Read the book: «Последний из рода Мирарин. Ветер с Ярмарского поля»

Пролог

Риния

21 Сханнан 970 год, Великое море

Ветер забирался под ворот, кусал шею. Я сжала края плаща. Мех, отороченный серебром, давил на плечи – тяжелее, чем должен был. Словно сам род Тенесвет придавил к палубе.

Золотое платье под плащом выбивалось из-под подола при каждом порыве, резало глаз неуместным блеском среди серых досок и соли. Я запахнула плащ плотнее. Ткань пахла чужой дорогой – пылью, дымом, потом.

У оконца вцепилась в щербатый край. Дерево обжигало пальцы холодом, в проёме сквозило сырым воздухом – солёным, тяжёлым, с примесью въевшейся тухлой рыбы. За стеклом – серое месиво моря и неба, без горизонта, без теней.

Два моната в пути – и я сбилась со счёта зёмтигам. Скрип мачт, плеск волн, покачивание – всё превратилось в монотонный гул. Но под этой коркой жила память. Запах горелого дерева. Он преследовал меня даже здесь, посреди моря, перебивая солёный ветер.

Дядя Аэндор. Его взгляд – бирюзовый, как у всех Тенесвет, но пустой, лишённый тепла. Он смотрел на матушку, когда она пыталась заслонить нас собой. Смотрел и улыбался. Я помню его руки – в перстнях, холёные. Помню, как они сомкнулись на её плечах. Помню, как она обернулась ко мне – в последний раз. Губы шевельнулись. Я не услышала слов. Только крики. Которые оборвал дым.

Я стиснула кольцо на пальце. Жёлтый камень отозвался сразу – тёплое покалывание растеклось по ладони к запястью. Навязчивое, ласковое, чужое. Оно размывало острые границы памяти, затягивало рану тонкой золотистой плёнкой – и вместе с болью уходило что-то ещё, что-то важное. Ещё мгновение, и воспоминания стали бы далёкими, точно чужая сказка. Я задержала дыхание и разжала пальцы. Нельзя.

Бабушка Альвия называла этот свет милосердным, но в её устах это звучало как предупреждение. Фамильная драгоценность, что переходила от матери к дочери, – она никогда не говорила, откуда камень и почему теплеет в руке. Просто велела не держать его долго. Я слушалась. Но иногда – как сейчас – пальцы сами сжимались.

– Риния.

Голос сестры выдернул меня из полумрака. Виола стояла в проходе, её силуэт качался в такт кораблю. Свет из оконца падал на лицо, высвечивая тёмные круги под глазами – такие же, как у меня. Только глаза другие: серые, отцовы, а не бирюзовые. Среди беловолосых Тенесвет она всегда казалась чужой. Но теперь, когда за кормой осталась лишь смерть, это не имело значения.

– Чего тебе? – вырвалось резче, чем хотелось.

– Хватит сидеть внизу. – Она шагнула ближе, поёжилась, доски скрипнули. – Матушка волнуется. И я.

Её ладонь легла на плечо, тёплая даже сквозь мех. Я не пошевелилась. Где-то глубоко, под коркой усталости, шевельнулась благодарность. Но облекать её в слова не хватило сил.

– Риния, ты слышишь меня вообще?!

Виола встряхнула меня за плечи. Я подняла голову.

– Повтори.

Она не успела. Сверху, с мачты, сквозь вой ветра прорвался крик – далёкий, но различимый:

– Земля!

Виола вздрогнула и дёрнула меня за рукав – как в детстве, когда звала смотреть, как жонглёры крутят огонь на рыночной площади.

– Слышала? Пошли!

Лестница заскрипела под ногами. На палубе в лицо ударил ветер – резкий, солёный, вышибающий слёзы. Виола уже пробиралась к борту, подныривая под чьи-то локти. Рядом с ней вытянулись по стойке несколько человек из лейб-гвардии покойной бабушки – без оружия, пояса пусты, но спины прямы. Капитан, грузный, седобородый, стоял у поручней, приставив ладонь к глазам, и вглядывался в горизонт.

Палуба была мокрой от измороси. Я подошла к поручням. Ветер трепал мех, забирался в рукава. Где-то далеко, на границе сознания, билась мысль: вот и всё. Дальше – либо жизнь, либо ничего.

– Ну же, где она? – Виола постукивала пальцами по дереву, приплясывая от холода.

Я вгляделась в горизонт. Сначала – ничего. Только серая вода и такое же серое небо. А потом, на самой границе, проступила тёмная полоса. Тонкая, едва различимая, слишком плотная для облака.

– Вон там, – сказала я тихо.

Капитан прищурился, помедлил, потом кивнул – скорее себе, чем нам:

– Земля.

Виола вытянула шею.

– Таомалий, или как его там?

– Таомелия, – поправила я. Слова царапали горло, но звук собственного голоса немного привёл в чувство.

– И это всё? – Она скривилась. – Полоска грязи?

Я промолчала. Впереди была не земля – тень. Чёрная полоса на границе мира. Я вглядывалась в неё, и в груди рос холод – не тот, что остался за кормой, а иной, острый и незнакомый, будто ветер забрался под рёбра и не мог найти выхода.

На палубу поднялась матушка. Иона. К борту не подошла, держалась в стороне – прямая, замкнутая, будто несла на плечах молчаливую скорбь покойной кайзерин. От той женщины, что держала двор, осталась только осанка. Губы дрогнули – но слов я не разобрала. Она отвернулась, не желая, чтобы кто-то видел её лицо.

Я смотрела на неё, и в груди сжималось. Жалость мешалась со страхом, и я не могла отделить одно от другого. Матушка словно выцвела изнутри. Я не хотела такой же судьбы – молча стоять и ждать, пока мир решит за тебя.

За кормой, за серой бесконечностью, остался Примусхафен. Его белые башни, его рынки, пропахшие пряностями и рыбой, его храмы, где мы поклонялись предкам-кайзерам. Всё, что было моим по праву рождения, теперь принадлежало убийце.

Я поймала себя на том, что снова сжимаю кольцо. Жёлтый камень отозвался теплом – вкрадчивым, обволакивающим. Я отдёрнула руку, и холод вернулся – отрезвляющий, почти болезненный.

Виола тронула меня за локоть.

– Мы выживем, – сказала она тихо. Без вопроса. Как факт.

Я не ответила. Просто стояла и смотрела, как тёмная полоса на горизонте становится шире. И с каждым ударом сердца – ближе.