Read the book: «Не смей бежать... просто бойся до смерти»

ВНИМАНИЕ: ОТ АВТОРА

Добро пожаловать в мир, где иллюзии разбиваются о суровый бетон реальности, а за каплю безопасности приходится платить собственной свободой.

Прежде чем вы перевернёте первую страницу, я хочу предупредить: автор не идеализирует своих героев. Здесь нет благородных рыцарей. Есть мужчина, который пять лет провёл за колючей проволокой, разучился верить и привык брать своё силой. И есть девчонка, которая просто хотела обрести свой угол, но случайно купила на торгах чужое опасное прошлое.

В тексте вы столкнётесь с изнанкой вынужденного сожительства: психологическим давлением, тотальным контролем и замкнутым пространством, в котором невозможно спрятаться. Это история о том, как домашний, понятный мир сталкивается с цинизмом человека, который разучился жалеть, а чувства пробиваются сквозь броню наперекор здравому смыслу.

В этих тесных стенах хрущёвки нет места наивности. Если вы не готовы к историям, где защита неотличима от захвата, а одержимость путают с заботой — возможно, вам не стоит делать этот первый шаг.

Строго 18+

Послесловие:

Мы начинаем этот путь на пределе прочности. Эта книга — о том, как опасно заходить на чужую территорию и как легко проиграть собственное сердце той, которую планировал просто вышвырнуть из своей жизни.

Я буду искренне признательна за ваши мысли в комментариях. Где лично для вас проходит черта дозволенного? Можно ли впустить в свою жизнь человека, если его прошлое разрушено до основания? Мне важно знать, чью сторону вы займёте в этом противостоянии характеров.

Спасибо, что решились пройти этот путь со мной. Помните: бежать всё равно некуда.

Чувствуйте. Сомневайтесь. Бойтесь.

ПРОФИЛИ ПЕРСОНАЖЕЙ

Стальной Дамир Абрамович, 35 лет.

Внешность: 192 см, широкоплечий, мощный. Ультракороткая стрижка, тёмные волосы, хищное породистое лицо со шрамом у левого виска. На плече — лагерная татуировка оскаленного волка. Глаза карие. Взгляд тяжёлый, пронизывающий.

Характер: Холодный стратег. Говорит тихо, глухо, почти без мата. Одержим контролем и безопасностью. После зоны спит только на спине, всегда держит дверь в поле зрения.

Цитата: «Запомни, малая: в этой квартире правила устанавливаю я. Даже когда я молчу».

Лазарева Валерия Дмитриевна, 21 лет.

Внешность: 166 см, хрупкая, тоненькая, бледная. Огромные выразительные зелёные глаза — главное оружие. Любит оверсайз-худи, прячет в них фигуру.

Характер: Гордая, упрямая сирота со стальным внутренним стержнем. Обладает цепким умом репортёра. Готова зубами грызть бетон за свою хрущёвку, ставшую для неё спасительной крепостью.

Цитата: «Эта квартира — всё, что у меня осталось. И я не отдам её человеку, который привык просто забирать чужое».

Назаров Руслан Игоревич, 37 года.

Внешность: 185 см, подтянутый, спокойный. Серые цепкие глаза. Предпочитает дорогой кэжуал или строгие костюмы без галстука.

Характер: Глава ГК «Авангард» (ЧОП + юридическая группа). Верный до мозга костей. Холодная логика, железные нервы и огромные ресурсы. Единственный, кто не предал Дамира.

Цитата: «Мы начинали вместе, Дам, и то, что они с тобой сделали — это наш общий счет. Мы добьемся правды, брат. Чего бы нам это ни стоило» .

Лесков Вадим Юрьевич, 36 год.

Внешность: 172 см, плотного телосложения. Бегающие хитрые глазки — главное, что выдаёт натуру.

Характер: Бывший лучший друг Дамира. Трус, завистник и подлец. Украл бизнес и женщину, но так и не смог стать тем, кем был Дамир. Живёт в постоянном параноидальном страхе.

Цитата: «У него ничего нет! Бумажка о выписке из колонии и пустые карманы! Почему вы все смотрите на меня так, будто я уже труп?!»

Лескова Эльвира Эдуардовна, 33 лет.

Внешность: 170 см, яркая блондинка с «сделанной» внешностью. Холодная кукольная красота и тяжёлый шлейф дорогого парфюма.

Характер: Расчётливая и меркантильная. Предала Дамира ради денег и статуса, но до сих пор тайно сравнивает Вадима со «Стальным», и сравнение всегда не в пользу мужа.

Цитата: «Я выбрала роскошь. Но каждую ночь мне снится его холодный взгляд. Он вернется».

Соколова Ксения Андреевна (Ксюша), 20 лет.

Внешность: Яркая, живая, с голубыми смешливыми глазами и рыжеватыми волосами.

Характер: Лучшая подруга Леры. Энергичная, дерзкая, готовая вписаться за Лерку в любой бой.

Цитата: «Лерка, если этот двухстворчатый шкаф посмеет тебя обидеть — мне плевать, сколько в нем метров! Я его на лоскутки вот этими самыми ноготками почикаю!»

Глава 1.

«Встреча двух личностей подобна

смешению двух химических веществ:

если есть хоть какая-то реакция,

меняются оба элемента»

— <i>Карл Густав Юнг</i>

Лера.

— Лерка, ну ты и ювелир! Еще пара миллиметров влево, и мы бы праздновали не новоселье, а твой перелом пальца!

Ксюша со смехом перехватила у меня из рук тяжелый строительный молоток и бросила его в открытый ящик. Тот отозвался глухим металлическим грохотом. Я устало выдохнула, вытирая локтем лоб, и сделала шаг назад.

Старая, потемневшая от времени картина в тяжёлой деревянной раме теперь висела ровно по центру в коридоре. Единственная стоящая вещь, оставшаяся от родителей. На фоне простеньких, едва просохших светлых обоев она смотрелась странно, как привет из прошлой, сытой и безопасной жизни. Но без нее здесь было совсем пусто.

— Зато висит, — я попыталась улыбнуться, хотя плечи ломило от усталости так, словно я весь день разгружала вагоны. — Пойдем на кухню. Силы официально на исходе.

Наша «банкетная зала» представляла собой зрелище одновременно комичное и грустное. Всего две недели назад я судорожно подписывала документы и забирала ключи в агентстве. Две недели абсолютного хаоса: переезд, коробки, попытки отмыть вековую грязь за прежними хозяевами. На полноценную мебель денег, естественно, не осталось. Все мои сбережения подчистую сожрали первый взнос по ипотеке, пошлины и бесконечные справки.

Поэтому сейчас в центре кухни вместо стола высилась огромная картонная коробка из-под холодильника, накрытая яркой одноразовой скатертью в цветочек. На ней сиротливо, но гордо ютилось наше «богатство»: пузатая миска с наструганным на скорую руку оливье, сковородка с горячей золотистой жареной картошкой и торт «Рыжик» из супермаркета за углом. Рядом скромно стояла бутылка самого дешевого полусладкого вина. На дорогое у меня просто не поднялась рука.

Ксюша с размаху усадила свою пятую точку на единственный уцелевший табурет, который я успела притащить со старой съемной квартиры. Мне же досталась перевернутая пластиковая банка из-под шпатлевки.

— Ну, за хозяйку! — Ксюша звонко чокнулась со мной пластиковым стаканчиком. — Лерка, ты просто танк. В хорошем смысле. Я до сих пор поверить не могу, что ты это сделала. Год назад, когда... ну, когда в горах эта лавина сошла... я думала, ты вообще не выкарабкаешься.

При упоминании родителей в груди привычно заболело. Прошел год, а легче не становилось, просто боль притупилась, превратившись в постоянный фоновый шум. Смерть мамы и папы в том проклятом туристическом походе перевернула всё. Своей квартиры у них никогда не было, всю жизнь мотались по съемным углам. После них остались только старенькая, полуживая машина, куча долгов, которые мне пришлось закрывать, и полная пустота.

Я осталась в двадцать лет одна. Без тыла. Без права на ошибку.

— У меня просто не было выбора, Ксюх, — я сделала глоток кислившего вина и потянулась за картошкой. — Либо пахать как проклятая на трёх работах и отдавать половину заработка за чужую аренду, либо рискнуть. Когда эта квартира всплыла на торгах Росимущества, арестованная за долги, я поняла — это мой единственный шанс. Мне Пётр Валерьевич из агентства по знакомству шепнул про этот аукцион. Я месяц жила как в тумане, караулила его под дверями, спала по три часа, собирая чёртовы справки, чтобы успеть подать документы. Да, квартира убитая в хлам. Зато цена была ниже себестоимости. И район нормальный: окна во двор, на детскую площадку, а не на свалку или промзону.

— Кредит, конечно, лютый, — Ксюша сочувственно вздохнула, отправляя в рот ложку салата. — Сколько тебе ещё?

— Лет десять, если не помру на этих трёх работах, — я невесело усмехнулась. — Но знаешь... когда я сегодня заперла замок изнутри, я впервые за год почувствовала, что могу дышать. Я дома. Это мои стены. Пусть облезлые, пусть ремонт продвигается со скрипом, и в углу торчит эта дурацкая стремянка... но никто меня отсюда не выгонит.

— Вот и умница. Хватить хоронить себя раньше времени, прорвемся, бляха-муха! — Ксюша решительно потянулась к торту. — Ты сильная, ты справишься. А ремонт — дело наживное. Через пару месяцев обои доклеишь, диван купим на распродаже, и будет вообще дворец...

Договорить она не успела.

Со стороны входной двери донёсся короткий, уверенный стук. Не громкий, не наглый, а казенный, механический. Так стучат люди, которые делают это по сто раз за день. Я нахмурилась, переводя взгляд на кухонные часы. Почти восемь вечера.

— Ты кого-то ждешь? — Ксюша замерла с пластиковым ножом над тортом.

— Нет. Доставку не заказывала, из ЖКХ вроде все проверки прошли... Может, соседи?

Я поднялась с банки, отряхнула домашние штаны и пошла в коридор. За дверью стоял парень в плотной синей штормовке с наплечным шевроном службы специальной доставки. На плече у него висел тяжелый кожаный планшет, а в руках он держал электронный терминал. Лицо у него было серое и абсолютно равнодушное. По нему сразу было видно: за день он обходит десятки таких подъездов.

— Лазарева Валерия Дмитриевна? — сухо спросил он, не глядя на меня.

— Да, это я.

— Вам заказное правительственное. Под расписку. Распишитесь, пожалуйста, и дату.

Он протянул мне терминал и стилус. Я вывела закорючку на стеклянном экране, всё еще не понимая, в чем дело. Парень забрал аппарат, протянул мне плотный конверт из грубой серой бумаги и, не прощаясь, заспешил вниз, гулко топая кроссовками по бетонным ступеням.

Я закрыла дверь. В прихожей, под тусклой лампочкой, разглядела штамп в верхнем левом углу. Буквы складывались в аббревиатуру, от которой по коже пробежал озноб: УФСИН России. ФКУ ИК-6.

— Кто там был? — Ксюша уже стояла в дверях кухни, вытягивая шею. Увидев казенный конверт в моих руках, она осеклась. — Лер... Это что, повестка?

— Не знаю, — голос прозвучал тихо.

Пальцы слегка дрожали, когда я надрывала плотный край бумаги. Внутри оказался один лист. Официальный бланк, шапка с гербом, синяя круглая печать внизу и сухой текст. Я начала читать про себя, но уже на третьей строчке буквы расплылись.

— Лерка, не молчи, ты меня пугаешь, — Ксюша подошла ближе и заглянула через мое плечо. Я с трудом заставила себя прочитать текст вслух, спотыкаясь на формулировках: — «Уведомление... Настоящим извещаем, что гражданин Стальной Дамир Абрамович... подлежит освобождению из мест лишения свободы 15 апреля текущего года в связи с окончанием срока заключения... Согласно учетным данным, данная жилая площадь по адресу... является единственным местом регистрации гражданина Стального Д. А., куда он имеет законное право вернуться для проживания после освобождения. Вам необходимо подтвердить актуальность данных, связавшись с инспектором или явившись в кабинет номер 4 до 10 апреля».

Конверт выскользнул из моих пальцев и мягко упал на линолеум.

— Пятнадцатое апреля... — прошептала я, оглядываясь на календарь на стене. — Ксюша, сегодня двадцатое марта. Меньше чем через месяц.

— Так, стоп! Тихо! — Ксюша перехватила мои руки и заглянула в глаза. — Без паники. Давай включим логику. Это какая-то ошибка. Ты купила квартиру абсолютно официально? На торгах! Все документы у тебя, выписка из ЕГРН чистая, ты там одна хозяйка, ну кроме залога банку. Откуда этот УФСИН вообще вылез? Наверное, у них там базы старые, не обновились!

— Да какая ошибка, Ксюх? Тут чёрным по белому написано, что он освобождается и едет сюда, по месту прописки! — в горле встал жесткий ком, не давая вздохнуть. — Видимо, его просто не выписали, пока он сидел. И теперь он возвращается. Сюда. Ко мне. Зэк. Стальной Дамир... А у меня один диван на всю квартиру! Мне куда его, валетом к себе подкладывать?!

— Твою мать... — Ксюша заглянула в пустую спаленку, где высился только тяжелый старый шкаф. — Ситуация — дрянь, подруга. Полная. Не имеют они права к тебе в частную собственность кого-то подселять!

Я вглядывалась в строчки уведомления, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но там были только сухие инициалы: Стальной Д. А. Ни фотографии, ни года рождения. От суматохи мне даже в голову не пришло посмотреть статью УК РФ, которая была вписана мелким шрифтом в бланк. Раз зэк — значит, уже опасно.

— Так, Лерка, прекрати трястись! — Ксюша забрала у меня листок и пробежалась по нему глазами. — Завтра с утра, прямо к открытию идёшь по этому адресу, в этот кабинет номер четыре. Садишься перед инспектором, выкладываешь документы на собственность и требуешь объяснений! Тебе нужна информация. Без неё мы ничего не решим.

Я молча кивала, глотала слёзы и смотрела на облезлые стены. В воздухе отчетливо пахло катастрофой. До пятнадцатого апреля оставалось меньше месяца, и этот невидимый, безликий, но уже пугающий Стальной Дамир начал выживать меня из моего собственного дома.

***

Маршрутка до филиала уголовно-исполнительной инспекции тащилась через утренние пробки, собирая все светофоры. Я сидела у окна, вжав локти в бока, и невидящим взглядом смотрела на грязный асфальт. На коленях лежала дешёвая синяя папка с выпиской из ЕГРН. Новенький замок-молния заедал, и я без конца его теребила, просто чтобы занять пальцы.

На нужной остановке я почти выскочила из душного салона. По указанному в уведомлении адресу стояло обшарпанное двухэтажное здание из серого кирпича с зарешеченными окнами первого этажа. На крыльце курили двое мужчин в камуфляжной форме.

Я толкнула тяжёлую деревянную дверь и сразу поморщилась от въедливого запаха дешёвой хлорки, смешанной с табачным дымом. Кабинет номер четыре обнаружился в самом конце тёмного коридора, прямо под мигающей люминесцентной лампой.

За столом, заваленным папками-скоросшивателями, сидела плотная женщина в форме с короткими крашеными волосами. На пластиковой табличке у неё на груди значилось: «Инспектор Овчинникова».

— Здравствуйте... Я по поводу уведомления, — я зашла, не зная, куда деть сумку, аккуратно примостилась на край жёсткого стула и подтолкнула к ней серый конверт. — Тут какая-то ошибка. Я меньше месяца назад купила эту квартиру на аукционе Росимущества. Я собственница, единственная.

Инспектор даже голову не повернула. Она придвинула к себе письмо, открыла базу на пузатом старом мониторе, защёлкала мышкой и тяжело, с присвистом, вздохнула.

— Ошибки нет, девушка, — её голос был плоским и усталым. — Всё законно.

— Да как законно-то?! — у меня внутри всё опустилось. — Я там живу одна. А ко мне подселяют чужого мужика, который только что из тюрьмы вышел!

— Послушайте меня внимательно, — Овчинникова наконец сняла очки, потёрла переносицу и посмотрела на меня, как на очередную дуру, пришедшую качать права. — Объясняю на пальцах. Судебные тяжбы по долгам и аресту имущества Стального тянулись несколько лет, пока Росимущество выставило квартиру на торги, пока снизило цену, вот вы её и купили. Но! На момент вынесения приговора эта площадь была его единственным жильем. По закону, осужденного снимают с регистрационного учета временно, на период отбывания наказания. А права на саму площадь он не теряет. Пятнадцатого апреля у него заканчивается срок. Идти ему некуда, он возвращается по адресу регистрации. Закон на его стороне.

— Но квартира теперь моя! — я подалась вперёд, чувствуя, как в ушах начинает противно и мелко звенеть. — Что мне делать?! Нам в одной комнате прикажете спать?!

Инспектор лишь равнодушно сгребла мои бумаги обратно в кучу и пододвинула ко мне.

— Это гражданско-правовой спор, девушка. Инспекция этим не занимается. Не нравится — нанимайте адвоката, судитесь, выписывайте его через суд. Но сразу скажу: судиться будете годами, это дохлый номер, только деньги потеряете. Мой вам совет — договаривайтесь. И вообще, не накручивайте себя раньше времени. Он не за убийство или расчленёнку сидел, живой останетесь.

Я смотрела на Овчинникову, а перед глазами всё плыло. Взгляд зачем-то намертво прилип к её блузке, где на уровне груди натянулась и вот-вот готова была лопнуть пуговица. Я тупо разглядывала эти натянутые нитки, лишь бы не думать о том, что она только что озвучила. Живой останусь. То есть мне нужно радоваться, что меня просто не прирежут в собственной постели.

— А за что тогда? — вырвалось у меня.

— Это к делу не относится, — отрезала она. — Информацию третьим лицам не разглашаем.

— Скажите хотя бы... — я шмыгнула носом и быстро вытерла щеку тыльной стороной ладони. — Сколько ему лет? И сколько он сидел?

Инспектор мазнула взглядом по монитору.

— Стальной Дамир Абрамович. Тридцать пять лет. Отсидел ровно пять, звонком выходит. Еще вопросы есть? У меня коридор полный, приёмное время идёт.

Я покачала головой, забрала папку и выскочила из кабинета. Тридцать пять лет. Пять лет в колонии. Этот мужчина придет и заберет половину моих законных метров.

На улицу я вышла в полной прострации. Слёзы текли сами по себе, размывая дешёвую тушь. Я шла к остановке и лихорадочно считала копейки. Тридцать пять лет... Он точно не ляжет на коврике в прихожей. Значит, нужен второй диван. Или хотя бы кровать. Или самый дешёвый матрас на пол в маленькую комнату, чтобы спастись, забаррикадироваться.

Я дрожащими пальцами набрала Ксюху. Она ответила сразу.

— Лер, ну что?! — выпалила подруга.

Я вкратце, всхлипывая, пересказала этот юридический ад.

— Тридцать пять лет... Пять лет отсидел... — эхом отозвалась Ксюша, и её задор мгновенно угас. — Господи, Лерка... Чёрт. Чёрт! Что же делать?

Ксюша и сама мыкалась по съемным углам, считая копейки от зарплаты до зарплаты. Помочь деньгами она не могла, у самой в кармане сигареты да проездной.

— Ладно, — она постаралась взять себя в руки. — Слушай, Лер. Не плачь. Наскребем мы на матрас. Займем, на Авито бесплатный найдем. Главное — не сдаваться. До пятнадцатого апреля ещё есть время. Мы что-нибудь придумаем, слышишь?

Я кивнула в трубку, хотя понимала: время неумолимо тает.

Просто сидеть и ждать кары небесной я не собиралась. Мой характер требовал действий. Вернувшись домой, я бросилась к ноутбуку. Пальцы летали по клавиатуре, пока я вбивала в строку поиска: «Стальной Дамир Абрамович». Воздуха в комнате резко перестало хватать, и я рванула на себя оконную створку, пока загружалась страница. Но интернет-выдача осталась глуха к моему отчаянию. Никаких подробностей, криминальных хроник или фотографий. Никаких старых новостей. Будто этого человека вообще никогда не существовало. Стальной Дамир был безликим призраком, который через три недели должен был обрести плоть в моем зале.

На следующий день я побежала по юристам. Обошла три бесплатные консультации, которые нашла по буклетам у метро. Все сказали одно и то же: снять его с учета можно только через суд и только после освобождения, а процесс затянется на годы. Мои финансовые иллюзии разбились о суровый ценник за ведение дела — сорок тысяч рублей. У меня в кошельке оставался свист ветра и триста рублей до аванса.

Последней каплей стал поход в строительный магазин за углом. Денег на нормальный замок не было, но я твердо решила хотя бы изолировать спальню. Выгребла мелочь из карманов и купила самый массивный железный шпингалет.

— От кого закрываться-то собралась, пигалица? — хмыкнул усатый продавец, выдавая сдачу. — Засов-то крепкий, но если дверь у тебя картонная, межкомнатная, то её одним плечом вынесут вместе с косяком. Менять всё надо, хозяйка.

Домой я возвращалась с тяжёлым железным бруском в кармане. Задвижка была хлипкой защитой против тридцатипятилетнего зэка, но это было единственное, что я могла себе позволить.

В конце марта мы с Ксюхой всё-таки привезли надувной матрас. Парень с Авито отдал его за пятьсот рублей, на которые Ксюша скинулась со мной последней соткой. Матрас оказался ядовито-синего цвета, с лёгким запахом резины. Мы надули его прямо в маленькой комнате. И там теперь вообще невозможно было повернуться: шкаф с треснувшим зеркалом занимал половину пространства, а остальное место у пола было погребено под синей резиновой тушей. На неё я постелила своё единственное чистое белье.

Прикручивая задвижку на дверь, я содрала кожу на пальцах, но металлическое ушко теперь плотно держало хлипкую межкомнатную дверь. Ксюха хотела остаться со мной в ночь перед часом Х, но её вызвали на ночную смену.

— Лерка, если этот упырь начнет ломать дверь, сразу ори в окно и жми кнопку быстрого набора на мне, я наряд на твой адрес вышлю, поняла? — напутствовала она меня, нервно куря на лестничной клетке перед уходом.

Я молча кивнула. Ксюша бросила бычок в консервную банку на подоконнике, крепко обняла меня на прощание и заспешила вниз по ступеням.

Захлопнув дверь, я повернула ключ на два оборота. Завтра, пятнадцатого апреля, Стальной Дамир Абрамович официально покинет стены исправительной колонии номер шесть. Поезд оттуда идет около суток. Значит, шестнадцатого он будет здесь. Или семнадцатого.

Я выключила свет, легла на поскрипывающий матрас и натянула одеяло до самого носа. Стены моей выстраданной квартиры больше не грели, они давили. И я заснула с чётким ощущением того, что едва начавшая восстанавливаться жизнь завтра будет окончательно разрушена.

— Лерка, ты жива? У тебя голос такой, будто ты всю ночь мешки с цементом грузила.

Ксюша позвонила рано утром шестнадцатого апреля, как раз когда я пыталась отодрать голову от подушки. Вернее, от резинового сгиба синего монстра.

— Хуже, Ксюх, — прохрипела я в трубку, садясь и чувствуя, как бедра упираются в жесткий, холодный паркет. — Я опять на полу. Этот китайский шедевр инженерной мысли сдувается ровно раз в два дня. Стабильно.

Каждые сорок восемь часов матрас тихо спускал воздух, превращаясь из упругого ложа в сморщенную синюю шкуру. Но ладно бы он просто сдувался. Самый ад начинался, когда я доставала ножной насос, чтобы вернуть его к жизни.

— Слушай, ты его заклеить пробовала? — сочувственно зевнула в трубку Ксюха, у которой на заднем плане шумел чайник.

— Чем? Скотчем? Не держит! Но ты представь картину: три часа ночи, я просыпаюсь от того, что бок отмерзает на полу. В темноте, чтобы не будить соседей, нащупываю этот дурацкий насос и начинаю на него наступать. И на всю квартиру поднимается такой ор... Насос при каждом нажиме выдает рулады, будто стадо писклявых резиновых уток одновременно наступило на хвост коту. Хор сумасшедших гномов! «Пвиииу-хлюп... псссс... квааау!». А когда матрас надувается больше чем наполовину, он начинает так надрывно, тяжело стонать, с придыханием, словно этот несчастный кусок резины тащит в гору груженый самосвал. Я каждый раз боюсь, что тихая бабушка снизу вызовет полицию за ночные оргии !

Ксюша на том конце провода покатилась со смеху.

— Ой, мамочки... Лерка, держись! Зато не скучно. Представь, если твой зэк приедет, а ты тут ночные концерты устраиваешь. Он решит, что у тебя в комнате кто-то страдает.

Мой смех мгновенно оборвался. Упоминание о Стальном подействовало как ушат ледяной воды. Писклявые утки в голове замолчали, оставив только душную, давящую тишину.

Шестнадцатое апреля. Поезд из колонии, по моим подсчётам, должен был прибыть на вокзал ближе к вечеру, но дышать нормально я не могла уже с утра.

Весь день прошёл как в тумане. Сначала была бесконечная лавина звонков в офисе у Петра Валерьевича: я бездумно улыбалась в трубку, сверяла базы, на автомате тараторила про квадратные метры, а сама то и дело косилась на экран мобильного. После обеда заперлась дома и попыталась отвлечься на копеечный заказ по переводу текстов. Строчки на английском плыли перед глазами, пальцы путались в клавиатуре, но я упрямо заставляла себя стучать по клавишам, просто чтобы не сойти с ума от тишины.

Часы безжалостно отсчитали семь вечера. Я отложила ноутбук, подошла к зеркалу на старом шкафу, которое шло косой трещиной через всю створку, и посмотрела на себя. Растянутые домашние штаны, старая полинявшая футболка, бледное лицо и тёмные тени под глазами от вечного недосыпа. Я выглядела испуганным подростком, который по ошибке залез в чужой дом и теперь ждёт хозяев.

Вдруг из прихожей раздался звук: короткий, отчётливый скрежет металла о металл. Кто-то снаружи уверенно вставлял ключ в мой замочный паз. Я замерла, боясь сделать вдох. Ключ повернулся один раз. Второй. Тяжелая металлическая дверь тихонько заскрипела, открываясь.

Он пришёл. Без стука, без предупреждения. Господи, как? Я же забирала ключи в агентстве, когда оформляла сделку! И тут до меня дошло. Ну конечно... Ключи-то мне отдали, а замок на двери остался прежним. Приставы просто опечатали квартиру, а у Дамира, который жил здесь до ареста, остался его собственный комплект. Я, идиотка, так радовалась покупке, что даже не подумала сменить личинку замка! И теперь этот человек шёл в свою бывшую квартиру, которая юридически принадлежала мне, но замок которой всё ещё подчинялся ему.

Из коридора донесся отчетливый шаг. Послышался глуховатый звук: на линолеум бросили что-то тяжёлое, похожее на плотно набитый брезентовый баул. И наступила тишина. Холодная, выжидающая, от которой воздух в квартире сразу стал густым.

Я стояла у самого прохода в зал, вжавшись лопатками в стену рядом с дверным косяком своей крошечной спаленки. Зал в этой планировке был смежным, и я оказалась как раз на этой границе: между большой комнатой с моим единственным диваном и тёмным проемом своей каморки со шкафом. Бежать было некуда. Я инстинктивно зажала рот ладонью, боясь сделать даже короткий вдох. В пустой квартире собственное дыхание казалось оглушительным.

Шаги возобновились: медленные, хозяйские. Он шел осматривать свои бывшие владения. Шаг. Ещё шаг. Вот он миновал ванную. Вот зашел на кухню, где вместо стола до сих пор высилась картонная коробка из-под холодильника. Я слышала, как он замер там, оценивая порядок и чистоту, которую я наводила здесь каждые выходные.

А потом шаги повернули в сторону комнат. Он шёл прямо к залу, туда, где стоял единственный старенький диван, накрытый моим пледом. И прямо там, на стыке коридора и зала, в широкой арке, его шаги оборвались. Он остановился на самом пороге.

В арке появилась мужская фигура. И первое, что я поняла — он совершенно не был похож ни на одного из тех людей, которых я представляла все эти недели.

Глава 2.

Дамир.

Ключ провернулся в скважине на удивление легко. Ждал, что старый «Эльбор» давно закис, но механизм послушно щёлкнул дважды.

Я толкнул тяжелую металлическую дверь корпусом, зашёл в прихожую и сбросил с плеча набитый брезентовый баул. Тот глухо шмякнулся на линолеум.

Я стоял в темноте коридора и просто привыкал к тишине. После пяти лет за решеткой, без лая вертухаев, без вечного шмона и грохота железных шконок, эта тишина казалась неестественной. Я был уверен, что зайду в заброшенный склеп, заросший паутиной и вековой пылью, где из углов будет пахнуть сыростью и гнилью. Специально приготовился к тому, что придется полдня разгребать завалы, чтобы просто было где упасть на ночь.

Но в нос с порога ударил совсем другой запах. Пахло лимонной бытовой химией и... свежезаваренным чаем.

Я нахмурился и щёлкнул выключателем на стене. Зажглась тусклая лампочка.

И первое, обо что я споткнулся взглядом — стена коридора. Обои новые, светлые, наклеенные наспех и косо, а прямо по центру красуется старая, потемневшая картина в тяжёлой деревянной раме, которой тут отродясь не было.

Пять лет. Пять грёбаных лет. И первое, что я увидел на свободе — чужие шмотки и чужую жизнь в собственной квартире.

— Что за херня?.. — хрипло выдохнул я. Собственный голос после долгого молчания показался чужим.

Медленно перевёл взгляд дальше. Чистый пол. Чужая обувь. На вешалке висела лёгкая женская куртка. Кто-то здесь не просто переночевал — обжился. В груди неприятно потяжелело. Только теперь картинка начала складываться. Пока я мотал срок, приставы всё-таки дожали квартиру. Значит, успели выставить её на торги. А про моё право проживания, как всегда, предпочли не вспоминать.

Я неспешно двинулся вглубь квартиры, не снимая обуви. Неумение системы работать нормально злило. В колонии мне просто ткнули пальцем в предписание: следовать к месту постоянной регистрации. О том, что дома меня ждёт такой сюрприз, эти крысы в погонах даже не заикнулись. Вручили бумаги и выставили за ворота.

Мы с бабкой жили здесь еще с девяностых. Когда оформляли приватизацию, я отказался от своей доли в её пользу. Тогда казалось — нахрена мне эти квадратные метры, когда в карманах шелестело и бизнес пёр. А по закону человек, написавший отказ, получает пожизненное право проживания. Хату можно арестовывать за долги, выставлять на торги, продавать хоть десять раз, но выкинуть меня отсюда невозможно. Моё право — это вечное, неснимаемое обременение.

Я заглянул на кухню. Старый перекошенный гарнитур был отмыт до блеска, а древняя «Бирюса» утробно и мирно урчала в углу. Вместо нормального стола посреди кухни высилась картонная коробка из-под холодильника, прикрытая чистой скатертью. На ней стояла одна розовая кружка, лежала раскрытая общая тетрадь в клеточку и пара ручек. Какая-то пигалица свила здесь гнездо, пока я жрал лагерную баланду.

Ситуация дерьмо, но в голове мгновенно включился привычный расчет. Хату заняли. Закон сейчас против нас обоих, бодаться через суды — пустая трата времени. Значит, придется эту сожительницу отсюда выживать. Создать ей правильные, невыносимые условия, и сама ключи оставит. По-хорошему в таких раскладах никто не договаривается.

Я развернулся и сделал шаг в сторону зала. И вот тут я увидел её.

Она даже не пыталась убежать. Стояла прямо на границе комнат, вжавшись лопатками в стену рядом с дверным косяком крошечной спальни. Совсем мелкая девчонка, лет двадцать на вид. Худенькая, бледная, в растянутых домашних штанах и серой футболке. Она вся сжалась и смотрела на меня огромными глазами. Губы подрагивали, но она молчала, застыв на месте. Насмерть перепугана. Она явно знала, кто я такой, ей точно слили, что сюда возвращается прежний жилец. Знала и ждала, судя по тому, как вросла в стену. Похоже, сюрпризом этот расклад оказался только для меня самого.

Несколько секунд мы просто разглядывали друг друга. Она не орала, не звала на помощь, просто застыла и ждала моей первой реакции.

Я оглядел её сверху вниз от растрепанных волос до босых ног. Играть в лагерного авторитета я не собирался, но нагнать жути сейчас было самым верным тактическим ходом. Чтобы сразу поняла, куда попала, и сама побежала паковать шмотки.

Я криво усмехнулся и шагнул вперед, намеренно нарушая её личные границы.

— Ого... — протянул я, хрипло, вполголоса, глядя прямо в её побелевшее лицо. — Вот это сервис. Только с поезда, а меня дома уже девочка ждет. Ты из какого агентства, милая? Чистая хоть? Справка есть?

Девчонка от моих слов дернулась. Она ещё сильнее вжалась в стену, кажется, пытаясь сквозь нее провалиться, а в глазах встал такой панический страх, что мне на секунду показалось, будто она сейчас рухнет прямо к моим ногам.

***

Лера.

Шаги затихли у самого прохода в зал. Спазм сжал грудную клетку, дышать стало нечем. Я стояла, вжавшись спиной в стену возле косяка маленькой спальни, и судорожно куталась в старую кофту, пытаясь уменьшиться, исчезнуть.

Три недели паники и ожидания вели именно к этой минуте. Я знала, что он придет, прокручивала этот момент в голове сотни раз, но оказаться лицом к лицу с реальностью было в сто раз страшнее. Каждая секунда тишины из коридора буквально выжирала меня изнутри.

А потом он сделал шаг из кухни и вырос на пороге зала.

Расстояние между нами сократилось до длины одной проходной комнаты, но дышать всё равно стало нечем. Крупный, широкие плечи в чёрной куртке перекрыли проём. Из своего места я видела только его жёсткое лицо и холодный, неподвижный взгляд. От него даже через комнату веяло чужим, вокзальным холодом и опасностью.

Несколько секунд он просто оценивал меня, сканируя сверху вниз. А потом криво, неприязненно усмехнулся. Он двинулся через зал прямо ко мне. Остановился в упор, так близко, что его ботинки едва не задевали мои босые пальцы. Я инстинктивно ещё сильнее вжалась спиной в стену, до боли сводя лопатки, а он просто навис сверху, подавляя своими размерами.

— Ого... — протянул он хрипло, заглядывая мне прямо в глаза. — Вот это сервис. Только с поезда, а меня дома уже девочка ждет. Ты из какого агентства, милая? Чистая хоть? Справка есть?

От этих фраз внутри всё просто онемело. До меня с абсолютной ясностью дошло: если он сейчас захочет что-то со мной сделать — я не спасусь. Никак. Нас двое в запертой хрущёвке. Защитить меня некому. Один удар его кулака, и меня просто закопают.

Паника требовала закричать или забиться в истерике, но страх парализовал голосовые связки. Зато мгновенно включился инстинкт выживания. Реветь нельзя. Качать права про собственность перед этим амбалом сейчас абсолютно бессмысленно и даже опасно. Нужно стать для него максимально неинтересной, жалкой и безопасной.

С трудом разомкнула сухие, дрожащие губы. Голос едва сипел, срываясь на шёпот, но внутри всё заставило сделать его серым, безликим и покорным.

— Я не из агентства, — судорожно сглотнула, не поднимая глаз выше его подбородка, чтобы не встретиться с ним взглядом. — Я сирота. Родители погибли. Квартиру купила с торгов, правда не знала, что вы тут прописаны. Я просто живу здесь. Работаю на трёх работах, меня почти не бывает дома. Я вам мешать не буду, честное слово. Хотите, чаю налью? Вы же с поезда, у меня на кухне чай горячий есть. Заваренный.

Я лепетала этот бред, чувствуя, как по коже бежит озноб. Я предлагала ему чай, как дикарю бусы, лишь бы он отвлёкся и не делал следующий шаг, который навсегда сломает мою жизнь.

Дамир не шевелился. Он продолжал стоять вплотную, и я кожей чувствовала, как от его куртки пахнет тяжёлым дорожным духом, дешёвым табаком и холодом. Моё признание про сироту, торги и три работы он выслушал молча. Взгляд его тёмных глаз стал совсем плотным. Он молчал слишком долго. Только смотрел. Будто примерял мои слова к чему-то известному одному ему.

Стоило заикнуться про чай, как он издал короткий, сухой смешок. Звук получился страшным, как хруст сухой ветки под сапогом.

— Чай? — переспросил он, и его взгляд снова прошёлся по мне, задерживаясь на воротнике моей футболки и на руках, которыми я её сжимала. — Ну налей. Посмотрим, что ты там заварила, хозяйка.

Он наконец отступил на полшага. Кажется решил, что я уже достаточно напугана. Я не сразу поняла, что могу двигаться. Ноги будто забыли, как это делается. Лишь спустя несколько мучительно долгих секунд судорожно вдохнула полной грудью. Воздух всё ещё застревал где-то под рёбрами.

Он не ушёл. Просто перестал нависать надо мной, оставив ровно столько пространства, чтобы я могла пройти мимо него. И всё равно чувствовалось, что каждый мой шаг остаётся у него под контролем.

Дамир развернулся и неспешным шагом направился на кухню. Послышался скрип единственной табуретки. Он сел, и вся квартира сразу будто уменьшилась в размерах. Его присутствие заполнило всё свободное пространство.

Я побрела следом, чувствуя, как плохо слушаются ноги. Руки дрожали так, что когда я потянулась к старенькому чайнику, крышка громко звякнула.

— Ты это... пальцы-то побереги, — раздался сзади его ровный, хриплый голос. — А то кипятком себя обваришь, кто мне квартиру в порядок приводить будет?

Дамир сидел, не глядя в мою сторону. Он развалился на табуретке, закинув ногу на колено, и тяжелым взглядом оглядывал чистую, выскобленную мной кухню. Зацепился за обрезанную картонную коробку, за розовую кружку.

— Значит, на торгах хату взяла? — протянул он с насмешкой. — По дешевке захотелось обзавестись метрами? Риелторы, небось, пели, какая сделка выгодная? Про «сюрприз» в моем лице, я так понимаю, они скромно промолчали.

— Никто не знал... — едва слышно выдавила я, наливая чай.

Нашла самую большую кружку, без рисунков, стараясь хоть как-то угодить.

— И в инспекции сказали, что... что всё законно. Что вы имеете право тут находиться.

Я повернулась и, стараясь не смотреть ему в глаза, аккуратно двинула по скатерти кружку с дымящимся чаем, выставила из холодильника остатки хлеба и сыра. Больше у меня ничего не было. До аванса оставались считанные дни. Это была моя последняя еда, но сейчас я готова была отдать всё, лишь бы задобрить этого человека.

Дамир посмотрел на сиротливые куски, потом на кружку. К еде не прикоснулся. Он взял чай, сделал большой глоток и снова поставил кружку на коробку.

— Законно, — повторил он с глухим смешком. — У нас в стране вообще всё «очень законно». Приставы счета выпотрошили, хату под ноль списали за долги. А то, что я от приватизации отказался и у меня здесь пожизненное право пользования им плевать. Продали и концы в воду. Деньги поделили, а нам теперь с тобой тут вальс танцевать?

Он резко подался вперед, положив руки на картон. Коробка под его весом прогнулась. Лицо Дамира оказалось слишком близко, и я снова увидела эту жесткую усмешку.

— И чё делать будем, сирота? — вкрадчиво спросил он, сузив глаза. — Квартира маленькая. В зале один диван стоит, ты его, смотрю, пледиком своим накрыла. В спаленке у тебя шкаф и синяя резина на полу. Один диван и один матрас. Чё получается? Ты решила, что я после зоны на полу кости мыкать буду, пока ты на моем велюре прохлаждаешься?

Оцепенение сковало грудь. Намек был прозрачным. Дамир давил. Давил осознанно, технично, проверяя, где у меня предел прочности, чтобы я просто сломалась и сбежала отсюда сама, бросив квартиру.

— Я... я на матрасе сплю, — выдохнула, заикаясь, из последних сил сдерживая слезы. — В маленькой комнате. Диван ваш... я не претендую. Забирайте. Я мешать не буду, уходить буду рано...

— Да мне насрать, во сколько ты уходишь, — резко оборвал он, и вся его напускная веселость мгновенно испарилась, обнажив злость. — Ты мне здесь не нужна, поняла? Ни твои шмотки, ни твои розовые кружки, ни твои обои косячные. Ты купила эту хату, да? Ну, поздравляю. Только вот прописан здесь я. Пожизненно. И жить я буду здесь один. Так что соображай, милая, как ты отсюда свалишь. Кредит твой — твои проблемы. Судись с кем хочешь: с приставами, с банком, хоть с господом богом. А пока...

Он поднялся с табуретки, разом став огромной черной горой.

— Пока я пойду займу диван. С поезда устал. А ты сиди тихо в своей норе и чтобы я тебя не слышал. Хрюкнет твой матрас ночью — выкину вместе с тобой в окно. Поняла меня?

Я не смогла ничего ответить, только часто закивала. Дамир развернулся, подхватил в коридоре свой тяжелый баул и ушёл в зал. Через секунду оттуда донесся тяжелый скрип пружин. Он лег.

Я застыла у кухонной раковины, судорожно втягивая воздух. Ноги плохо слушались, но я заставила себя двигаться. На цыпочках, боясь издать лишний шорох, прокралась по залу. Дамир лежал на диване, закинув руки за голову, уставившись в потолок. Я скользнула в свою спальню. Тихонько прикрыла дверь, навалилась всем телом на хлипкое полотно и с глухим стуком вогнала железный засов в пазы. Металл противно лязгнул в тишине. Только бы он не услышал этот звук.

Я буквально рухнула на синюю резиновую тушу. Она тут же отозвалась коротким свистом, словно сочувствуя моему положению. Я зажала рот ладонью, свернулась калачиком и беззвучно зарыдала.

Первый раунд я проиграла подчистую. Он забрал зал, он забрал диван, он растоптал меня. И впереди была первая, самая страшная ночь под одной крышей со Стальным Дамиром.

***

Дамир.

Я лежал на велюровом диване, закинув руки за голову, и разглядывал потолок с уродливым желтым пятном у люстры. Из комнатушки донесся металлический лязг. Засов. Заперлась. Я усмехнулся уголком губ. Боится так, будто я сейчас дверь с петель сниму.

С поезда ломило спину, но расслабиться не получалось. Тело оставалось натянутым, а уши ловили каждый шорох в этой хрущёвке. Из маленькой комнаты, доносились едва слышные, прерывистые всхлипы. Пигалица плакала. Почти беззвучно, видимо, уткнувшись носом в свой резиновый матрас.

— Сирота, три работы, родители погибли... — негромко повторил я себе под нос, и губы сжались. — Полный комплект. Осталось только про больного котенка рассказать.

Пять лет в колонии отучили верить людям на слово. Там у каждого второго «несчастный случай», «подстава» и «больная мама». На воле сказочников тоже хватало. Девка явно давила на жалость, надеясь, что я растрогаюсь от её слез, заберу свой баул и добровольно уйду на вокзал.

Щас, разбежался.

Я вспомнил, как она тряслась у стены. Выглядело убедительно, но в голове уже крутились другие варианты. Квартира ушла с торгов за копейки. Это факт. Откуда у двадцатилетней сопливой девчонки вообще взялись деньги на первый взнос и кредит? Сама накопила на трех работах? Сказки. Куда вероятнее, что за её спиной стоит какой-нибудь ушлый хахаль — риелтор, мелкий бандит или чинуша, который прокрутил схему, зная про косяк с приватизацией, и просто выставил девку вперед как живой щит. Мол, отказать молодой сиротке у суда рука не поднимется, а там, глядишь, и зэка как-нибудь выселят.

Врёт. Все они врут. Если этот её таинственный покровитель думает, что я испугаюсь слёз его малолетки, он сильно просчитался.

Мне нужно, чтобы она ушла. И ушла как можно быстрее. Торчать вдвоем на этих несчастных метрах опасно. Мне сейчас нужно понять, кто ещё жив, кто ещё работает и что осталось от старых дел. За пять лет многое могли подчистить. Особенно если у кого-то были деньги и связи. А тут под боком свидетель, который в любой момент накатает заяву участковому, что освобожденный Стальной на неё криво посмотрел. Одно её слово, и я улечу обратно за нарушение надзора.

Значит, план простой: выжить сожительницу технично, без криминала. Создать ей такие условия, чтобы она сама побежала к своему хахалю или в банк умолять забрать эту квартиру обратно.

Я повернул голову разглядывая зал. На полу у стены ровными стопками стояли её книги. На подоконнике какая-то девчачья мазилка в тюбике. На диване её чистый пахнущий стиральным порошком плед. Этот запах домашней сытой жизни раздражал, и не вязался с тем что сидело у меня внутри.

Я резко поднялся, подошел к баулу, расстегнул молнию и вывалил его содержимое прямо на велюровую обивку, скомкав её плед. Наружу посыпалось моё нехитрое лагерное имущество: пара сменных футболок, застиранное полотенце, блок дешевых сигарет, алюминиевая кружка и тяжелые черные четки. Быстро навел свой порядок. Пусть привыкает.

Пройдя на кухню, я открыл холодильник. Тот самый хлеб, сыр, что она мне выставила. И всё — шаром покати. На полке в полупустой пачке белел кефир, рядом доживала свой век луковица.

«Или реально нищая, или маскируется под святую», — подумал, доставая сигарету.

Я закурил у открытого окна кухни, пуская дым в сырой апрельский воздух. Долго сидеть в этой норе я не собирался. Завтра с утра нужно наведаться к паре старых знакомых, узнать, кто из моей прошлой жизни ещё дышит и у кого остались мои деньги. Деньги решают всё.

Затушил сигарету о подоконник, закрыл окно и вернулся в зал. Сбросил ботинки, лег прямо в джинсах на диван и уставился в темноту. День выдался тяжёлым, навалилась усталость, но сон не шёл. Я привык спать на жестких нарах под хрип сокамерников, а тут слишком тихо.

Только из каморки доносилось прерывистое девичье сопение. Девка затихла. Забилась в свой угол и не отсвечивала. Ну и правильно, целее будет.

Где-то среди ночи, когда я уже провалился в рваную, чуткую дремоту, со стороны каморки началось шевеление. Девка до этого лежала тише воды, ниже травы, а тут вдруг заворочалась. Сначала донесся тихий, шуршащий звук, будто она завозилась в темноте, сползая со своей лёжки, и глухо заскреблась по паркету. Наступила тишина. А потом раздался странный, очень аккуратный, затяжной свист.

Я открыл глаза, уставившись в потолок. В лагере на любой чужой ночной звук реагируешь сразу, а тут стало понятно: сирота дождалась, пока я, по ее мнению, крепко засну, и решила втихаря провернуть свою резиново-насосную махинацию. Видимо, её матрас за пару часов тихо подсел, и спать на жестком полу девке не улыбалось.

Свист повторился ещё тише, медленнее. Она давила на эту чертову «лягушку» буквально по миллиметру, надеясь обмануть мой слух. А потом её матрас всё-таки выдал свою китайскую сущность. То ли она нажала чуть сильнее, то ли клапан залип, но на всю квартиру раздался резкий, фальшивый скрип, перешедший в громкий хлюпающий звук.

Всё мгновенно оборвалось. Наступила гробовая тишина, от которой, я буквально кожей почувствовал, она там, за шкафом, покрылась холодным потом. Сидит, небось, сжала этот несчастный пластиковый насос в руках, зажмурилась и ждёт, что я сейчас подорвусь с дивана и пойду исполнять свое вечернее обещание выкинуть её в окно вместе со всеми пожитками.

Больше ни одного звука или шороха из комнаты не донеслось. Затаилась, как мышь под веником. Готова была всю ночь на полу замерзать, лишь бы злой зэк не пришел устраивать разбор полетов.

— Твою мать... — я тихо выругался в темноту, потер переносицу и перевернулся на другой бок.

Ну и маразм. Лежу и вслушиваюсь в ночные стоны резинового матраса. Ладно, сирота, сиди там, дыши через раз. На одну ночь я сделаю вид, что глухой и ничего не слышал. Но завтра этот цирк из моей квартиры точно исчезнет. Желательно вместе со сожительницей.

Глава 3.

Дамир.

Утром в среду я проснулся ровно в шесть утра. Без звонков и криков дежурного. Внутренние часы за пять лет лагеря настроились намертво.

За окном едва брезжил серый, унылый апрельский рассвет. В квартире стоял собачий холод, из кухонной форточки прилично натянуло сыростью. Я сел на диване, хрустнул затекшей шеей и опустил ноги на пол. Плед девчонки, который я вчера бесцеремонно скомкал, так и валялся в ногах.

Из спаленки — ни звука. Я поднялся и босиком, по-медвежьи, двинулся на кухню. Дико хотелось курить и нормального крепкого чая, чтобы продрать глаза.

Но стоило сделать шаг в коридор, как из каморки послышался судорожный вздох. Сирота не спала. По ходу, она вообще всю ночь караулила, боясь закрыть глаза. Наверное, сидела на своей сдутой резине, завернувшись во все шмотки, какие у нее были, и ждала, когда страшный зэк двинется на выход.

Я зашел на кухню, поставил чайник на плиту и чиркнул спичкой. Пока синее пламя облизывало дно старого алюминиевого чайника, я уставился на картонную коробку. Розовая кружка, тетрадка в клеточку... Весь этот девчачий быт на моих метрах по-прежнему вызывал глухое раздражение. Надо было решать вопрос, и решать быстро.

Из коридора донеслись робкие, едва слышные шаги. Я нахмурился: девчонка решила свалить, пока я занят? Я вышел из кухни. Прислонился спиной к косяку, скрестив руки на груди.

Она явно рассчитывала как можно быстрее проскочить к двери и не задерживаться рядом со мной ни на секунду. Но, увидев, что я стою, замерла, испуганно втянув голову в плечи.

Вид у неё был краше в гроб кладут: под глазами темнели круги от недосыпа, нос посинел от холода, лицо бледное, а губы искусаны. Наслоила на себя шмоток: поверх вчерашней футболки натянула плотную домашнюю кофту, сверху дутую куртку, явно пытаясь не околеть ночью на полу. В руках мертвой хваткой сжимала дешёвую потертую сумочку, будто та могла её защитить.

— Д-доброе утро... — еле слышно выдавила она, и её зубы мелко застучали то ли от холода, то ли от дикого страха.

Я оглядел её с ног до головы. Жалости я к ней не испытывал. На зоне сопли быстро высыхают, но смотреть, как девка ловит колотун в собственной квартире, было паршиво.

— Утро, — хрипло отозвался я, не меняя позы. — Живая, значит. А твой резиновый матрас, я гляжу, проверку не прошёл.

Она густо покраснела, а потом сразу побледнела ещё сильнее, вспомнив свой ночной косяк. Пальцы сильнее стянули ремешок сумки.

— Извините... я... я больше не буду. Я на работу. Уже ухожу, — выпалила она, подбираясь боком к замку, готовая дать дёру при первом удобном случае. — Я вернусь поздно. Очень поздно. Меня не будет слышно, обещаю...

— Стоять, — коротко бросил я. Всего одно слово, сказанное негромко, но с той самой интонацией, от которой люди ломают шаг.

Девка застыла как вкопанная, даже дышать перестала. Её испуганные глаза округлились, уставившись на меня в ожидании худшего.

Чайник на плите за спиной глухо забурлил, пуская густой пар. Я отвернулся, крутанул вентиль газа и плеснул кипятка в алюминиевую кружку, куда сыпанул заварки из пачки. Пусть настаивается. Потом снова повернулся к ней. Надо было обозначить правила прямо сейчас, до того, как я уйду в город искать концы старых дел.

Значит так, сирота, — я сделал шаг вперед, и она инстинктивно влипла в наличник. — Повторять не буду, запоминай с первого раза. Я сейчас ухожу. Вернусь к вечеру. Чтобы к моему приходу этой резиновой дряни в спальне не было. Если я еще раз ночью услышу этот хлюпающий пластик — выкину в окно. А где и на чем ты будешь спать вообще не мои проблемы. Это первое.

Она часто-часто закивала, соглашаясь на любые условия.

— Второе, — я подошёл ближе, разглядывая её посиневший нос. — Хату я тебе не оставлю. Метры мои, и я здесь обоснуюсь всерьез. Так что мой тебе совет: пока бегаешь по своим работам, загляни в банк или к юристам. Пусть возвращают деньги за эту сделку. Совместного быта у нас не выйдет. Я человек сложный, привычки у меня специфические. Жизнь я тебе устрою весёлую , сама сбежишь через неделю. Поняла меня?

— П-поняла... — прошелестела она, едва не плача.

— Ну раз поняла — свободна. Шагай на свою работу.

Девчонка не заставила себя ждать. Рванула к выходу, загремела замком, а через секунду грохнула тяжелая металлическая дверь. В прихожей наконец-то стало тихо.

Я допил чифир, но ещё какое-то время стоял у открытого окна кухни, пуская дым в сырой апрельский воздух. Окурок привычно раздавил о подоконник и медленно прошёл по квартире.

За пять лет здесь всё переиначили: чужие светлые обои, даже линолеум, кажется, перестелили.

Я остановился возле прохода в комнатку и задержался взглядом на громоздком шкафу у стены. Именно там. Я сам двигал его на нужное место. Судя по едва заметным следам на паркете, девка во время своего косметического ремонта так и не смогла его сдвинуть. Значит, всё ещё было на месте. Отцовский тайник. Единственная вещь в этой квартире, которая действительно стоила денег.

Я прикинул расстояние на глаз. Чтобы найти его, нужно точно знать, какую половицу вскрывать. Теперь пора было заняться главным — выйти и узнать, у кого из моих бывших знакомых завалялись мои деньги. Деньги решают всё. А раз тайник цел, я всё еще не проиграл.

***

Лера.

Холодный утренний воздух ударил в лицо, едва я выскочила из подъезда, но даже он не помог продышаться. В горле чувствовался болезненный спазм. Я бежала через двор, не разбирая дороги, пока не налетела бедром на ветки старого карагача. Ткань куртки с треском натянулась, в колено ударила тупая боль. Только это меня и затормозило. Я схватилась за ржавую перекладину детских качелей, и из меня наконец вырвалось всё, что копилось с ночи.

Слёзы хлынули сплошным потоком, горячие, злые, пахнущие тем самым дешёвым лимонным мылом, которым я вчера вечером отмывала кафель в ванной. В его ванной. В квартире, за которую я каждый месяц перечисляю банку половину своих грошей.

«Чистая хоть? Не заразишь меня ничем?»

Его хриплый, прокуренный голос до сих пор стоял в ушах. Меня всю колотило так, что зубы бились друг о друга с противным сухим стуком. Этот человек... он ведь даже пальцем меня не тронул, просто стоял рядом, огромный, устрашающий, а у меня в груди до сих пор всё было стянуто ледяным жгутом.

Я понимала: жаловаться некому. В полицию? Что я им скажу? «Пришел прописанный жилец и занял диван»? Участковый посмотрит на его штамп в паспорте и вежливо пошлет в гражданский суд. К инспекторам по надзору? Так они сами прикрепили его к этому адресу. Для системы всё сходилось, а то, что посреди этого порядка застряла я, никого не волновало.

Я сирота. Это слово всегда казалось мне просто штампом из документов, но сегодня оно обрело физический вес. У меня нет тыла. Нет отца, который приехал бы и выставил этого зэка за дверь. Нет матери, к которой можно прибежать, зарыться лицом в халат и отсидеться. Я одна. Совершенно. Стою посреди холодного двора, а в кармане куртки лежит телефон, на котором высвечивается баланс: двести рублей до следующей пятницы.

Идти некуда. На самую паршивую комнату на окраине нужны деньги, которых нет. Позвонить Ксюхе? Она сама снимает угол в двушке с тремя девчонками, там на полу приткнуться негде. Да и Ксюха сейчас на сутках в больнице, у неё у самой жизнь — вечный бой.

«Чтобы к моему приходу этой резиновой дряни в спальне не было...

В ушах до сих пор стоял его голос. Купить раскладушку? Самая бросовая в строительном стоит тысячи три. У меня их нет. Просто нет. Если я потрачу последние копейки, мне до конца недели придётся жрать обойный клей, который остался в прихожей.

Значит, матрас он выкинет в окно. Сделает и глазом не моргнёт, я видела его лицо. Ему плевать на слёзы, на три работы и на то, что я вообще существую. Для него я просто сорняк на его метрах, который нужно выкорчевать.

Я вытерла лицо рукавом. Паника отпускала, оставляя внутри тупую, серую исполнительность. Мозг, спасаясь, переключился на примитивный бытовой расчёт. Раз матрас нельзя, значит, я его сдую и спрячу в шкаф. Буду спать на полу. Просто на досках.

Накидаю зимние вещи. У меня есть старое мамино пальто, которое я вожу с собой как память, есть пуховик, пара свитеров. Куртка Ксюхина, которую она мне отдала для ремонта. Если всё это расстелить слоями на паркете, получится какая-никакая подстилка. Главное — понизу тянет. Из подпола сифонит жутко, дом старый. Нужно как можно больше тряпок, чтобы не застудить почки.

От этой мысли к горлу подкатила тошнота. Я представила, как буду лежать в темноте прямо на полу, слушать, как в зале дышит этот страшный человек, и бояться даже повернуться на другой бок, чтобы случайно не зашуршать куртками.

Но это был единственный способ выжить и не оказаться на улице. Заначки не осталось: все свободные деньги уходили на закрытие платежей, а за фриланс — переводы технической документации, которые я ковыряла по ночам, агентство должно было выплатить только через полторы недели. На выходных нужно сдать ещё три текста на заказ для строительного сайта, но до этих выходных надо было как-то дожить. И как-то спать.

Я посмотрела на часы на телефоне — без двадцати семь. Нужно было ехать на первую, основную работу. День в риелторском агентстве обещал быть тяжелым: мне нужно было сидеть на холодных звонках, улыбаться клиентам, предлагать им уютные квартиры и оформлять чужие сделки, пока моя собственная жизнь летела в пропасть.

Самое паршивое во всей этой истории было то, что я сама работала в недвижимости. Я знала этот рынок изнутри. Знала, как юристы проверяют объекты, как оформляются выписки из ЕГРН. И всё равно умудрилась так страшно, так фатально влипнуть. Поверила человеку, который называл себя профессионалом. Купила квартиру мечты, а получила капкан с пожизненно прописанным зэком.

Унизительный план с обустройством ночлега на полу начал обретать другие, более «офисные» очертания. На работе, в подсобке агентства «Мегаполис-Групп», где хранился старый реквизит для показов квартир, уже несколько месяцев стоял огромный пыльный тюк. Туда свалили вещи, которые когда-то использовали для подготовки объектов к продаже, а потом заменили новыми. Кажется, внутри были какие-то покрывала и огромный старый шерстяной плед в клетку.

Обычно этот хлам рано или поздно отправляли на помойку. Если я тихонько, пока шеф не видит, заберу тот плед и пару старых рекламных баннеров из плотного винила, чтобы постелить их на паркет и отсечь сквозняк, никто даже не заметит. Да, всё это пыльное, пропахшее складом. Но лучше спать на старом пледе, чем застудить почки на голом полу в апреле.

Я заставила себя подняться, поправила сумку и быстрым шагом двинулась в сторону остановки. Нужно выдержать этот день.

Телефон ожил и яростно завибрировал на рабочем столе прямо посреди обеденного перерыва, когда в офисе стало относительно тихо. Большинство сотрудников ушли на перекур или в столовую, а я сидела, уставившись в монитор на открытую базу квартир, и тупо размазывала ложкой по пластиковому контейнеру остывшую гречку. Аппетита не было вообще.

На экране высветилось: «Ксюха».

Я схватила трубку, оглянулась по сторонам и, прижав телефон к уху, почти побежала в дальний угол офиса, туда, где за высокими архивными шкафами стоял нерабочий кулер.

— Да, Ксюш... — мой голос сорвался на сиплый шепот.

— Лерка! Ну чё там?! — Ксюха затараторила в трубку так громко, что мне пришлось убавить звук, чтобы её сочный, прокуренный альт не разнесся по всему кабинету. Сквозь динамик донеслось звяканье посуды, судя по всему, она только что сдала смену в больнице и наконец-то добралась до чая. — Приехал? Ты как там вообще, не родила от страха? Алло, Лер, ты чего молчишь?

От её нормального, живого голоса у меня внутри будто плотину прорвало. Слёзы, которые я всю утреннюю планерку честно давила в себе, снова подступили к горлу. Я зажала рот ладонью, шумно втянув воздух сквозь пальцы.

— Ксюх... он... он пришёл, — выдавила я, чувствуя, как прыгает подбородок. — Поздно вечером... Ключом дверь открыл.

— Так, стоп, — тон Ксюхи мгновенно изменился. Весь её весёлый запал испарился, включился режим дежурного медика. — Лерка, не реви. Слышишь меня? Говори нормально. Он тебя тронул? Сделал что-то?

— Нет, пальцем не тронул, — я быстро вытерла щеку ладонью, оглядываясь на дверь шефа. — Но он... Ксюш, он огромный. От одного вида мороз по коже. Из-под ворота его футболки видна синяя зоновская наколка. Он на меня так посмотрел, подошел вплотную, у меня дыхание перехватило. И фразочки эти его... лагерные. Спросил, из какого я агентства и чистая ли я, не заражу ли его ничем... Я думала, прямо там сознание потеряю. Если он захочет что-то сделать, я же от него не спасусь. Физически не смогу!

В трубке стало тихо. Ксюха на том конце провода грязно, зло сматерилась.

— Твою мать... Урод лагерный, решил малолетку припугнуть, — процедила она. — Права качает. Лер, ты заявление на него написала? Участковому звонила?

— Какое заявление, Ксюша?! — я понизила голос до шипения. — На каком основании? Он там прописан. У него законное право там находиться. Полиция даже ехать не станет на то, что сожитель на меня страшно посмотрел. Он меня не бил. Он просто... он дал понять, что выживет меня оттуда.

— Так, ладно, — Ксюха тяжело вздохнула. — Давай ко мне. У нас, конечно, в комнате повернуться негде, девчонки ворчать будут, но на пару дней на матрасе устроим...

— Не устроим, — глухо оборвала я её. — Твой арендодатель прошлый раз за одного гостя чуть вас всех не выставил. К тому же... я не могу просто сбежать, Ксюх. Квартира моя! Я за неё кредит плачу! Если я сейчас уйду и оставлю ему ключи, он её за месяц превратит в притон, а мне всю жизнь за эти стены банку платить? Я не могу. Мне идти некуда, денег на съем жилья нет, ты же знаешь мою ситуацию. До аванса двести рублей осталось.

— Блин, Лерка... Ну а спать-то ты как там с ним будешь? В одной комнате, что ли?!

— В зале его диван. Он его сразу занял, мои вещи скинул, — я с трудом протолкнула ком в горле. — А мне сказал, чтобы к вечеру моего матраса надувного не было. Пообещал, что если он ночью услышит, как засвистит насос, он этот матрас вместе со мной в окно выбросит.

— Вот же скотина... — Ксюха аж задохнулась от возмущения. — Слышь, а раскладушку у кого-нибудь перехватить? Давай я по своим девчонкам поспрашиваю?

— Ксюш, даже если найдешь, как я её заберу? — я шмыгнула носом, чувствуя, как паника сменяется тупой, серой покорностью. — На такси у меня денег нет, в автобус меня с этой железной дурой никто не пустит, а на себе я её через полгорода не дотащу. Да и не унесешь ты её тихо, он увидит — взбесится. Я... я шмотки на пол накидаю. Старое мамино пальто, пуховик. А ещё у нас тут, в подсобке... короче, там старый шерстяной плед лежит, его выбросить хотели. И виниловые баннеры рекламные. Я их заберу. Постелю на паркете, чтобы не так дуло, сверху куртки... Главное — тихо сидеть, чтобы он меня вообще не слышал.

— Ты с ума сошла? На полу в апреле? Почки выплюнешь! — прикрикнула Ксюха. — Лерка, это опасно! Мужик только с зоны, бог знает, что у него в голове!

— У меня нет выбора, Ксюш. Мне нужно отработать день. Вечером ещё переводы сдавать... Ладно, у меня перерыв кончается, шеф идет. Я позвоню потом.

Я сбросила вызов до того, как Ксюха успела вставить ещё одно возмущенное слово. Засунула телефон в карман и подошла к раковине в туалете, чтобы в сотый раз за этот день плеснуть в лицо ледяной водой. Зеркало отразило бледную, осунувшуюся девчонку с опухшими глазами.

«Соберись, — приказала я себе, вытирая кожу жестким бумажным полотенцем. — Просто соберись. Забери плед, дождись вечера. Главное выдержать эту ночь».

Вечер навалился на город внезапно, принеся с собой колючую сырость и мелкую морось. Из офиса я выползла в начале восьмого, чувствуя себя выжатой до капли. Голова раскалывалась от сотен бессмысленных телефонных разговоров, а в руках был мой главный груз — огромный, туго завязанный черный мусорный пакет, который я с трудом утащила из подсобки.

В пакете лежали два тяжелых, жестких рекламных баннера из толстого винила — я еле скрутила их в плотные трубки — и тот самый старый шерстяной плед в крупную бордовую клетку. Завхоз даже бровью не повел, когда я спросила, можно ли забрать этот хлам.

Автобус до моей окраины тащился бесконечно долго. Окна запотели, пассажиры хмуро жались друг к другу, а я сидела на заднем сиденье, вцепившись в свой пакет, и неотрывно смотрела на размытые огни фонарей. Внутри была мертвая пустота. Паника ушла, оставив вместо себя только глухое, тупое равнодушие.

Когда я наконец вышла на своей остановке, у меня уже по-настоящему подкашивались ноги. Пакет казался неподъемным. Он больно бил по коленям, винил шуршал на всю улицу, привлекая ненужное внимание редких прохожих. Я шла по темному двору мимо облезлых пятиэтажек, и каждый шаг давался с трудом.

Вот и мой подъезд. Тот самый, в который я ещё четыре недели назад заходила с гордо поднятой головой, сжимая в кармане ключи от собственной квартиры. Собственной... Какая же я была дура.

На четвертый этаж я поднималась как на плаху. На каждой площадке останавливалась, тяжело дыша и прислоняясь лбом к холодной, пахнущей известкой стене. Я оттягивала момент. До ужаса, до дрожи боялась того, что увижу за дверью. Вдруг он уже устроил там лагерный притон? Вдруг там сидят его такие же страшные друзья?

Подошла к двери. В замочной скважине было темно. Значит, изнутри ключ не вставлен. Из-за двери не доносилось ни звука. Полная, зловещая тишина.

Руки тряслись так сильно, что я трижды не могла попасть ключом в скважину. Металл противно скрежетал, и мне казалось, что этот звук разносится по всему подъезду. Наконец, замок поддался. Я мягко надавила на ручку и толкнула тяжелую дверь, молясь про себя только об одном, чтобы в прихожей никого не было.

В квартире было темно. И пахло... совсем не сивухой или дешёвой водкой, как я накручивала себя весь день. В нос ударил густой, въедливый запах табачного дыма, замешанный на глухом, горьком аромате чифира.

Я тихонько проскользнула внутрь, стараясь не шуметь своим огромным пакетом, и аккуратно прикрыла за собой дверь. Шагнула на линолеум и замерла, прислушиваясь к темноте.

Из зала донёсся тяжёлый, ровный выдох. Глаза постепенно привыкли к полумраку, и сквозь проём я разглядела его силуэт. Дамир сидел на диване. В темноте ярко вспыхивал и гас красный огонёк сигареты. Он курил прямо в комнате, и его огромная фигура в густых тенях казалась ещё массивнее.

— Пришла, сирота? — раздался из темноты его низкий бас.

От этого внезапного звука я вздрогнула всем телом, сильнее прижав к себе шуршащий полиэтилен.

— Ну заходи, че на пороге жмешься.

Он не стал дожидаться, пока я сдвинусь с места. В темноте скрипнули пружины дивана, силуэт качнулся вперед и вырос во весь рост. Дамир сделал шаг к стене, щёлкнул выключатель, и коридор залил резкий, бьющий по глазам свет. Он стоял в одной черной футболке, из-под коротких рукавов которой бугрились мощные мышцы, покрытые плотной вязью татуировок. Сами пальцы и кисти рук у него оставались чистыми, без наколок, но от этого его тяжелые кулаки не выглядели менее опасными.

Он сделал два размашистых шага в мою сторону и остановился прямо напротив, возвышаясь надо мной, как скала. Взгляд его темных, прищуренных глаз сразу упал на огромный баул в моих руках.

— Чё ты там притащила? Показывай, — велел он, протягивая руку.

Я даже пикнуть не успела, как он просто выдернул у меня этот несчастный мусорный пакет. Вес, от которого у меня весь вечер отваливались руки, Дамир, кажется, даже не заметил, перехватил одной левой, словно там лежал пух. Он развернулся, бросил пакет посреди зала и бесцеремонно разорвал его сверху донизу.

Я замерла у порога, боясь пошевелиться, и со стыдом наблюдала за этой сценой.

Дамир запустил внутрь свои огромные ручищи, выудил сначала один свернутый в тугую трубку рекламный баннер, на котором крупными буквами ещё читалось: «Купи квартиру мечты», а потом вытащил тяжелый, свалявшийся шерстяной плед в бордовую клетку. В сухой воздух квартиры тут же взметнулось облачко серой пыли. На всю комнату отчетливо пахнуло заброшенным подвалом, старым картоном и сыростью.

На лице Дамира отразилось такое неподдельное, дикое изумление, что его густые брови медленно поползли наверх, к самому ежику коротко стриженных волос. Он перевел взгляд с баннера на плед, потом уставился на мою персону, словно у меня на голове внезапно выросли рога.

— Это чё за мусор? — он кивнул на пакет, и в голосе прорезалось искреннее, глубокое обалдение. — Ты чё, на помойке целый день баки потрошила, сирота? Решила мне свалку в дом притащить?

— Это... это не свалка, — я сглотнула, чувствуя, как щёки заливает краска жгучего, унизительного стыда. — Вы... вы же сами сказали утром. Чтобы матраса надувного не было. Что вы его в окно выкинете, если он зашумит.

Дамир молчал. Он стоял, по-прежнему держа в одной руке пыльный плед, а в другой кусок жесткого рекламного пластика, и его взгляд становился всё более тяжелым.

— Ну сказал, — медленно, с расстановкой произнес он, делая шаг ко мне. — И чё дальше? Какая связь между моим приказом и этим дерьмом?

— Я... я на этом спать буду, — шепотом призналась я, окончательно опуская голову, чтобы не видеть его лица. Больше всего на свете мне сейчас хотелось провалиться сквозь этот паркет к соседям. — У меня нет денег на раскладушку. Вообще нет. До аванса ещё полторы недели. Я постелю баннеры на пол, чтобы снизу не дуло, сверху этот плед и куртки. Другого у меня всё равно нет.

В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как на кухне монотонно журчит старый холодильник. Дамир просто стоял и молча разглядывал меня.

Глава 4.

Дамир.

Когда утром за девчонкой грохнула входная дверь, я еще пару минут стоял у кухонного окна, цедя горький черный чифир. За стеклом накрапывал серый, промозглый дождь.

Дёргалась вся перед уходом, аж руки тряслись. Но верить этому испугу и её покорному виду я не собирался. Жизнь приучила: чем сильнее тебя жалостью разводят, тем техничнее потом кинут.

Я допил чай, швырнул кружку в раковину и пошел в каморку, ту самую, где девка свила своё временное гнездо. Мне нужно было проверить главное. То, ради чего я вообще вернулся в эту обшарпанную хрущёвку, а не растворился на окраинах сразу после освобождения.

Комнатка была крошечной. Посередине лежал сдутый синий винил, в углу — пара стопок книг. Я подошел к стене, присел на корточки у плинтуса за старым полированным шкафом и проверил половицы. Все было на месте. Ровный советский паркет, покрытый потемневшим лаком. Никаких следов вскрытия.

Прямо здесь, под бетоном и досками, лежал глухо заваренный стальной кейс. Моя единственная подушка безопасности, о которой не знала даже бывшая, когда сдавала меня ментам пять лет назад. Присутствие этой девки ломало мне все карты. Её нужно было выживать отсюда. И побыстрее.

Я провел ладонью по потемневшему паркету. В памяти всплыл голос отца: «Если однажды покажется, что всё потеряно, откроешь. Но только тогда». Тогда я был пацаном и решил, что старик драматизирует. А сейчас стоял на коленях посреди комнаты после пяти лет лагеря и понимал — батя как в воду глядел. Я попробовал подковырнуть крайнюю планку кухонным ножом, но дешёвое лезвие с хрустом обломилось у самой рукоятки. Твою мать. Паркет отец укладывал на совесть, на черную мастику — она за столько лет в камень превратилась, пальцами не отколупнёшь. Нужен был нормальный инструмент, хотя бы прочная фомка или тяжелая плоская отвертка, чтобы поднять настил без лишнего шума. Пришлось отложить дело до завтра, пока Руслан не подгонит все необходимое.

Ближе к девяти я уже сидел в глухом, неприметном сквере на окраине, натянув капюшон куртки пониже на глаза. Мобильник, купленный на вокзале с рук, завибрировал.

— На воле, Стальной? — раздался в трубке хриплый голос Руслана. Единственного человека из прошлого, кто не переметнулся к моим врагам.

— На воле, — коротко отозвался я, затягиваясь сигаретой.

— Слушай, я пробил, что ты просил, — Руслан заговорил тише, сквозь динамик послышался глухой стук автомобильной двери. — Твою бабкину квартиру приставы пустили с молотка. Слишком долго без движения стояла. Слили за копейки. Покупатель по документам девчонка какая-то, Лазарева Валерия. Двадцать один год.

— В курсе. Столкнулись уже, — процедил я, глядя на серые лужи под ногами.

— Уже познакомился? — в голосе Руслана послышался интерес. — И чё она?

— Да ничё. Трясётся. Купила, дура, жильё на свою голову. Строит из себя невинную овечку. Заикается, про сиротство плетёт, про три работы. Я ей утром гайки закрутил, так она чуть в обморок не грохнулась и свалила. Видеть её тут не могу. Мешается.

Руслан на секунду замолчал, а потом выдал то, о чем я и сам думал:

— Дамир, не верь её соплям. Ты же знаешь, как эта система работает. Какая, к чёрту, сиротка в двадцать лет сама покупает недвижимость с торгов? Странная история. Проверю её. Что-то тут явно не бьется.

Внутри всё привычно подобралось. Ну конечно. Сама она эту хату на аукционе выкрутила, как же.

— Логично, — выдохнул я вместе с дымом. — Или засланная казачка... Или просто пешка, которую кто-то использовал. Но сама она эту квартиру не нашла. Не верю.

— Вот и я о том же, — подтвердил Руслан. — Ты там аккуратнее. Руками её не трогай, под статью не лезь. Потерпи пару дней, я порою под неё и под её агентство. Узнаем, кто за ней стоит.

— Русь, и ещё одно дело, — перебил я его, сбросив пепел. — Мне инструмент нужен. Короткая прочная фомка или пара хороших плоских отверток с силовой ручкой.

В трубке раздался тихий, понимающий смешок:

— А-а-а... Старик покойный всё-таки успел подготовить аварийный выход? Понял тебя, Стальной. Сделаем в лучшем виде. По деньгам перехвачу тебе тысяч тридцать на текущие расходы, чтобы на мели не сидел. Завтра с утра курьер всё вместе и привезёт.

— Ладно, давай, — глухо отозвался я, выпуская дым в сырой воздух. — Но особо не светись. Завтра жду инфу по девчонке.

Я отключил телефон. Инструмент будет только завтра утром, так что торчать в пустой хате весь день не имело смысла. До самого вечера я мотался по городу: прощупывал почву через старых знакомых, искал зацепки. Но мысли постоянно возвращались к квартире. В начале седьмого я вернулся домой. Свет включать не стал. Завалился на диван прямо в куртке и стал ждать в темноте, слушая, как в стекло лупит колючий дождь.

В начале девятого в коридоре завозились. Ключ в замке повернулся, дверь со скрипом отворилась, и в прихожую ввалилась она.

Я не двигался, слушая, как она скребётся у порога. Пытается не дышать, но шуршит на всю квартиру: волочит по полу что-то тяжёлое, объёмное.

Я молча поднялся с дивана и щёлкнул выключателем. Резкий свет залил коридор. Я подошёл. Девка так и замерла у порога, испуганно втянув голову в плечи. В руках она мертвой хваткой сжимала огромный черный мусорный пакет. Вид у нее замотанный, бледный, лицо осунулось, глаза уставшие. Артистка, блин, высший пилотаж. В её конторе знатно натаскали.

— Че ты там притащила? Показывай, — велел я, шаг за шагом надвигаясь на нее и намеренно давя массой.

Она и отпрянуть не успела. Я молча вырвал у неё пакет, швырнул его на пол и одним движением распорол плотный полиэтилен сверху донизу. Ожидал увидеть там всё что угодно — новые замки, диктофон или скрытые камеры. Но то, что вывалилось под ноги, заставило меня натурально опешить.

Из пакета с тяжелым шлепком выпали два скрученных в тугие трубки рекламных баннера из жесткого, глянцевого винила. На одном из них красовалась часть пафосного офисного логотипа. А следом вывалился старый, свалявшийся шерстяной плед в крупную бордовую клетку. Из разорванного целлофана тут же взметнулась серая труха, и в нос ударил густой, удушливый запах чулана. Так несёт от старого шмотья или из подвалов, где годами гниют коробки.

Я уставился на это дерьмо, чувствуя, как в голове со скрипом прокручиваются шестеренки. Такого я точно не ожидал.

— Это чё за мусор? — выдавил я, испытывая искреннее недоумение. — Ты чё, на помойке целый день потрошила баки, сирота? Ты мне решила свалку в дом притащить?

— Это... это не свалка, — она судорожно сглотнула, её щеки мгновенно залила краска жгучего стыда. Девчонка опустила голову. — Вы... вы же сами сказали утром. Чтобы матраса надувного не было. Что вы его в окно выкинете, если он зашумит.

Я молчал, разглядывая то грязный винил на полу, то её плечи. Девку потряхивало.

— Ну сказал, — медленно произнес я, сужая глаза. — И чё дальше? Какая связь между моим приказом и этим дерьмом?

— Я... я на этом спать буду, — шёпотом призналась она, окончательно уставившись в пол. — У меня нет денег на раскладушку. Вообще нет. До аванса ещё полторы недели. Я... я постелю баннеры на пол, чтобы снизу не дуло, а сверху этот плед и куртки свои накину. Я тихо буду лежать. Честно. Вы меня даже не услышите...

Я стоял неподвижно. Мозг зацепился за её слова, пытаясь увязать эту нищету с утренней теорией Руслана о риелторских подставах.

«Что это за хренова игра?» — думал я.

Если она лицо риелторской схемы, которая гребёт миллионы на левых торгах, то этот перформанс с бомж-пакетом — просто гениальный ход. Они решили взять меня на измор и на жалость? Притащила в хату откровенную гниль, чтобы показать, как злой уголовник угнетает бедную девочку? Ждёт, что я сейчас начну орать, выкину эти тряпки на лестничную клетку, а за дверью уже стоят её подельники с включённой камерой, чтобы зафиксировать прессовку и вызвать наряд.

Но тут до меня дошёл ещё один факт, от которого внутри всё окончательно закипело. Эта партизанка собралась круглосуточно дежурить в комнате, постелив свои тряпки прямо на мой тайник. Она же буквально уляжется животом на кейс. Инструмент Руслан привезёт завтра утром, а девчонка устроится ровно на тех половицах, которые мне нужно разворотить.

Эта ситуация начинала меня откровенно высаживать.

— На полу, значит, собралась спать? На баннерах? — я усмехнулся, и мой голос прозвучал тише. Я сделал ещё один шаг, почти касаясь грудью её плеча, заставляя задрать голову. — Проверяешь меня на прочность, Лазарева? Думаешь, я посмотрю на этот твой нищенский театр, расплачусь, растрогаюсь и пущу тебя к себе на диван? На жалость берешь? Чей это план, колись? Твоего начальника из агентства?

Девчонка отшатнулась к стене, будто я замахнулся. На лице проступил такой голый, шкурный страх, какой ни в одном театре не отрепетируешь. Она вцепилась ногтями в облупившийся дверной косяк и затрясла головой.

— Нет... нет, я ничего не думаю... какой начальник?.. я просто... мне правда некуда идти, — сипло выдавила она, и первая крупная слеза покатилась по её бледной щеке. — Я одна... у меня правда нет денег...

Я смотрел на неё сверху вниз, слушая, как она втягивает воздух. Либо это высший пилотаж и её надо в Голливуд отправлять, либо мы с Русланом крупно ошиблись, и девчонку реально пустили в расход, скормив системе, как расходный материал.

В любом случае, оставлять её в той комнате на ночь было нельзя. Не хватало ещё спать ложиться, зная, что у меня за стенкой чужая девка караулит место, где зарыто моё будущее. Если она засланная, ночью может устроить любой сюрприз, от обыска до звонка своим кураторам. Мне нужно было контролировать каждый её шаг, пока я не доберусь до кейса.

Я сделал шаг назад и демонстративно засунул руки в карманы джинсов.

— Слышь, Лазарева, — кивнул я на диван. — Спать будешь здесь, в зале.

Лера замерла, размазывая слезы по щекам. На лице появилось чистое недоумение. Она смотрела на меня так, словно решила, что ослышалась.

— А... а вы? — еле слышно выдавила она.

— А я в твоей норе перетопчусь, — отрезал я, качнув головой в сторону каморки. — Мне после лагерных шконок этот паркет матрасом пуховым покажется. Дверь в комнату всю ночь будет открыта настежь. Увижу, что в телефоне строчишь или у меня под дверью ошиваешься, полетишь вместе с вещами с лестницы. Без сюрпризов давай.

Она часто-часто закивала, соглашаясь на любые условия. Судя по тому, как шустро девчонка метнулась к дивану, мой приказ она сочла за величайшую милость. Наивная. Завтра утром Руслан подгонит фомку, и игра пойдет по моим правилам.

***

Лера.

Я лежала на огромном диване в зале, уставившись в черный потолок, и боялась сделать даже глубокий вдох. Наручные часы, оставшиеся на полу, монотонно тикали, отсчитывая минуты моей самой безумной и страшной ночи в жизни.

Диван был насквозь, до самой обивки, пропитанным им. Запахом Дамира. Горький, тяжелый табачный дым, кожа его куртки и какой-то резкий, мятно-дегтярный аромат дешевого мыла. Этот запах буквально обволакивал меня, просачиваясь сквозь шерстяной плед. Мне должно было быть противно, должно было быть до безумия страшно, но...

Под спиной было мягко и тепло. От батареи в зале грело куда сильнее, чем в моей комнатушке, где из угла вечно сифонил сквозняк.

Я сжала пальцами край пледа. В голове никак не укладывалось то, что произошло пятнадцать минут назад. Почему он это сделал? Почему выгнал меня сюда, а сам ушёл в ту ледяную клетушку, где из мебели — только сдутая резина, огромный старый шкаф и коробка с моими розовыми кружками? Зачем этому зэку, который утром обещал вышвырнуть меня в окно, отдавать мне диван и уходить на голый пол?

«На жалость берешь? Чей это план, колись? Твоего начальника из агентства?» — его хриплый голос до сих пор стоял в ушах.

Он думает, что я подосланная. Что мой начальник, или кто-то ещё, пытается его подставить. Боже, да шефу в «Мегаполис-Групп» вообще плевать, кто я и как выживаю! Для него я просто безотказная рабочая сила, готовая за пятнадцать тысяч рублей в месяц делать по сто холодных звонков в день. Какая мафия? Какие планы?

Из комнатушки не доносилось ни звука. Полная тишина. Словно там вообще никого не было. Дамир двигался и жил удивительно бесшумно для своих габаритов — ни единого скрипа половиц, ни тяжелого шага. От этой его невидимости становилось ещё сильнее не по себе.

Я зажмурилась, прогоняя из головы страшные картинки из криминальных хроник. Сирота. Тыла нет. Защитить некому.

Измотанный за день мозг в конце концов сдался. Постоянный стресс последних недель, утренний шок, тяжелый пакет, который я перла через весь город, и бесконечные звонки клиентам просто выключили меня. Я заснула внезапно, провалившись в глубокую, глухую темноту.

Проснулась я за десять минут до будильника, в пять пятьдесят утра. В зале было серо и очень тихо. Я подорвалась с дивана на автомате, судорожно оглядываясь. Пакет с баннерами так и лежал посреди комнаты, напоминая, что вечерний кошмар мне не приснился. Из каморки по-прежнему не доносилось ни звука.

Я на цыпочках, едва дыша, прокралась в ванную. Быстро умылась ледяной водой, даже не включая свет, чтобы не шуметь выключателем, и вернулась в зал. Собрала волосы в тугой хвост, натянула куртку и подхватила свою сумку. В каморку за одеждой и учебниками я даже соваться не стала — бог с ними, целее буду. К тому же сегодня в агентстве намечался свой ад. После работы ещё университет, потом редакция газеты. Сессия уже дышала в затылок. Четвёртый курс заочного журфака — это не шутки, практика в местной газете горит, хвостов полно. Преподы там строгие, за прогулы никто по головке не погладит, и оправдание «меня из комнаты выживает зэк» явно не прокатит.

Мой график и так напоминал круглосуточный конвейер на выживание: днем я до хрипоты пахала на холодных звонках в риелторском, каждый вечер дома переводила технические тексты и строчила копирайт на заказ, а все выходные напролет проводила в редакции местной газеты, где младшим репортером выгрызала зубами каждый копеечный гонорар за заметки, чтобы закрыть практику. Из-за такой нагрузки у меня половина хвостов в универе не сдана. Профессора на сессии будут строгие, по головке за прогулы из-за «проблем с сожителем-зэком» никто не погладит.

Обувшись у самого порога, я аккуратно взялась за ручку входной двери. Молилась только об одном — уйти до того, как этот огромный человек проснется и снова начнет сверлить меня своим тяжелым, пронизывающим взглядом.

Замок тихонько щёлкнул. Я сделала шаг на лестничную площадку и потянула дверь на себя, как заметила в глубине прихожей Дамира. Он стоял в тех же джинсах и черной футболке, взъерошенный после сна, кажущийся ещё шире и опаснее в утренних сумерках.

— Уходишь, Лазарева? — негромко, хрипло спросил он, прислонившись плечом к косяку.

— Д-да... мне на работу. И на учебу ещё, — заикаясь, выдохнула я, крепче вцепившись в ремешок сумки.

Дамир ничего не ответил. Он просто молча проводил меня пристальным взглядом, словно пытался прочесть мои мысли. Под этим взглядом я буквально вывалилась на лестничную клетку и поспешно притянула за собой дверь.

Только оказавшись на улице, под промозглым утренним ветром, я смогла нормально вдохнуть.

***

Дамир.

Едва дверь захлопнулась за Лазаревой, в квартире снова воцарилась тишина. Я постоял в прихожей ещё полминуты, слушая, как её торопливые, легкие шаги быстро затихают на лестничных пролетах. Не бежит — летит.

Я прошёл в зал, подошёл к окну и осторожно, чуть отодвинув засаленный тюль, посмотрел вниз. Через минуту девчонка выскочила из подъезда. Натянула капюшон куртки пониже, вжала голову в плечи и почти припустила бегом через грязный двор в сторону автобусной остановки.

«На работу и на учебу...» — пробормотал я под нос, вспоминая её заикающийся лепет у порога.

Я зашёл в маленькую комнату. Теперь этот плацдарм был полностью моим. Без свидетелей. Присел на корточки в углу за шкафом, там, где под слоем столетней мастики и дубового паркета лежал стальной кейс. Провел ладонью по стыкам досок.

Часы на мобильном показывали половину седьмого. Курьер от Руслана должен был подъехать к девяти. Времени было с запасом. Можно спокойно подготовить комнату, чтобы потом не терять ни минуты.

Я вытащил из каморки в зал этот сдутый синий матрас и швырнул под стену, к её баннерам и пледу. Пускай всё барахло в одном углу лежит. На подоконнике остался её пластиковый контейнер с недоеденной гречкой. Смотреть на это было тошно, но выкидывать я ничего не стал. Девка пашет на трёх работах, учится, таскает из офиса рваный винил, чтобы спать на полу... Если это игра, то они зашли слишком далеко, довели девчонку до полного истощения. Если нет...

В груди мазануло хмурой, душной злостью то ли на эту её нищету, то ли на всю ситуацию, но я сразу взял себя в руки. На воле сопли распускать нельзя, жалость — это первый шаг обратно на нары.

Ровно в девять утра в дверь коротко постучали условным стуком, три раза через паузу.

Я бесшумно подошёл, глянул в глазок. На площадке стоял крепкий парень в серой спортивной куртке, надвинутой на лоб бейсболке и с неприметным чёрным рюкзаком на одном плече. Свой, из людей Руслана, я его смутно помнил. Повернул замок и впустил его. Парень быстро шмыгнул в прихожую, скинул с плеча тяжёлый рюкзак и протянул мне.

— Здорово, Стальной. От Руслана, — негромко сказал он, косясь на обшарпанные стены. Видимо, не ожидал увидеть меня в таком клоповнике. — Здесь всё как просил. По девке Русь сказал к вечеру накопает полную раскладку, пока глухо.

— Понял. Спасибо, — коротко бросил я, забирая рюкзак. Лямка знатно оттянула руку.

Парень кивнул, развернулся и так же бесшумно исчез за дверью. Я закрылся на все замки, прошёл в зал и вывалил содержимое рюкзака прямо на диван, где ещё хранился слабый запах Лазаревой.

Сверху упала плотная пачка пятитысячных купюр, перетянутая банковской резинкой. Тридцать тысяч на текущие расходы. Смешная сумма по меркам моей прошлой жизни. Но после пяти лет лагеря и пустых карманов даже эти деньги были глотком воздуха. Но главное лежало на дне.

Я достал из рюкзака новенькую стальную фомку — короткий ломик с загнутым плоским концом, и пару мощных силовых отвёрток с толстыми гранёными ручками под ключ. Тяжёлый, рабочий инструмент, самое то.

— Ну что, Лазарева, — я перехватил фомку посредине и направился в маленькую комнату. — Сейчас посмотрим, на чём ты тут собиралась спать.

Зашел в каморку, упёрся плечом в полированный шкаф и с натугой оттащил его в сторону, освобождая угол. Вогнал плоский конец фомки в щель между плинтусом и паркетной доской. Сухое дерево отозвалось протяжным треском.

Стараясь сильно не шуметь, я действовал методично и плавно. Налегал на рычаг всем весом, вдавливая сталь глубже. Черная, засохшая мастика крошилась с сухим шуршанием. Одна дубовая планка подалась, обнажив ржавый гвоздь, за ней — вторая, третья... В нос ударил густой, удушливый запах старой пыли и пересохшего бетона.

Минут через двадцать на полу образовалась аккуратная прогалина. Очистив бетонное основание от засохшей мастики, я взял силовую отвертку и принялся аккуратно выковыривать куски рыхлого бетона по периметру едва заметного шва. Пальцы быстро покрылись серой грязью, под ногти забилась пыль, но я не обращал внимания. Наконец, стальное жало отвертки глухо уперлось во что-то твердое.

— Есть, — выдохнул я, смахнув пот со лба.

Подцепив фомкой тяжёлую цементную плиту-заглушку, я отвалил её в сторону. Из темной, узкой ниши на меня пахнуло холодом. Я запустил туда руку и нащупал широкую стальную ручку. Потянул вверх, напрягая спину. Из своего тайника медленно, с тяжёлым шуршанием, вышел плоский металлический кейс армейского образца. Небольшой, чуть шире стандартной папки формата А4 и толщиной с ладонь, покрашенный защитной зелёной краской.

Настоящий полевой сейф. Отец законсервировал его на совесть — все стыки крышки и четыре боковые защёлки-«лягушки» были наглухо залиты потемневшим от времени, липким пушечным салом. Зато железо под этой смазкой сохранилось идеально, ни единого пятнышка ржавчины.

Я перетащил кейс в зал и положил на диван. Силовой отвёрткой быстро содрал с защёлок засохшую консервационную смазку. Пытаться открыть их по-человечески даже не стал. Вогнал плоский конец фомки под первую защёлку и навалился всем весом. Стальной крепёж с сухим, пистолетным щелчком сорвало с заклёпок. Остальные три разделили его судьбу.

Я подцепил пальцами край крышки, преодолевая сопротивление прилипшей резиновой прокладки, и откинул массивную металлическую крышку.

Глава 5.

Дамир.

Внутри плотными рядами лежали вакуумные пакеты с долларами и швейцарскими франками. Рядом тускло блеснули три небольших банковских слитка чистого золота по полкилограмма каждый. Моментальная, абсолютная ликвидность.

Но самое главное лежало под деньгами. Я запустил руку на дно кейса и достал тяжелую, обтянутую темной кожей папку. Наследство отца, которое он собирал годами. Полный компромат на верхушку этого грёбаного города. Архивы, схемы, старые грехи судей, прокуроров и чиновников, которые и по сей день занимали самые высокие кабинеты. Пять лет мои недруги были уверены, что Стальной сгнил в лагере, что старые долги больше некому предъявлять. Ошиблись. Теперь у меня снова появились ресурсы. А значит, пришло время считать чужие долги.

Всю заначку светить было нельзя. Я вскрыл один вакуумный пакет, отсчитал плотную пачку сотенных купюр на оперативные расходы и сунул в карман. Остальное богатство уложил обратно. Пока светиться рано. Чем меньше людей узнают, что Стальной снова при деньгах, тем дольше они будут считать меня загнанным зверем.

Хлопнула массивная металлическая крышка. Я опустил кейс назад в нишу и накрыл цементной заглушкой. Паркетные доски легли на своё место как родные. Я отковыривал их аккуратно, не поколол, так что встали они плотно, встык. А чтобы зафиксировать этот пазл, я упёрся плечом в полированный шкаф и с надвинул его обратно. Тяжёлая махина намертво придавила доски своим весом. Теперь фиг кто догадается, что под этим гробом на ножках лежит клад.

Завершив дела с тайником, я выбрался в город, чтобы обменять часть зелени и обновить гардероб. К пяти вечера квартира встретила меня все той же унылой тишиной. Новые шмотки — джинсы, качественная черная кожанка и простая футболка, сидели идеально, но для девчонки это не должно было стать триггером. Руслан подогнал мне нормальную, простую легенду: друг встретил, перехватил деньгами на первое время, помог одеться. Никакого пафоса. Пока я здесь, я обычный освободившийся зэк.

С диваном пришлось повозиться. Хотел взять самый дешёвый раскладной, чтобы самому перебраться в зал, а девчонку вернуть в её комнату. Но, глядя на развороченный угол за шкафом, сразу отбросил эту мысль. Тайник я закрыл, но слишком свежими ещё были следы работы. Пока не пойму, кто ещё может сунуться в эту квартиру, оставлять её одну в той комнате было нельзя. Слишком много неизвестных.

В начале шестого я сидел на кухне, медленно помешивая ложкой багровую, наваристую жижу в старой бабкиной кастрюле. Борщ. Настоящий, густой, на хорошей говяжьей кости с рынка, с ароматом чеснока и свежего укропа. В лагере быстро учишься ценить нормальную домашнюю жратву, а готовить я умел всегда. Отец заставлял уметь всё, мало ли куда жизнь вывернет. Жизнь вывернула на нары.

После дневного разговора с Русланом в хинкальной у меня внутри до сих пор горело бешенство. Рус раскопал на девку всё: сирота, за душой ни копейки, пашет на телефоне и берет переводы, учится на заочном. И подружайка у неё одна на весь мир, такая же бесприданница Ксюха, которая сама ютится в комнате в коммуналке с тремя девчонками. Лера — идеальная мишень, за которую некому заступиться. Даже исчезни она завтра, искать особо некому.

Значит, Пётр, директор этой шарашкиной конторы «Мегаполис-Групп», решил провернуть красивую схему? Узнал про аукцион, нашёл девчонку без связей, которая отчаянно искала дешёвое жильё, и подсунул ей этот капкан под видом счастливого билета. Содрал комиссию, помог оформить кредит и «забыл» упомянуть о моём праве проживания.

Расчёт у крысы был простой: свои деньги он получил сразу. А дальше Стальной вернётся из зоны, девчонка испугается и сбежит. Останется с кредитом на шее, судами и квартирой, в которой не сможет жить. Рано или поздно сломается.

Красиво. По-крысиному.

Только этот риелторский стервятник не учел одного: я не дикое животное. Я стратег. И раз уж этот Пётр решил поиграть со мной втёмную, используя девчонку как таран, я приму правила. Но маску опасного уголовника я пока не сниму. Ради Леркиной же безопасности. Пускай боится меня до чёртиков, пускай плачет и жалуется своему начальничку, какой кошмар творится в её купленной хате. Чем искреннее она будет выть, тем сильнее расслабится эта гнида Пётр, уверенный, что его план работает как надо.

В начале девятого вечера в прихожей наконец провернулся ключ. С трудом, со скрипом.

Я остался сидеть на табуретке, накинув на лицо привычную маску безразличия. Дверь захлопнулась, и по коридору разнесся тяжелый, измученный вздох. Послышался шорох снимаемой куртки. Девочка еле шевелилась, едва волоча ноги и тихо шуршала сумкой.

Потом звуки стихли. Я прямо физически почувствовал, как она замерла у порога, втянув носом воздух. Домашний аромат мясного борща и чеснока заполнил всю квартирку, и для голодного человека это был настоящий капкан.

Я медленно поднялся, взял нож, лежащий на разделочной доске, и принялся ровными, тяжёлыми пластами резать свежую буханку чёрного хлеба, повернувшись спиной к дверному проёму.

— Лазарева, — негромко бросил я. Рука с ножом двигалась размеренно, лезвие со стуком входило в дерево. — Заходи на кухню. Разговор есть.

В дверях зашуршало. Я не оборачивался, но по звукам легко восстановил картину: девчонка замерла на пороге кухни, вцепившись в ремешок своей потрепанной сумки как в спасательный круг. Дышала часто, мелко.

— Я... я не голодна. Спасибо, — тихо выдавила она, и её голос дрогнул. — У меня там гречка в контейнере оставалась, я её...

— Гречку свою выкинь в помойку, — отрезал я, вогнав острие ножа в доску, и только после этого медленно повернулся к ней лицом.

Лазарева от моего резкого движения вжала голову в плечи, уставившись испуганными глазами на нож, а потом на мою новую качественную футболку. Свежий, опрятный вид её явно сбил с толку, но татуированный волк, отчетливо видный на моем крепком предплечье, быстро вернул девчонку в суровую реальность.

Я подошел к плитке, взял половник и щедро плеснул в глубокую бабкину тарелку обжигающий, багровый борщ. Сверху бросил приличный кусок говядины на кости и с тяжелым стуком поставил это варево на стол, прямо перед свободной табуреткой. Туда же пододвинул тарелку с горой нарезанного черного хлеба.

— Садись и ешь, Лазарева, — негромко, с нажимом произнес я, облокотившись ладонями о край стола и нависая над ней всей своей двухметровой массой. — Я наготовил целую бадью, продукты пропадут. Два раза повторять не буду. Из кадра валишься, смотреть тошно.

Она судорожно сглотнула, глядя на тарелку. Запах свежего мяса и чеснока в маленькой кухоньке стоял такой, что в тишине отчетливо заурчал её пустой желудок. Девчонка покраснела, переступила с ноги на ногу, но голод явно перевесил весь её испуг. Позабыв про гордость, она робко сделала шаг вперед и опустилась на самый край табуретки.

Я отошел к окну, взял огромную кружку с налитым чифиром и закурил прямо в форточку, полностью игнорируя её присутствие. Пускай расслабится и поест нормально.

Лазарева дрожащими пальцами взяла ложку. Сначала зачерпнула чуть-чуть, осторожно, будто ждала подвоха, но уже через минуту вовсю уплетала борщ, обжигаясь и напрочь забыв про свой страх. Смотреть на это было почти смешно — тонкая, хрупкая, бледная как поганка девчонка, уничтожала огромную порцию мяса с хлебом, словно боялась, что тарелку сейчас отнимут.

— Ну и как день прошёл на твоих галерах? — глухо спросил я, пустив струю дыма в открытую форточку. — Твой начальник... как его там? Пётр? Премию выписал за ударный труд?

Ложка в её руке мгновенно замерла. Лазарева испуганно вскинула на меня глаза, не успев прожевать кусок хлеба. Кадык на её тонкой шее дёрнулся.

— П-Пётр Валерьевич? — тихо переспросила она, и в её голосе прорезалось искреннее удивление. — Откуда вы... откуда вы знаете его имя? Я же не говорила.

Я посмотрел на неё своим фирменным, мертвым лагерным взглядом. Окурок тлел между пальцев, дым утягивало в окно.

— Лазарева, ты реально думаешь, что я сидеть тут буду и ждать, пока вы со своим Петром меня вокруг пальца обведёте? — тихо сказал я, намеренно нагнетая жути. — Я про твою контору «Мегаполис-Групп» и про твоего начальничка знаю больше, чем ты сама. Так что давай, колись, чё он тебе сегодня наплёл про меня? Какую инструкцию выдал? Сказал караулить меня, пока я спать буду? Диктофон в комнате поставить? Что?

Девчонка побелела. Ложка со звоном выпала из её рук прямо в тарелку с борщом, разбрызгав пару красных капель по столу.

— Нет! — задушено вскрикнула она. — Никаких инструкций! Господи, да он вообще ничего не знает! Я... я пришла сегодня в агентство, хотела сказать ему, что тут... что вы вернулись. Хотела спросить, почему в документах про вас ничего не было!

Я сузил глаза, ловя каждое движение её лица.

— И? Что Пётр?

— А он даже слушать не стал! — из её глаз покатились слёзы, и она зло смахнула их тыльной стороной ладони. — Наорал на меня прямо при всех! Сказал, что если я сорву план по холодным звонкам, он вышвырнет меня без расчёта! Сказал, что мои проблемы с жильём его не волнуют! Я... я весь день на телефоне просидела, у меня язык отнялся, какие диктофоны?! Я просто хочу, чтобы меня все оставили в покое!

Она закрыла лицо руками, и её узкие плечи мелко затряслись от беззвучных, изматывающих рыданий.

Я молча смотрел на неё, и внутри окончательно встало всё на свои места. Тварь. Значит, девчонка пришла к нему за помощью, а он её просто наорал и выставил за дверь, рассчитывая, что мы тут сожрём друг друга. Ждёт, когда ситуация дойдёт до точки кипения.

Ну что ж, Пётр. Точку кипения ты получишь. Но совсем не там, где ждёшь.

Я придавил окурок в пепельнице и подошёл к столу. Лазарева от моей тени вся сжалась в комок. Я просто молча пододвинул к ней упавшую ложку.

— Хватит сырость разводить, тошно слушать, — отрезал я, заставив её вздрогнуть. — Слышь, Лазарева. Чтобы я больше про твоего Петра в этом доме не слышал. И бегать к нему со своими соплями не смей. Поняла меня? Это теперь наши с тобой терки. Сами разберемся.

Она робко подняла на меня заплаканные глаза, шмыгая носом.

— В смысле... наши?

— В прямом, — глухо бросил я, качнув головой в сторону коридора. — Марш в зал, на диван. Шкаф твой в каморке я чуть подвинул, коробки переставил, так что не ори, если чё не так лежит. Проверял, не спрятала ли ты там чё-нибудь левое от своего агентства. А теперь спать вали. Завтра у тебя опять твоя пахота, не хватало ещё, чтоб ты мне тут кони двинула.

Она послушно поднялась, утирая слезы, и тихонько побрела в зал. Я вернулся к окну и достал новую сигарету. Девка оставалась под контролем. Пётр пока ещё не понимал, что ситуация начала выходить из его рук. А экономический расклад на «Мегаполис-Групп» уже лежал у меня в кармане. Пора было готовить первый ход.

***

Лера.

Всю ночь меня преследовали кошмары. Мне снился огромный серый волк с татуированной шкурой, который методично, со страшным костяным хрустом разрывал на части Петра Валерьевича прямо посреди нашего офиса «Мегаполис-Групп». Самое жуткое было то, что во сне я стояла рядом и... не пыталась кричать. Я просто смотрела, как волка окутывает густой табачный дым.

Проснулась ровно в шесть утра. Села, плотно завернувшись в колючий плед. В зале царил серый утренний полумрак. В квартире тишина. Но теперь к привычному запаху сырости и старого дерева подмешивался тонкий, едва уловимый аромат чеснока и мясного бульона. Желудок мгновенно отозвался голодным спазмом, напоминая, что сытный ужин и страшный сосед мне не приснились.

Я вспомнила, как уплетала этот горячий борщ под тяжелым взглядом Дамира, и мне стало дико стыдно. Боже, я вела себя как бездомная собака, которую поманили костью! Разом выдала ему всё: и про крики Петра Валерьевича, и про свои долги, и про то, что защитить меня некому. Дура. Набитая дура. Нашла кому изливать душу — бывшему заключенному, который спит на спине, чутко реагирует на каждый шорох и держит под рукой кухонные ножи.

Но почему он не выкинул меня вчера? Зачем купил все эти продукты? И эти его слова: «Чтобы я больше про твоего Петра в этом доме не слышал... Это теперь наши с тобой терки».

В его хриплом голосе не было издевки. Там было что-то другое. Как будто этот человек привык не просто решать проблемы, а ломать их через колено.

Я на цыпочках прокралась в коридор. Почти бесшумно обувшись у порога, юркнула на лестничную клетку и заперла дверь на два оборота.

Весь день в агентстве прошел как в тумане. Я сидела в душном опенспейсе, прижав трубку к уху, механически наговаривая заученный текст: «Здравствуйте, «Мегаполис-Групп», меня зовут Валерия, у нас для вас уникальное предложение по коммерческой недвижимости...» Голос осип, перед глазами все плыло.

Я смотрела через стеклянную перегородку на кабинет директора. Тот, вальяжно развалившись в кожаном кресле, пил кофе и громко ржал, обсуждая с кем-то по телефону очередную «удачную прокрутку с арестованным имуществом».

Мне вдруг стало по-настоящему жутко от мысли, что Дамир может быть прав. Насчет Петра Валерьевича.

Нет. Это же бред. Дамир — бывший заключённый. Он мог соврать, чтобы настроить меня против единственного человека, который хоть как-то помогал мне с квартирой. Может, он просто хочет, чтобы я перестала искать поддержки и осталась с ним один на один.

Но тогда зачем ему вообще говорить про Петра? Проще было бы запугать меня и молча выгнать. Почему он так уверен, что начальник меня подставил?

Почему тогда Пётр Валерьевич даже не попытался разобраться? Почему не удивился, что в квартире оказался прописанный жилец? Почему просто накричал и выгнал меня?

Я зажмурилась, пытаясь прогнать эти мысли. Чем больше я вспоминала последние недели, тем сильнее расползалось внутри неприятное ощущение, будто какие-то кусочки мозаики наконец начали складываться в одну картину.

Мысль была дикой, она перечеркивала всё, во что я верила последние недели. Но все намеки про «эксклюзивную скидку для своих», про «быстрое оформление без лишних проверок», потому что «такие варианты долго не ждут», вдруг это действительно был просто капкан? Чистый расчет на то, что глупая девчонка принесет им все свои накопления, а потом исчезнет, испугавшись объявившегося уголовника?

Внутренности скрутило от липкой обиды и злости. Я ведь верила Петру Валерьевичу. Думала, он ко мне как к родной отнесся, сироте помог... Неужели меня действительно просто подставили под удар, зная, что этот лагерный волк вернется и сожрет меня?

В обеденный перерыв я закрылась в полутёмной служебной каморке, где стоял старый кулер, и набрала Ксюху. Нужен был хоть один трезвый голос, иначе мозги бы окончательно закипели.

— Ксюш, это я, — тихо зашептала в трубку, косясь на пластиковую дверь. — Помнишь, я говорила, что квартиру с торгов Росимущества купила? Пётр уверял, что мне невероятно повезло.

— Ну да, — отозвалась подруга, шурша какими-то бумагами на своей стороне. — Ты ещё радовалась, что Пётр твой мировой мужик. А что?

— Мне кажется, он подставил меня, Ксюш. — Горло сдавило, в глазах снова защипало. — Тот зэк, Дамир... Он там прописан пожизненно, понимаешь? И он говорит, что Пётр всё знал. Специально подсунул мне эту квартиру. Получил свои деньги, а меня оставил с многолетним кредитом и чужим жильцом. Он думал, что я не выдержу, сбегу, а долг всё равно останется на мне.

— Да ладно?! — ахнула Ксюха. — Ни фига себе... Погоди, а этот зэк? Он что, бьет тебя? Выгнал? Лерка, не молчи, мне полицию вызвать?!

— Нет, не надо полицию, — я шмыгнула носом, вытирая щеку. — В том-то и дело, что нет. Он... он странный, Ксюш. Огромный, страшный, взгляд такой, что помереть хочется прямо на месте. Но вчера он... сварил борщ. Хотя он вообще не похож на человека, который должен варить борщ. Килограмм мяса туда ухнул. Заставил меня насильно съесть целую тарелку, потому что я «из кадра валюсь». А спать ушёл в мою комнатку, мне диван в зале отдал.

Ксюха в трубке на секунду замолчала, переваривая информацию, а потом выдала:

— Так, стоп. Зэк варит тебе борщи и уступает спальное место? Лер, ты уверена, что он зэк, а не твой ангел-хранитель с трудной судьбой?

— Да какой ангел! Он на меня так орал вчера, расспрашивал про Петра, думал, что я шпионка какая-то. Но его слова мне покоя не дают. Я сегодня посмотрела на нашего директора... и мне стало страшно. Вдруг Дамир действительно прав? Насчет Петра.

— Ужас какой... — прошептала Ксюха. — И что ты делать будешь? Обратно к нему пойдешь? Мне страшно за тебя.

— Пойду, — глухо ответила я. — Идти мне больше некуда. К тому же Дамир сказал, чтобы я к Петру со своими соплями больше не совалась, мол, это теперь «наши терки». Не знаю, что это значит, Ксюш. Ладно, побежала я, перерыв кончился.

Домой я не шла — волокла ноги. После смены в агентстве пришлось ещё три часа сидеть за ноутбуком, сдавать срочный технический перевод инструкции к какому-то промышленному насосу. Глаза вытекали от усталости, спина ныла.

К дому я подошла уже в одиннадцатом часу вечера. Окна нашей квартиры на четвертом этаже горели мягким, желтым светом. Сердце привычно пустилось вскачь от страха, когда я поднималась по темной лестнице. Чего ждать сегодня? Нового допроса?

Я тихонько открыла дверь и прошмыгнула в прихожую. Быстро скинула кроссовки, готовая, если что, юркнуть в зал на диван и прикинуться ветошью. Я повернулась, чтобы пройти в комнату, и... замерла на месте, едва не выронив сумку.

Моего старого, продавленного дивана не было. На его месте, пахнущий новой фабричной обшивкой, дорогой тканью и свежим деревом, стоял роскошный, огромный двухместный диван-еврокнижка благородного темно-серого цвета. Рядом на полу аккуратной стопкой лежало новенькое, запечатанное в полиэтилен постельное белье, две пухлые подушки и мягкое флисовое одеяло.

Я стояла посреди комнаты, хлопая глазами, как дурочка, и не верила собственному зрению.

Из комнатки бесшумно, как тень, вышел Дамир. В черной футболке, волосы мокрые после душа. Он остановился, скрестив на груди мощные татуированные руки, и хмуро посмотрел на меня сверху вниз.

— Друганы сегодня привезли, у них на складе конфиската без дела валялся, — глухо буркнул Дамир, качнув головой в сторону новой мебели. — Твой старый клоповник мы на помойку выкинули, спать на нем было невозможно, пружины в бок тыкали. Твой рекламный хлам и плед там же, на гнилье только вшей разводить.

Я перевела взгляд с новенького дивана на его суровое лицо.

— Спасибо, конечно... Но где будете спать вы? В комнатке же вообще ничего нет?

Дамир поморщился и как-то странно, натянуто повел левым плечом, словно ему было больно шевелиться. На лбу у него прорезалась глубокая складка.

— Я там на твоем резиновом коврике поворочался, из угла сквозит так, что мне всю поясницу к чертям заклинило, — хмуро процедил он, сдерживая раздражение. — На второй диван у меня бабок нет, подъемные от кента не резиновые. Тебя на гнилые баннеры я тоже больше не положу, не хватало ещё, чтоб ты мне тут пневмонию выдала. Так что расклад такой: диван, как видишь, двухместный, широкий. Еврокнижка. Поместимся. Ложись на свою половину и не отсвечивай. Два раза повторять не буду.

У меня внутри всё просто оборвалось и ухнуло в ледяную бездну. Поместимся?! На одном диване? С ним?! Мозг мгновенно дорисовал самые жуткие, кошмарные картинки.

Огромный, двухметровый мужчина, весь покрытый агрессивными тюремными татуировками, со шрамом у виска... и я, хрупкая девчонка, на одном спальном месте в пустой квартире. Вся его забота с борщом в секунду показалась мне изощренной уловкой хищника, который просто прикармливал жертву, чтобы усыпить бдительность, а теперь загонял в угол. Спать в одной постели с уголовником — это была черта, за которую я переступить не могла.

— Я... я вспомнила, мне надо... мне в редакцию надо, срочно! Ночной выпуск! — заикаясь, соврала я первую попавшуюся глупость, пятясь к выходу.

Дамир даже бровью не повел. Он просто молча сделал шаг назад в коридор, перекрывая своей огромной фигурой проход, и указал подбородком на белье.

— Лазарева, хорош тупить. Ночь на дворе. Застилай и ложись. Я женщин без спроса не трогаю. Не по этой части. Так что засунь свою панику в задницу.

В глазах на мгновение потемнело. Всё. Это конец. Меня предали в агентстве, у меня нет денег, а теперь этот огромный зэк окончательно лишил меня права выбирать где спать. Психика, державшаяся весь день, просто сдала. Я бросилась к кладовке, схватила рюкзак. Начала вслепую пихать туда ноутбук, зарядку, паспорт, кошелёк. В голове стучала одна мысль: бежать. Прямо сейчас. В ночь, под дождь, куда угодно.

Замок щёлкнул. Я распахнула тяжёлую железную дверь, готовая вылететь на тёмную лестничную клетку, как вдруг пальцы Дамира намертво вцепились в моё плечо.

Дамир даже не бежал, он просто сделал два шага и вырос за спиной, как бетонная стена. Удержал на месте одним движением. Другой рукой он с тяжёлым махом захлопнул дверь прямо перед моим носом и провернул ключ в замке, тут же выдернув его из скважины.

— Пусти! Пусти меня, слышишь?! — закричала я, пытаясь вырваться, колотя локтями назад, по его каменной груди. — Я не буду здесь жить! Забирай свою квартиру, подавись ей! Пусти!

— Лазарева, заткнись, соседей разбудишь, — тихо, но с такой леденящей, неоспоримой силой приказал он, что я невольно осеклась.

Он развернул меня за плечи к себе. Из-за разницы в росте пришлось закинуть голову. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Челюсти сжаты, взгляд жесткий, прищуренный.

— Куда ты побежишь, дура? — раздельно, хлестко выдохнул он мне в лицо, обдавая запахом горького табака. — Ночью? В носках? На улицу? У тебя бабки есть на съем или на гостиницу? Твой Пётр из агентства тебя выпотрошил до копейки, ты на проезд крохи считаешь. На вокзале на лавке спать будешь? Или к подружке своей поедешь?

— Не ваше дело! — выдавила я, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. — Пустите меня! Вы не имеете права меня удерживать!

— Не смей бежать, Лазарева, — голос стал ещё тише, потяжелел. — На улице тебя сожрут и не поморщатся. Сиди здесь. Я сказал — не трону, значит, не трону. Я своё слово не нарушаю. Завязывай дёргаться. Мне твои истерики даром не нужны.

Он медленно разжал пальцы, отпуская плечо. Я обессиленно привалилась спиной к закрытой двери, чуть не сползая по ней на пол. Навалилась дикая слабость.

Он был прав. Абсолютно, жестоко прав. Бежать мне было некуда и не на что. Я была в полной, абсолютной ловушке: финансовой, юридической и бытовой. Я вдруг поняла, что уже не плачу от страха. Я плакала от бессилия.

— Застилай диван. Я лягу с краю, спиной к тебе. Ты только не крутись как пропеллер.

В голове стоял сплошной белый шум. Трясущимися руками, путаясь в углах, я кое-как развернула новенькое, хрустящее белье. Оно пахло чистотой и фабричным хлопком. Непривычный, почти забытый запах нормальной жизни.

Дамир не помогал, просто стоял, привалившись плечом к косяку, и молча наблюдал за моими суетливыми движениями. Казалось, что я сдаю самый важный экзамен в жизни.

Когда с постелью было покончено, я, не снимая одежды, прямо в джинсах и застиранной оверсайз-худи, забралась на самую дальнюю половину дивана, вплотную прижавшись спиной к холодной стене. Свернулась калачиком, подтянув колени к груди, и натянула флисовое одеяло до самого подбородка. В груди стучало так, что, казалось, этот грохот слышен на всю комнату.

Дамир тяжело вздохнул, выключил свет и подошел к дивану. Мебель даже не скрипнула, когда его масса опустилась на противоположный край. Диван лишь слегка качнулся, принимая его вес.

Он лег ровно так, как и обещал спиной ко мне, на самом краю, монументальный, неподвижный, прямой. Между нами оставалась добрая половина широкого матраса, но я всё равно отчетливо чувствовала исходящее от него плотное тепло. В тишине квартиры его мерное, глубокое дыхание звучало как метроном.

Я думала, что не смогу уснуть. Надеялась караулить каждый его шорох, но дикая усталость, нервный срыв на работе сделали свое дело. Стоило мне закрыть глаза, как сознание просто провалилось в темную бездну без сновидений.

***

Дамир.

Когда она рванула к двери, я только убедился, что поступил правильно. Оставь я её одну в комнате или вообще дай выбор, ночью бы сбежала. А утром Пётр получил бы именно то, чего добивался. А мне пришлось бы вытаскивать эту дурочку неизвестно откуда.

Когда этот балаган наконец закончился и мы улеглись, буквально через пол часа в комнате установилась тишина, нарушаемая только мелким, сиплым сопением девчонки. Уснула. Я лежал неподвижно, закинув руки за голову и глядел в темный, покрытый трещинами потолок.

В нос въедался чужой запах, какой-то дешевый девчачий шампунь с ароматом ромашки, который теперь стоял в бабкиной ванной. За пять лет лагеря, среди вечного пота, сырых шинелей и вони махорочного дыма, я напрочь отвык засыпать в одной комнате с кем-то, кто не матерится во сне и не прячет заточку под матрасом.

Эта забитая, дерганая девчонка в квартире выглядела инородным телом.

Сон не шёл вообще. Мышцы после дневной работы фомкой приятно поднывали, но мозг продолжал крутить схемы. Завтра Руслан даст отмашку по «Мегаполис-Групп», и завтра начнется игра на уничтожение.

Я повернул голову, мельком глянув на сжавшийся под одеялом силуэт.

«Спи, Лазарева, — подумал я, закрывая глаза. — Завтра начнётся то, о чём ты пока даже не подозреваешь».

Глава 6.

Дамир.

Я проснулся около четырех утра. Внутренние часы, намертво отдрессированные режимом, сработали идеально.

Спину после нормального матраса наконец-то отпустило: тупая, ноющая боль в пояснице, заработанная на полу комнатки, почти прошла. Я аккуратно, чтобы не издать ни звука, повернулся на бок и перевел взгляд на дальнюю половину дивана.

Лазарева спала безмятежно. Весь её дневной панический страх, колючая гордость и партизанская оборона полностью испарились, стоило ей отключиться. Я приподнялся на локте, изучая её лицо. Она спала, уткнувшись носом в подушку, смешно поджав под себя одну руку. Длинные русые волосы разметались по простыне, открывая тонкую, беззащитную шею. Я скользнул взглядом по её лицу и снова уставился в потолок.

На контрасте в памяти мгновенно, яркой вспышкой, возникло лицо Эльвиры. Бывшая жена... Ухоженная, лощеная, идеальная сука, которая привыкла вытягивать из меня всё до последней копейки. На её внешность уходили прорвы денег. Лучшие косметологи, спа-салоны, дорогие шмотки. У Эльвиры никогда не было морщин или синяков под глазами, она всегда знала, как подать себя, чтобы выглядеть безупречно. И эта холеная, фальшивая картинка в итоге слила меня, предав ради шкурных интересов и отправив на нары.

Я снова посмотрел на Лазареву. Самое паскудное было в другом. Лера даже не пыталась выглядеть красивой. Не красилась, не крутилась перед зеркалом, не строила из себя ничего. Одевалась в какое-то бесформенное тряпье, бледная, под глазами залегли глубокие тени от вечного недосыпа, на запястье отпечатался след от дешевых пластиковых часов. Замухрышка, загнанная девчонка, у которой год назад погибли родители. В свои двадцать лет она осталась круглой сиротой, без какой-либо поддержки, и теперь просто выживала, хватаясь за любую подработку, чтобы удержать эту злосчастную квартиру. Ей некогда было даже в зеркало глянуть между своими звонками и переводами. И всё равно взгляд цеплялся за её лицо чаще, чем мне хотелось. Было в этих правильных, тонких чертах что-то редкое, не испорченное переделками, какими щеголяли бабы в моей прошлой жизни. Чем дольше я на неё смотрел, тем сильнее это бесило. Мне было вообще не до женщин. Не сейчас.

Я всё чаще ловил себя на странной мысли. Эта девчонка цеплялась за жизнь так же упрямо, как когда-то цеплялся я. Не сдавалась, хотя причин опустить руки у неё было достаточно. Она гнулась от усталости, но не ломалась. Хныкала от страха, но всё равно шла вперёд. Настоящая.

Она зашевелилась во сне, тихонько вздохнула и натянула одеяло чуть выше, пряча нос от утренней прохлады.

Я усмехнулся про себя, откинулся обратно на подушку и уставился в потолок, закинув руки за голову. Раскатал губы, конечно. О девчонках он думает. Мне прошлую жизнь возвращать надо, долги отдавать тем, кто меня за решетку упек. Надо распорядиться тем, что отец оставил в кейсе.

Старик Абрам Харитонович знал, что делал, когда оборудовал этот тайник в бабкиной квартире. Тертый был мужик, крещенный девяностыми, он всегда твердил мне: «Дамир, легальный бизнес — это зыбучий песок. Сегодня ты царь, а завтра тебя сдадут свои же. Всегда держи глухую нычку там, куда ни одна ищейка не сунется».

Отец всю жизнь строил из себя жесткого, сурового промышленника, ворочал легальными заводами и контрактами, но изнанку этой жизни знал назубок. В свое время старик собирал не только информацию на тех, кто сегодня рулит этим грёбаным городом. Он педантично фиксировал доли в бизнесах, старые долговые расписки, соглашения и обязательства, оформленные через подставных, но верных лиц. Старик собирал этот архив юридических рычагов не ради банального шантажа, а как глухую, непробиваемую страховку для семьи. Именно эта отцовская броня, его железные уроки и старые связи, которые я успел перенять до его смерти, в свое время и помогли мне взлететь на самый верх, создав собственную строительную империю.

Враги думали, что со смертью старика его секреты сгорели, а когда упекли меня за решетку решили, что концы окончательно запрятаны в воду. Они просчитались. Теперь у меня есть ресурсы, чтобы начать разворачивать эту войну.

И в этой войне Пётр со своей риелторской конторой «Мегаполис-Групп» станет первой фигурой, которую я собью с доски. Эта гнида хотела уничтожить девчонку, использовав её против меня. Они хотели сломать её, вышвырнуть на улицу нищей и сломленной, сделав виноватой в моих проблемах.

«Не выйдет, Петя. — Я скосил глаза на спящую Лазареву. — Эта девчонка попала в мою зону ответственности. Пока она под моей крышей, никто её не тронет. Сначала я размажу твою схему, а потом посмотрим, как ты запоешь».

Я закрыл глаза. До подъема оставалось ещё два часа.

В семь утра Лазарева подорвалась с дивана так, словно под ней сработал будильник с часовым механизмом.

Я не спал уже добрый час, но глаз не открывал, притворяясь неподвижной глыбой у края. В тишине квартиры её попытки тихо выбраться из западни звучали громче оркестра. Она замерла у стены, явно соображая, как преодолевать препятствие в виде моего двухметрового тела.

Диван слегка просел, когда она, затаив дыхание, начала медленно переползать через мои ноги. Тонкая, почти невесомая, она умудрялась едва касаться простыни, но её колено всё равно мимолетно, как крыло бабочки, задело мою голень. Внутри что-то коротко резануло, но я даже не шевельнулся. Девчонка, преодолев полосу препятствий, спрыгнула на пол и, кажется, наконец выдохнула.

Дальше всё пошло по отработанной схеме: почти бесшумная возня в коридоре, плеск воды в ванной. Я приоткрыл один глаз, наблюдая через узкую щель прищура за её силуэтом в дверном проеме. Лазарева в своей оверсайз-худи, которая висела на ней как на вешалке, тихо схватила потрепанную сумку с ноутбуком.

На кухне она даже к холодильнику подходить не стала, побоялась лишний раз дверцей хлопнуть. Покрутилась у раковины, хотя я отчетливо услышал, как у неё голодно заурчал желудок. Гордая и напуганная. Ушла с пустым желудком. Вот же упрямая. Лучше будет голодать, чем попросит кусок хлеба.

Когда входная дверь наконец захлопнулась и её легкие шаги затихли на лестнице, я поднялся. Прошел на кухню, налил себе кружку черного кофе и закурил. Пора было приниматься за дело. Сидеть в этой коробке бесконечно я не собирался.

Перебрал старые листы, исписанные мелким, аккуратным почерком отца, и наткнулся на то, что искал. Справка на аренду закрытого индивидуального бокса-сейфа в речном порту на имя подставного лица. Договор был проплачен стариком на сорок лет вперед. А в самом низу страницы его рукой было размашисто дописано: «Дамир, заводы, бумаги и штампы — вещь ненадежная, сегодня есть, завтра отнимут. Запомни этот адрес. Если когда-нибудь в жизни останешься один и прижмет так, что неоткуда будет ждать помощи, здесь твой неприкосновенный запас. Твой фундамент. Вскроешь бокс, там всё, чтобы подняться с нуля».

К справке была подколота пожелтевшая бумага с водяными знаками крупного швейцарского банка — оригинальный депозитарный сертификат на предъявителя, датированный концом девяностых. И рядом написанная отцовской рукой ведомость активов, которые он успел законсервировать в этой глухой, невидимой для лихих людей зоне. Старик тогда сутками не спал, ждал удара со всех сторон и закладывал этот фундамент на самый крайний случай, как вечную страховку для меня.

Там, в глухом терминале, в старом боксе под видом технического хлама хранились дубликаты ключей от закрытых заграничных ячеек и запечатанные шифровальные таблицы. Доступ к фондам, которые за эти годы не просто уцелели, а, наверняка, обросли процентами. Сумма там была не космической, старик спас лишь часть, но для меня сегодняшнего эти цифры значили одно: у меня появится твердая почва под ногами и ресурс, чтобы начать войну. Хватит, чтобы вернуться в обойму и заставить старых врагов заплатить по счетам.

Старик не держал коды и ключи от этих сокровищ дома. Бокс в порту — это закрытая зона, куда без наводки не сунется ни одна ищейка. Значит, сначала придется вскрыть этот тайник.

Я спрятал папку обратно. Пора было приниматься за дело. Через полчаса я уже спускался во двор. Дождь кончился, но небо оставалось серым и холодным. Возле соседнего заброшенного детского сада, как и договаривались, стоял неприметный, наглухо тонированный черный внедорожник Руслана. Я спокойно подошел, дернул ручку передней двери и сел на пассажирское сиденье.

В салоне пахло дорогой кожей и хорошим парфюмом. За рулем сидел Руслан, как всегда собранный, в безупречно отглаженной рубашке. Он молча протянул мне руку, мы обменялись крепким рукопожатием.

— Ну как тебе спалось на новом месте, Дамир? — спросил он, покосившись на меня. — Мои ребята вчера корячились, затаскивали этот диван на твой четвертый этаж. Девчонка хоть оценила?

— Оценила, — глухо отозвался я, выпуская дым в приоткрытое окно тачки. — Чуть в окно со страху не вышла, когда поняла, что спать придется на одном матрасе. Ладно, Руслан, хорош зубы скалить. Что по «Мегаполис-Групп»? Что накопали твои аналитики на этого Петра?

Руслан перестал улыбаться. Его взгляд мгновенно стал деловым и холодным. Он достал с заднего сиденья планшет и открыл финансовую схему.

— Накопали. Твой Пётр знатный камикадзе. Заигрался на ставках так, что под ним земля горит, плюс задолжал серьезным людям за землю под торговый центр на окраине. Короче, мужику кровь из носа нужны были живые, неучтенные наличные, и побыстрее.

Руслан повернул экран ко мне, листая таблицы.

— Квартиру твоей бабки на торгах по банкротству три года никто не трогал. Кому нужен арестованный хлам, где мёртвым грузом прописан Стальной Дамир? Пётр давно присмотрел этот объект, но брать его на себя не стал. А потом подвернулась эта сирота Лазарева. Дурочка из обзвонной базы, за которую некому заступиться. Он разыграл перед ней карту «доброго босса», подвёл именно к этой квартире, заработал на сопровождении сделки жирную комиссию, а потом ещё загнал её в кабалу через свою микрофинансовую контору «Блиц-Займ», где прокручивал часть денег.

Я медленно затянулся, глядя, как на экране планшета мелькают серые схемы «Мегаполис-Групп».

— Но главный цинизм в другом, — Руслан покачал головой. — Пётр ведь прекрасно знал, что ты со дня на день освобождаешься, эта информация по проблемным объектам давно светилась в риелторских базах. И он сознательно использовал именно твою квартиру. Любой другой покупатель, обнаружив такой сюрприз, первым делом побежал бы к юристам и попытался отменить сделку. А Пётр рассчитывал, что встреча со Стальным Дамиром вышибет у человека почву из-под ног. Не до судов будет, когда кажется, что тебе бы живой уйти.

Руслан перевернул страницу на планшете, показывая юридическую справку.

— Но и покупателя он выбирал не случайно. Ему нужна была не семья с адвокатами и не ушлый коммерсант, который начнет качать права. Ему нужна была именно Лазарева — сирота, девчонка без связей, без денег и без человека, который встанет за неё. Он прикинул твой лагерный авторитет, твои габариты и решил, что в первый же день ты вышвырнешь её из квартиры. Она схватит вещи и сбежит куда глаза глядят. Продолжит молча платить кредит, лишь бы больше никогда тебя не видеть. А Пётр останется при своих: комиссию получил, деньги прокрутил, и юридически к нему не подкопаешься. Лазарева ведь сама бросила квартиру.

— Погоди, — я нахмурился, перебивая друга. — Пётр труслив как заяц, я его породу знаю. Если он знал, чья это квартира и кто со дня на день выходит, с чего он решил, что ему это сойдет с рук? Связываться со мной — это петля. Он совсем берега попутал от долгов?

Руслан согласно кивнул, листая экран.

— Долги прижали его к бетонной стене, Дамир. Там кредиторы такие, что за сорок тысяч баксов в лес вывезут. Ему терять было нечего, вот и рискнул. К тому же, его юристы уверяли, что после пяти лет ты выйдешь голым, без копейки и былых рычагов. Он думал, ты сломаешься, начнешь бухать и уедешь обратно на нары. Он рассчитывал, что Стальной Дамир остался на зоне, а на волю выйдет озлобленный, тупой зэк, которого легко додавят его связи в ментовке. Он недооценил тебя.

Я зло прищурился, глядя на выписки.

— Изящно. Значит, Пётр рассчитывал, что я решу его проблему за него?

— Именно. Припугнёшь девчонку так, что она сама сбежит. А если потом и придёт к нему, то только подписывать отказ от любых претензий. После этого он окончательно закроет тему.

— Его этот «Блиц-Займ» дышит на ладан. Если ты сейчас захочешь, мои юристы перекроют ему кислород за три дня. Натравим налоговую, вскроем мошенничество, и Петра закроют.

Я медленно затянулся, обдумывая ситуацию. В лобовое стекло лениво стучали мелкие капли нового дождя.

— Нет, — наконец произнес я, повернувшись к другу. — Ломать его контору сейчас нельзя.

Руслан удивленно выгнул бровь.

— Почему? Ты же хотел его размазать.

— Если мы закроем «Мегаполис», девчонку выкинут на улицу без расчета, — раздельно пояснил я. — Петра мы успеем добить, Леру сначала надо вытащить. Ей нечем будет платить за квартиру. А мне нужно, чтобы она оставалась здесь, под моим крылом, пока я не задействую архив отца и не верну своё положение. Лазарева и её квартира — это мой идеальный отвлекающий шум. Пока те, кто присматривается к моему возвращению, уверены, что я застрял в бытовой возне с квартирой и девчонкой, никто даже думать не станет, что я на самом деле собираю деньги и людей для удара. Пусть считают меня опустившимся зэком. Мне это только на руку.

— И какой план? — Руслан с интересом подался вперед. Он любил мои многоходовки. — Если мы не закрываем «Мегаполис», то что?

— Мы возьмем его за долги, — я залез во внутренний карман, достал старый портовый договор и развернул его перед Русланом. — Но сначала нам нужно забрать моё наследие. Старик оставил дубликаты ключей и шифры от зарубежных счетов в речном порту. Бокс номер сорок два, оформлен на покойника, но оплачен до тридцать восьмого года. Мне нужно, чтобы твои пацаны прямо сегодня обеспечили мне туда чистый доступ. Без камер, без лишних ушей и портовой охраны. Я видел отцовскую ведомость в бумагах. Когда заберем шифры, у нас будет достаточно ресурсов, чтобы подняться на ноги и крепко перехватить контроль над частью моего старого бизнеса.

Руслан присвистнул, разглядывая штампы на документе.

— Абрам Харитонович в своем репертуаре. Глухая нычка. Ладно, сделаем. К обеду проверим обстановку через наших людей на терминале. Объект режимный, штурмовать нахрапом не будем, но если там всё чисто, зайдем и тихо заберем содержимое бокса. А с Петром как действовать, когда бабки будут на руках?

— Пустишь своего человека в его контору, — отозвался я. — Пётр по уши в долгах, значит, начнет судорожно искать левых инвесторов или захочет перекредитоваться. Через подставные фирмы мы тайно начнем скупать его самые токсичные долги. Сделаем так, чтобы мы стали главными кредиторами «Мегаполис-Групп». Пётр должен думать, что его спонсируют какие-то лохи, а по факту он будет ходить под мной. Счетчик включим тогда, когда мне понадобится. Задушим его его же долгами.

— Жестко, — оценил Руслан, пряча портовый договор в бардачок. — А с Лазаревой что делать? Она так и будет пахать на этого упыря за копейки?

— Нет. Лазареву мы начнем продвигать. Пора девчонке зубы отращивать. Твое ЧОП сейчас охраняет бывшие мои склады в промзоне, которые Вадим пытается втихую продать?

— Да, контракт пока у меня, — подтвердил Руслан.

— Отлично. Сделай так, чтобы заявка на продажу этих складов легла именно на стол Лазаревой. Пётр не сможет пройти мимо такого объекта, комиссионные слишком жирные. Он отдаст его своему человеку. А мой покупатель сразу поставит условие: работает только с тем риелтором, который первым вышел на объект. Без замен, без начальства, без самого Петра. Только с Лазаревой. Дадим ей шанс заработать её собственные комиссионные. Пускай думает, что пробивается сама, своим трудом.

Я открыл дверь машины, готовясь выйти в сырое утреннее марево.

— Сделай это быстро, Руслан. Мне нужно, чтобы к концу недели Пётр сидел у меня на крючке, а девчонка вцепилась в этот контракт. Пора возвращать мою прошлую жизнь. И начнем мы с низов.

***

Лера.

Всю дорогу в автобусе меня покачивало от усталости, а перед глазами стоял утренний позор. Боже, как же стыдно! Мне пришлось буквально переползать через Дамира. Этот мужчина занимал собой, кажется, весь диван, и я, затаив дыхание, перетаскивала ноги через его массивные голени, боясь задеть хотя бы миллиметр его кожи. Мне казалось, если я его случайно разбужу, он прямо там меня и придушит.

Самое обидное, что на кухне так сладко пахло вчерашним ужином, но заглянуть в холодильник я побоялась. Ладно, перетопчусь на дешевом растворимом кофе из автомата в холле агентства.

Весь вторник в «Мегаполис-Групп» прошел как в персональном аду. Опенспейс напоминал растревоженный улей. Пётр Валерьевич метался по залу с красным лицом, галстук съехал набок, а из кабинета то и дело доносился отборный мат. Он орал на ведущих агентов, требовал каких-то отчетов, швырял папки. На меня он даже не посмотрел, только буркнул на входе, чтобы занималась обзвоном «холодной» базы.

Я сидела, прижав трубку к уху, автоматически наговаривала текст, а в голове крутилась только одна мысль: он дергается, потому что его схема со мной пока не сработала. Теперь, когда Дамир открыл мне глаза, я видела в каждом движении директора фальшь. Пётр ждал, когда я сломаюсь. А я упорно сидела на стуле, стирая пальцы о клавиатуру, и молилась только об одном — выдержать.

Вечером я возвращалась в квартиру с единственной мыслью упасть на диван прямо в одежде и отключиться. Но стоило мне переступить порог, как из кухни донеслось мерное шарканье.

Дамир стоял у раковины спиной ко мне и мыл какую-то сковородку. Мощные лопатки ходили ходуном под черной футболкой. Услышав хлопок двери, он даже не обернулся, только глухо бросил через плечо:

— Борщ в холодильнике. Микроволновка работает. Поешь нормально, Лазарева, не мотай мне нервы своим тощим видом.

Я только молча кивнула. Почему-то впервые не захотелось спорить.

За весь вечер мы больше не обменялись ни единым словом. Он ушёл в комнату, а в одиннадцать вечера молча пришёл в зал, лег на самый край дивана и мгновенно затих.

Я лежала на своей половине, уставившись в потолок, и слушала его ровное дыхание. В груди по привычке тянуло, но дикого, парализующего ужаса уже не было. Страх никуда не делся. Глупо было бы не бояться огромного матерого уголовника, лежавшего рядом. Просто за этот бесконечный день я слишком сильно устала бояться.

Навалилось тупое, спасительное оцепенение. Я по-прежнему не доверяла ему ни на единый грамм, но, парадоксально, здесь, в темноте, под его ворчливый контроль, я впервые за неделю расслабила зажатые плечи. Самое странное заключалось в том, что за все время Дамир ни разу не сделал того, чего я боялась больше всего. Он молча держал дистанцию.

И это понимание мало-помалу притупляло панику. Пока этот огромный, опасный зверь спал со мной в одной комнате, Пётр со своими угрозами казался чем-то мелким, призрачным и далеким. За эту монолитную спину не хотелось прятаться, но за ней можно было хотя бы перевести дух. Я заснула без кошмаров.

Утром проснулась без четверти семь. Мой сожитель лежал на самом краю дивана — монументальный, прямой и неподвижный. На этот раз он спал на спине, закинув одну массивную руку за голову. Широкая грудь мерно поднималась под черной футболкой.

Я осторожно села, стараясь не издать ни единого звука. Внутри привычно включился режим партизана: нужно было преодолеть полосу препятствий, то есть перелезть через его ноги, и убраться на работу до того, как он откроет глаза.

Опираясь на ладони, я перенесла вес вперед и поднялась на колени. Диван под моим весом едва заметно просел. Я вытянула ногу, аккуратно занося её над его голенями, и замерла в шпагате над его ногами, выцеливая глазами свободный пятачок на полу. Оставался один шаг, секундное дело...

Вдруг Дамир резко дернулся. Его колени мгновенно согнулись, ударив меня под бёдра. От неожиданности я потеряла равновесие. Вскрикнуть я не успела, с размаху полетела вперед. Инстинктивно выбросила руки , чтобы не впечататься лицом в его подбородок, и ладони с силой уперлись в его широкие плечи.

В ту же долю секунды огромные руки Дамира тяжелым замком легли мне на талию, фиксируя в захвате. Он не давил к себе слишком сильно, позволяя мне удерживать вес на дрожащих руках, но и отстраниться не давал ни на миллиметр.

Я замерла, распластанная над ним, удерживаясь только на собственных руках и на его жестком захвате. Сердце громко стучало, а из пересохшего горла вырывался рваный, испуганный шепот:

— Дамир... пусти... это я...

***

Дамир.

Когда дверь в ванную захлопнулась и зашумела вода, я рывком сел на диване, опустил ноги на пол и с силой провел ладонями по лицу, сдирая остатки мнимого сна. Внутри всё ещё колотило от адреналина.

«Идиот, — зло выругался я про себя, нащупывая на полу пачку сигарет и зажигалку. — Чуть девку до заикания не довел».

Перед Лазаревой отмазка про лагерную опасность и тюремный рефлекс сработала идеально, она поверила, сирота наивная. Но себя-то я обмануть не мог. Я проснулся ещё в пять утра. Лежал на спине, уставившись в потолок, и ждал, пока она зашевелится. И когда услышал, как она осторожно сползает со своей половины, сознательно замер, притворившись спящим.

Зачем я это сделал? Меня изнутри жрал дикий интерес. Лазарева ходила передо мной как на шарнирах, зажатая, испуганная, прячущаяся в свои бесформенные тряпки. Она выставила между нами глухую стену из своей гордости и партизанской обороны. А мне позарез, до зуда в кулаках захотелось эту стену пробить. Сорвать с неё маску, спровоцировать, почувствовать её настоящую, без этих защитных барьеров. Хотелось понять, где предел её выдержки. Насколько она вообще способна доверять хоть кому-то.

Я специально дождался момента, когда её нога зависла над моими голенями, и резко согнул колени, ловя её на излете этой живой катапультой. Уже в ту секунду понял, что переборщил.

Девчонка ахнула и рухнула на меня. Успела выставить свои тонкие руки, уперевшись ладонями в мои плечи. Молодец, рефлексы есть, жить хочет. Но я перехватил её быстрее, сработал на чистых инстинктах хищника. Я поймал её в каких-то сантиметрах от своего лица. И вот тут меня накрыло странным, совершенно неуместным вниманием к деталям.

Она замерла. Я тоже. Несколько секунд никто из нас даже не пытался пошевелиться. Только её сбившееся дыхание обжигало мне лицо. Я впервые смог рассмотреть её так близко, без спешки. От Лазаревой пахло утренней свежестью, чистой кожей и каким-то дешевым ромашковым кремом. Не приторными селективными духами, от которых разило за версту от баб в моей прошлой жизни, а чем-то настоящим.

В сером предрассветном полумраке её лицо казалось совсем фарфоровым. Я успел разглядеть каждую мелочь: искусанные губы, которые мелко дрожали, крошечную родинку на левой щеке, прозрачную кожу на висках, сквозь которую просвечивали тонкие голубые венки. И глаза. Огромные, распахнутые от ужаса. В их глубине не было фальши, только ошалелый страх и бешеное, злое упрямство, дикое желание вырваться. Под моей ладонью, державшей её за талию, я кожей чувствовал, какая она хрупкая — в руках переломить можно. Но в то же время я чувствовал, как бешено, загнанно бьется её сердце. Как у птицы, попавшей в силки. Её ладони продолжали упрямо давить в мои плечи. Не обмякла, не сдалась. Боец. Именно это упрямство меня и высадило.

Пауза затянулась. Мне стоило огромных усилий, чтобы не выдать себя, когда она прошептала: «Дамир... пусти... это я...». Её горячее дыхание мазнуло по губам, и внутри что-то опасно дернулось. Это было неправильно, страшно, нелепо. Но пальцы словно забыли, что должны разжаться. Тело на мгновение перестало подчиняться голове. Инстинкт требовал не отпускать. Пришлось буквально разжимать пальцы, заставляя себя вернуть голову на место. Нельзя её пугать так, чтоб она сорвалась из квартиры. Она и этот её угол мне сейчас как идеальное прикрытие нужны.

Я медленно, словно преодолевая сопротивление собственного тела, разжал пальцы и чуть оттолкнул её от себя.

— У меня... рефлекс, — глухо, со свистом выдохнул я ей прямо в губы, резко отводя взгляд в сторону, чтобы она не прочитала в моих глазах ничего лишнего. — На зоне на любое движение в темноте прилетает заточка.

Перевернулся на бок, демонстративно отворачиваясь к стене. Слышал, как она кое-как сползла с дивана, как зашуршала вещами и буквально вылетела в ванную, захлопнув дверь.

Я зажёг сигарету, жадно затянулся и выпустил густой дым в приоткрытую форточку. Руки, к моему удивлению, слегка подрагивали.

Лазарева выскочила из ванной через десять минут красная как рак, растрепанная, взгляд в пол. Хватанула сумку и пулей вылетела из квартиры, даже не обуваясь толком. Замки щелкнули.

Я через окно проводил взглядом, её маленькую фигурку в огромной худи, которая быстро скрылась за углом серой пятиэтажки.

— Ну давай, Лазарева, беги на свои галеры, — тихо процедил я, стряхивая пепел. — Сегодня Руслан подкинет тебе шанс. Посмотрим, как ты за него зубами вцепишься. Отращивай клыки, девочка. Они тебе скоро понадобятся. И мне понадобятся.