ее глянуть на аллею. Какой-то франт едва увернулся от проезжающего рено. Конечно, русский, подумала Новосильцева. Только русские прутся через дорогу там, где им вздумается. Презирать законы и правила у нас в крови – внутренняя свобода на первом месте. Или это способ уберечься от глупых законов и правил? «Нелепость законов мы исправляем их невыполнением», – Гоголь, кажется? Или Николай Щедрин? Остается только вера в доброго царя, который накажет негодяев-бояр и восстановит справедливость, особенно, когда она противоречит царскому же закону…

Через некоторое время она отметит, что именно этот звук клаксона возвестил о серьезной перемене в ее жизни.

А тогда, глядя на играющего ребенка, она с тревогой вспомнила вчерашний разговор с мужем. Разумцеву снова предложили вступить в РОВС – в Российский общевоинский союз. Организация из бывших офицеров и генералов царской армии готовилась к скорому свержению власти Советов, с каждым днем крепла, ее снабжали большими деньгами заграничные фонды, союзы, а также богачи, сумевшие вовремя вывезти из России состояния. С РОВСом тесно работала агентура английской и французской разведок.

– Боюсь, что мне придется согласиться, – сказал Разумцев.

– Боюсь, что тебе придется отказаться, – возразила Новосильцева. – Даже не потому, что чужая борьба за чужую власть нас не касается. Оттуда тебе, как волку из капкана, уже не освободиться. Мы выдержали, живем небогато, но в относительном достатке. Что сейчас важнее – амбиции недобитых генералов вроде Миллера, желание недострелянных Романовых вернуться в Зимний дворец или счастье дочери? Я не хочу для нее того же, что прошли мы с тобой.

– Разве ты не хочешь вернуться на родину? – удивился Разумцев.

Она печально улыбнулась, подошла к мужу, сидящему на диване, и прижала его голову к своей груди.

– Конечно, милый, – шепнула она. – Конечно, хочу. Только не в компании твоего РОВСа. Но дело даже не в нем. Возвращение для нас невозможно. Раз и навсегда.

– Но, представим, власть переменится… – начал Разумцев.

– Если власть будет белой, она не простит мне сотрудничества с красными. Красная тоже когда-нибудь вспомнит службу на белых. Но она не переменится. Власть, доставленная из-за границы, никогда не будет для страны своей. Да мы же с тобой видели в Сибири, как народ ненавидел белых и их настоящих хозяев, иностранцев. Хорошо, давай представим: твой Миллер захватил Кремль, арестовал верхушку большевиков. А что он сделает с Красной Армией? С армией из рабочих и крестьян, которые Миллера и его сотоварищей недавно победили. Она тут же подчинится своим злейшим врагам? Глупые люди собрались в вашем РОВСе, одно слово, дети малые. И чья будет власть? Снова Рябушинских и Рубинштейнов, в деревне опять урядник и капитан-исправник с казачьими плетями. А народ уже попробовал свободы от нас. Оплатил ее, причем большой кровью. Не отдаст.

– Дунечка, – удивленно поднял голову Разумцев. – Вот уж никогда не подозревал в тебе таких оригинальных политических взглядов. Кто тебя этому выучил?

– Ничего оригинального. Жизнь выучила. Наша с тобой.

– Однако мне нужно хорошенько подумать, – сказал Разумцев.

– Подумай, – согласилась Новосильцева. – Подумай хорошенько и пошли их ко всем чертям.

На нее упала тень – Новосильцева подняла голову.

Рядом с ней улыбался франт, который только что выскочил из-под бампера автомобиля. Он был в сером английском кепи с двумя большими пуговицами на макушке, в твидовом пиджаке, чесучовом жилете и при бабочке. Темно-серыми пузырями спускались до колен брюки гольф, на ногах кремовые туфли «джимми». На вид лет двадцать пять.

– Чудесный день, не правда ли, мадам? – еще шире улыбнулся франт.

Холодным кивком Новосильцева с ним согласилась. Русского акцента в его речи она не уловила.

– Вы позволите присесть? Никак не приду в себя – едва не попрощался с жизнью.

Она чуть улыбнулась и отодвинулась. Франт снял кепи и несколько раз обмахнул им лицо.

– Какой славный ребенок, – сказал он. – Судя по ее очарованию, ваша дочь.

– Вы очень любезны, месье.

Он снова улыбнулся и произнес тихо и все так же любезно – по-русски:

– Здравствуйте, Евдокия Федоровна.

Она резко обернулась к нему. Испытывающе помолчала.

– Мы знакомы? – ледяным тоном спросила Новосильцева.

– Надеюсь на знакомство.

Франт встал и слегка поклонился.

– Позвольте представиться: Пьер Легран, свободный журналист, частый автор «Пти паризьен» и даже «Фигаро».

– Но ведь вы не француз. Хотя ваш французский хорош.

– На самом деле меня зовут Петр Петрович Сергачев.

– А Пьер Легран, то есть Петр Великий, это ваш псевдоним? Очень скромный, надо сказать.

– Нет. Это имя записано в моем французском паспорте.

– Что же, поздравляю, месье. Однако мне… – она приподнялась.

– Буквально минуту, прошу, Евдокия Федоровна.

Она почувствовала, как электрическая волна тревоги пробежала по спине.

– Что вам угодно? – неприязненно спросила Новосильцева.

– Прошу вас, присядьте. Я сейчас уйду, если вы пожелаете.

– Я желаю, чтобы вы ушли тотчас же. Я с детства приучена не вести на улице разговоры с незнакомыми.

– Замечательная привычка! – восхитился Петр Петрович. – Еще слово. Я недавно из Москвы.

– И что же?

– Буду с вами абсолютно откровенен. Хотя в определенной мере рискую.

– Ах, значит, рискуете… – с иронией протянула она. – Так, – она помолчала. – Следовательно, вы подошли ко мне не случайно.

– Именно так. Меня попросили поговорить с вами. Попросили из организации, с которой вы тесно сотрудничали, когда комиссар Яковлев был заместителем Дзержинского. О вас там помнят и весьма положительно, с благодарностью оценивают вашу помощь.

– Так значит, вы чекист?

– Пожалуйста, не так громко, – попросил Петр Петрович. – Сейчас эта организация называется по-другому.

– Стало быть, мы имеем вербовочный подход, – враждебно усмехнулась Новосильцева.

– Ну, нет, ни в коем случае! – запротестовал Петр Петрович. – Нет необходимости дважды делать одно и то же.

– Ошибаетесь, – отрезала Новосильцева. – Я покончила с прежней жизнью. Навсегда. И никакие ваши будущие угрозы…

– Евдокия Федоровна! – перебил ее Сергачев. – Для полной ясности: никаких угроз, никакого шантажа. Вы не тот человек, к которому можно подходить с угрозами. Мое руководство прекрасно понимает: если вас шантажировать, результат будет противоположный. Вы никогда не исполните нашу скромную просьбу, как следует. А она носит тонкий и деликатный характер.

– Спасибо за понимание, Петр Петрович, – уже дружелюбнее произнесла Новосильцева. – Но все равно вынуждена вам отказать. Больше не подходите. Вы должны усвоить простую вещь: я живу в другом мире – небольшом, скромном, но защищенном. И никакие тревоги, хлопоты или неприятности мне не нужны.

– Но вы еще не выслушали просьбу!

– И слушать не намерена, – отрубила Новосильцева. – А ежели продолжите ваши намеки или, не приведи Господи, приставания, я просто-напросто сдам вас в полицию. Или во французскую контрразведку.

Петр Петрович, слегка опешив, несколько секунд смотрел на нее. Потом неожиданно улыбнулся – широко и открыто.

– Нет, Евдокия Федоровна, вы этого никогда не сделаете.

– Отчего же? – с легкой угрозой повысила голос Новосильцева.

– По очень простой причине…

Он не договорил, потому что Новосильцева вскочила и в ужасе закричала:

– Лара! Лара! Детка! Нельзя! Стой!..

Мячик выскользнул из рук девочки и покатился на аллею. Она, хохоча и что-то крича, гналась за мячом. К ним на большой скорости приближался черный бьюик, он отчаянно сигналил. Но девочка его не слышала.

Опрометью Новосильцева бросилась к ребенку. Ее опередил Сергачев. В два прыжка он оказался около автомобиля. И выхватил ребенка прямо из-под колеса, до которого оставалось полметра. Он отбросил девочку на газон, она упала на спину и завизжала. В ту же секунду послышался глухой удар – бампером Сергачева отшвырнуло в сторону. Он упал на шоссе, машина с визгом остановилась и нависла над ним.

Хлопнула дверь, из бьюика выбрался толстяк в желтой кожаной куртке, в крагах до локтей, с сигарой в мясистом рту.

– Какого дьявола вы бодаете мое авто? – зарычал он и выплюнул сигару.

Сергачев, не отвечая, полуоглушенный, медленно поднялся. Попытался поднять правую руку, подхватил ее левой. Новосильцева бросилась к девочке, которая уже не визжала, а только хныкала. Торопливо ощупала дочку: цела. Потом подбежала к Сергачеву.

– Вы что же, мадам, – продолжал бушевать толстяк, – глаза дома забыли? Не жаль ребенка?

– Одну минуту, месье, не мешайте! – прервала его Новосильцева.

Она осторожно сняла с Сергачева пиджак, ощупала правый локоть и обнаружила острый край кости.

– Закрытый перелом лучевой кости, – сказала она.

– П-п-пустяки, – выговорил бледный до зелени Петр Петрович. Пот бежал ручьями по его мгновенно похудевшему лицу. – Д-до свадьбы…

– Помолчите! – приказала Новосильцева и обернулась к толстяку. – Приношу свои извинения, месье. Это моя вина.

Тот не ответил, внимательно осмотрел машину спереди и пожал плечами. На лакированном крыле и на радиаторе следов от удара он не обнаружил.

– К-крепкая машина, – сквозь зубы похвалил Петр Петрович.

– Моя любимая марка, – буркнул толстяк.

Вытащил новую сигару из золотого портсигара. Помолчав, достал из кармана куртки бумажник.

– Ваши извинения приняты, – заявил он. – С другой стороны, я немного опоздал с торможением, – он потряс в воздухе пятисотфранковой купюрой. – Если угодно…

– Ни в коем случае, месье! – воскликнула Новосильцева. – Но если вы готовы помочь, доставьте меня и моего друга в ближайший госпиталь.

– Охотно! В какой?

Петр Петрович наклонился к Новосильцевой и шепнул ей на ухо:

– Мне крайне нежелательно в госпиталь…

– Пусть так… Месье, нам лучше не в госпиталь. Я сама медик и могу оказать помощь на дому, так будет проще и быстрее.

– Прошу, – толстяк открыл заднюю дверь.

Во время поездки все молчали, только хозяин машины поглядывал на пассажиров в заднее зеркало и жевал сигару, так и не прикурив ее. Нянька сидела рядом с ним и всхлипывала. Она была убеждена, что ее выгонят.

Когда бьюик уехал, Сергачев посмотрел на верх дома и сказал:

– Третий этаж – не ошибаюсь?

Новосильцева усмехнулась:

– Следили за мной, конечно.

– Ну как же без этого? – признался Петр Петрович. – Сами понимаете.

– Понимаю.

Едва они вошли в квартиру, как нянька бросилась к Новосильцевой, ломая руки:

– Мадам!.. Я так виновата!.. Конечно, вы не можете простить меня, но Христос свидетель…

– Помолчите, Мари-Жанна, – приказала Новосильцева. – Налейте в таз теплой воды. И приготовьте кофе мне и месье. Он не только ребенка спас, но и вас. Так что вечером усерднее помолитесь Христу и поблагодарите его и заодно месье Леграна. Он заплатил переломом руки за вашу безалаберность.

– Благодарю вас, месье, – нянька с мольбой смотрела на Петра Петровича, вытирая кулаками слезы.

– Воду! – приказала Новосильцева. – Гипс я разведу сама. И подайте бинты. Потом кофе и займитесь ребенком.

Пока готовилась гипсовая смесь, Новосильцева аккуратно сняла с Сергачева жилет.

– А рукав придется разрезать. Рубашку новую получите, не хуже. Вы с моим мужем почти одной комплекции.

– Я готов потерять десять рубашек, лишь бы продолжить знакомство с вами, – с воодушевлением заверил Петр Петрович.

– Не обольщайтесь преждевременно, – отрезала Новосильцева. – Сюда садитесь, к окну, в это кресло.

Накладывая на локоть гипсовую повязку, она спросила вполголоса:

– Полагаю, легенда ваша не очень надежна, если вы отказались от госпиталя?

– Пока не очень, – признался Петр Петрович. – Я, собственно, только начал печататься. Надо было кем-то вам представиться, вот и представился крупным журналистом. Для разговора.

– Решили, что старую лису вам обмануть – пару пустяков, – проворчала Новосильцева. – И не таких псов повидала. Поопытнее, позлобнее.

– Нет, меня предупреждали: с вами надо откровенно и не юлить.

– А вы попытались! – упрекнула Новосильцева.

– Просто оробел, уж не взыщите.

– На первый раз прощаю. А вот и кофе.