Read the book: «Хочу тебя. Ненавижу»

Глава 1. Арс

Хочет меня? Получит! И тогда точно вылетит отсюда к чертям…

***

Своя кровь на вкус всегда паршивая, но сейчас эта срань хотя бы доказывает, что я ещё дышу.

Ночь. Дождь хлещет по визору с такой злостью, словно пытается вбить мне мозги обратно в череп. Будто на ринге было мало. Во рту – химозная дрянь: смесь слюны, горечи и железа.

Запястья под кожаными перчатками гудят тупой болью. Прямой правый прошёл неплохо – тому мудаку в клетке челюсть я, считай, вправил по-новому, но сам словил пару тяжёлых подач в рёбра. И знаете что? Это блядски великолепно. Физическая боль – понятная штука. Она осязаемая. В отличие от того дерьма, что ждёт меня в доме отца.

Я кручу ручку газа, и двухсотсильный сукин сын подо мной взрывается низким рыком, от которого вибрируют яйца и позвоночник. Спидометр жрёт цифры: девяносто, сто десять, сто сорок… Сиэтл за границами шлема плавится в грязную размытую жижу из фар, мокрого асфальта и отражений зданий. Город захлёбывается водой, и я вместе с ним.

Отец, наверное, уже втискивает свои идеальные полсотни лет в махровый халат, потягивает свой ебаный двадцатилетний скотч и думает, что жизнь удалась. Ещё бы. У него теперь есть Милана.

Сука. Одно это имя на языке горчит сильнее, чем разбитая губа.

Мне бы сейчас повернуть к порту. Выжать из мотора всё, что есть, и въехать на полном ходу в какой-нибудь ржавый контейнер – лишь бы не возвращаться в этот тошнотворно раскошный склеп. Лучше ещё десять раундов в клетке. Лучше пусть тот хмырь со сломанным носом выбьет из меня последние мозги. Что угодно, только не видеть, как эта стерва расхаживает по нашему дому с видом хозяйки, ластится перед стариком и вытягивает из него чек за чеком.

Она думает, что сыграла тонко. Думает, я не вижу, что она за дрянь. Взрослая, независимая. А по сути – хитрая охотница за деньгами.

Только я таких читаю как открытую книгу. Аналитика – моя работа, и эту математику я решил с первой же секунды.

Зарывшись в мыслях, чуть не пролетаю поворот на особняк. Зажимаю тормоз, заднее колесо ведёт на скользкой разметке, но я удерживаю байк на грани. Сердце колотится где-то в горле – ритмично, тяжело, агрессивно. Я зол. Как же я зол.

Заезжаю на территорию. Автоматика бесшумно отводит ворота. Верхние этажи дома тонут в темноте, зато внизу, в гостиной и столовой, горит мягкий свет.

Она ещё не спит. Опять здесь.

Глушу мотор. В наступившей тишине слышно только, как потрескивает остывающий глушитель, да лупят по шлему капли. Срываю с головы защитную скорлупку и делаю жадный глоток сырого, промокшего воздуха. Сбитые костяшки на правой руке саднит, стоит сжать кулак.

Ну что, погнали на второй раунд, Милана. Посмотрим, на сколько тебя хватит сегодня.

Всё началось две недели назад, когда отец притащил эту алчную стерву в дом.

Я таких просчитываю на раз-два. Очередной выкидыш русской глубинки, который пытается зацепиться зубами за Штаты, потому что на родине её ждёт разве что съёмная однушка и пиво по пятницам. Ни кола ни двора, за душой – полный голяк. Зато в арсенале главное оружие: рабочий передок, подвешенный язык и умение вовремя включить притворство на полную.

Похотливая, продуманная тварь.

Я помню тот первый вечер. Она стояла в нашей гостиной, разглядывала лепнину и отцовскую коллекцию картин, а потом повернулась и упёрлась взглядом в меня. И я, мать твою, своими глазами видел, как у неё внутри щёлкнул этот блядский тумблер. Чуть слюну не пустила. Глаза вспыхнули хищным, сучьим блеском – тем самым, каким баба смотрит не на стареющий чек на ножках, а на молодое мясо.

Она трётся с моим стариком, заглядывает ему в рот, стелет перед ним шёлком, а сама, сука, захлёбывается мыслью про горячее тело и твёрдый член. Увидела меня – и потекла на месте. Я кожей чувствовал, как её грязный, липкий взгляд сканирует мои кубики пресса и татуировки.

Я отлично знаю, какое впечатление произвожу на баб. Мне не нужно напрягаться, чтобы они прыгали в постель. Но ты же, блядь, пришла к моему отцу! Строишь из себя правильную, зрелую женщину для Николаса Романова!

И от этой её фальши, от дикого, паскудного контраста между тем, кем она пытается казаться перед стариком, и тем, как смотрит на меня, во рту становилось тошнотворно сухо.

Я толкаю тяжёлую дубовую дверь и шаг за шагом вваливаюсь в дом. Внутри тихо. Рывком срываю с себя промокшую кожаную куртку и с размаху швыряю её на диван в холле.

Милана на кухне. Стоит у острова в обычных джинсах и вытянутой футболке – никакой укладки, никакой косметики, вообще без того глянцевого лоска, в котором обычно круглосуточно дефилируют избранницы отца. И эта её показная «простота» бесит меня сильнее всего. Пускает пыль в глаза. Играет в домашнюю и уютную.

Я игнорирую её присутствие и прохожу к холодильнику за водой. Достаю бутылку, скручиваю пробку.

– Арсен? Господи, что случилось? – её голос звучит сбоку, и я чувствую, как она подходит ближе.

Она распахивает свои ореховые глаза, глядя прямо на мою рассечённую губу и набрякшую ссадину на скуле. Без лишних слов быстро достаёт из морозильника лёд, оборачивает его кухонным полотенцем.

Хочет казаться заботливой? Сердобольную мамочку включила? Ага, блядь, меня на эту дешёвую херню не купишь.

Милана делает шаг и тянет руку к моему лицу:

– На, приложи, пока не раздуло…

И я вижу, как на её запястье вспыхивает знакомый золотой блеск.

Время вокруг меня просто рушится. Воздух из лёгких выбивает, будто я снова словил хук.

Тонкое плетение. Маленький аккуратный камушек…

Это браслет моей матери.

Что, блядь?! Отец подарил ей браслет моей мамы? Или эта тварь сама вытащила его из сейфа?! Никто. Слышите, никто, чёрт возьми, не смеет трогать то, что принадлежало моей маме!

Глава 2. Арс

Мне было восемь, когда палата матери окончательно пропиталась въедливым запахом антисептика, застоявшейся больничной тоски и чего-то неизбежного.

Я сидел на краю неудобного стула, вцепившись обеими руками в её сухую, почти прозрачную ладонь, и изо всех сил пытался передать ей хоть каплю собственного тепла. Её пальцы были холодными, как застывший ноябрьский лёд, а кожа казалась тонкой и обескровленной, будто старый пергамент. На запястье болтался тот самый золотой браслет – изящное плетение с маленьким камушком, который ловил блёклые отблески люминесцентных ламп. Слишком яркий, слишком неуместный на её истощавшей руке – но мама никогда его не снимала. Не эксклюзив. Не самое дорогое украшение. Ценность в нём была совсем другого рода. Отец подарил его ещё когда они жили в России – молодые, амбициозные, с целой жизнью впереди.

– Арс… – прошептала она. – Посмотри на меня, родной.

Я смотрел. Смотрел и глотал жгучие, солёные слёзы, которые резали горло, но намертво сжимал челюсти, потому что знал: мужики не плачут. Отец всегда так говорил.

Только самого отца рядом не было.

Приборы монотонно и равнодушно отсчитывали секунды её уходящего дыхания. За окном шёл унылый, серый дождь, пиликали сирены скорых, а в этой стерильной коробке рушился весь мой мир. Мама уходила прямо у меня из-под пальцев, выскальзывала, как речной песок, а Николас Романов решал «критически важные вопросы компании». У него был совет директоров. У него была закрывающаяся сделка. У него всегда находились сотни блядских причин, чтобы быть где угодно, но только не рядом с умирающей женой.

Я держал её руку до последнего удара пульса. До того самого момента, когда тонкая линия на мониторе вытянулась в один непрерывный, визгливый писк, а пальцы матери обмякли совсем и стали чужими. Я выл в её прохладную ладонь, не отдавая санитарам, пока меня не оторвали от кровати силой.

Отец приехал через два часа. В безупречном костюме, с идеально уложенными волосами, пахнущий дорогим парфюмом и властью. Он просто стоял и молчал. Ни одной слезы. Ни единой судороги на лице. Аналитик, блядь. Бизнесмен, принимающий неизбежные убытки.

В тот день я поклялся себе в двух вещах: никогда не быть похожим на него и никому не позволить забрать или измазать то малое, что от неё осталось.

И вот сейчас, спустя семнадцать лет, я стою на этой чёртовой кухне, и всё моё существо сводит конвульсивной ненавистью.

Потому что на запястье Миланы Барабаш – этой расчётливой дряни, которая без мыла влезла в наши жизни – был мамин браслет.

Зрение затягивает кровавой мутью. Воздух застревает в горле острым колом.

– Сними, – голосом, в котором не осталось ничего человеческого, выдавливаю я, шаг за шагом надвигаясь на неё. – Сними эту вещь. Прямо сейчас.

Я делаю шаг вперёд, сокращая расстояние до опасного минимума. Дыхание тяжёлое, рваное, во рту до сих пор держится отчётливый привкус крови с ринга. Над плитой горит единственная лампа – узкий жёлтый конус света, в котором мы оба стоим слишком близко друг к другу, а остальная кухня тонет в полумгле.

Милана не отпрянула. Лишь чуть вскинула подбородок, встречая мой напор абсолютно непроницаемым взглядом. Ни тени страха, ни единого намёка на вину. Никаких попыток сгладить угол. И эта её отстранённость бесит меня до искр из глаз.

– Сними, – повторил я, нависая над ней всей массой. – Откуда он у тебя? Отец из сейфа достал? Или сама уже научилась замки вскрывать?

Милана медленно опускает взгляд на своё запястье. Её пальцы сжимаются.

– Это моё, – отрезает она, как-то уж слишком спокойно.

И точка. Никаких оправданий. Никаких объяснений. Ни слова о том, откуда он у неё, кто ей его дал.

У меня внутри разом взрывается спёртый воздух, будто лёгкие не выдержали давления. Сука. Какая же отточенная, надменная, наглая тварь. Смотрит мне в лицо, встаёт в позу и считает, что может просто закрыть тему одной фразой!

– Твоё? – я выдавливаю из себя смешок, делая ещё шаг вплотную, так что между нашими лицами остаются считанные сантиметры. – Ты совсем страх потеряла, Барабаш? Снимай. Или я сорву его прямо сейчас вместе с твоей шкурой.

Только я заношу руку, чтобы вмять эту дрянь в кухонный остров, как за спиной раздаётся тяжёлый, уверенный шаг.

– Арсен? Что здесь происходит?

Голос отца. Спокойный, глубокий, с той самой властной хрипотцой, от которой у его подчинённых поджимаются хвосты.

Я замираю, так и не коснувшись её кожи. Милана даже не шелохнулась, лишь чуть перевела взгляд мне за плечо.

Отец входит на кухню. В домашнем брючном костюме, свежий, собранный, словно сейчас не три часа ночи. Скользит быстрым, цепким взглядом по моей пробитой губе, по сбитым костяшкам, а затем сразу – на Милану. В его глазах мгновенно вспыхивает эта грёбаная, неуклюжая тревога.

– Ты в порядке? Он тебя не тронул?

Сука. Меня аж подбрасывает изнутри. В груди всё вспыхивает таким адским пламенем, что преисподняя показалась бы Антарктидой.

Ты смотри-ка, поспешил! Прибежал! Как чувствовал, что его драгоценной пассии что-то угрожает. Нашёлся долбаный спаситель!

Перед глазами белой вспышкой встаёт та самая больничная палата. Серый дождь за окном. Непрерывный писк монитора. Холодные пальцы матери, из которых выходила жизнь, и пустой, блядь, проём двери. Тогда у него были «важные дела». Тогда у него не было времени приехать, чтобы просто поддержать.

А ради этой хищницы, которая без году неделя в нашем доме, он подорвался за секунду!

– В полном порядке, Николас, – тихо, но абсолютно ровно отвечает Милана, слегка уводя руку с браслетом за спину. – Арсен просто зашёл выпить воды. И уходит.

Она ещё и защищает меня? Или просто боится, что я прямо сейчас вскрою перед стариком всю её гнилую суть?

Я поворачиваюсь к отцу. Челюсти сжаты так, что зубы трещат.

– Надо же, какими судьбами, папа, – я выдавливаю из себя ядовитую, оскаленную улыбку, глядя ему прямо в глаза. – Быстро же ты являешься на помощь, когда дело касается твоей новой бабы. Жаль, семнадцать лет назад у тебя скорость реакций была пониже.

Жду крика. Жду, что старик включит своего привычного «хозяина жизни», начнёт качать права и орать, что я не смею так разговаривать в его доме. Я готов к этой драке. Я блядски жажду её. Мне нужно спустить этот ядовитый ртутный пар, который разрывает грудь.

Но Николас молчит несколько бесконечных секунд. Взгляд отца – обычно цепкий, тяжёлый, аналитический – на мгновение теряет свою жёсткую фокусировку. В нём проскальзывает что-то непонятное.

– Ты прав, – произносит он. Тихо. Без капли гнева.

Голос его звучит так, будто ему тяжело проталкивать эти слова через горло.

– Я опоздал тогда, Арс. И если тебе от этого станет хоть немного легче… я не простил себя за это до сих пор.

Воздух в кухне замирает, превращаясь в густой, невидимый кисель.

Меня будто обухом по голове оглушает. Кулаки, сжатые до белых костяшек, бессознательно разжимаются. Я стоял, заряженный на тотальное уничтожение, готовый разнести здесь всё к чёртовой матери, а отец просто… взял и убрал щиты. Вылил на меня этот покаянный елей.

Он не оправдывается. Не спорит. Он просто признаёт, что проебал самый важный момент в жизни.

Милана по-прежнему стоит у края острова – тонкая, гордая, с этими своими странными, ореховыми глазами, в которых нет привычного женского испуга. Она не смотрит на Николаса с жалостью, не бросается его утешать. Она смотрит на меня. И в её взгляде нет торжества. Там лежит что-то страшное – понимание? Будто она просчитала всё устройство моей разбитой башки в одно мгновение.

И от этого меня накрывает ещё большей тошнотой.

Играет. Защищает меня перед ним, чтобы выглядеть святой? Или просто показывает, кто здесь контролирует ситуацию?

– Пошёл ты, – выдавливаю я сквозь сжатые зубы, глядя прямо в глаза отцу.

Разворачиваюсь на пятках и шаг за шагом ухожу из этой душной кухни, на ходу сжимая и разжимая травмированную кисть.

Глава 3. Арс

Утро в Сиэтле не радовало – оно просто сменило гнев на милость.

Вчерашняя штормовая шваль улеглась, ливень поменялся вахтой с густым, липким туманом, который клочьями висел над заливом Эллиотт. Асфальт ещё блестел от влаги, но воздухом уже можно было дышать: в нём вместо бензинового перегара и пыли пахло солёной водой, мокрой хвоей и какой-то призрачной свежестью.

Я гнал байк по набережной, выжимая из мотора ровный, гулкий бас. Ночь прошла в полусне-полубреду. Слова Николаса – это его раздавленное «не простил себя до сих пор» – сидели в печёнках воспалившейся опухолью.

Мне нужно было выветрить остатки ночного дерьма и переключить мозги, когда взгляд случайно зацепился за силуэт у самой кромки воды.

Одинокая фигура у чугунного ограждения пирса.

Мимо проезжали редкие машины, где-то вдалеке гудел паром, а она стояла неподвижно, затерявшись в сером утреннем унынии. Объёмное пальто, темно-русые волосы, выбившиеся из-под капюшона. Милана Барабаш.

Я мгновенно сбросил газ, сворачивая в тень крытой парковки у закрытого рыбного ресторана. Глушить мотор сразу не стал – оставил первое время работать на холостых, а сам прислонился к бетонной колонне, зажав губами сигарету.

Внутри сразу вспыхнул азарт охотника. Сука, ну конечно! Семь утра. Почти край города. Втихаря сбежала из особняка, пока старик спит. Я прямо физически ощутил, как по венам разливается ехидный кайф: ну всё, попалась, дрянь. Двойная игра, любовник – да что угодно! Например, сейчас подкатит какой-нибудь хмырь на тонированном седане. Я уже видел, как швыряю Николасу на стол доказательства её гнилой сути.

Я ждал. Минуту. Пять. Пятнадцать.

Но ничего не происходило.

Никакого автомобиля. Никаких подозрительных типов. Милана даже к телефону не прикоснулась. Она просто стояла, обняв себя руками за плечи, и неподвижно смотрела на маслянистую воду залива.

Мой азарт начал постепенно тухнуть, уступая место раздражению и странному, нехорошему предчувствию. Чёрт возьми, да что она тут делает?!

Вот она засунула руку в карман. Наконец-то. Ждала звонка? Но Милана медленно достала маленький прямоугольник. Попытался разглядеть...

Старая, слегка помятая бумажная фотография.

Долго разглядывала её, гладя пожелтевший глянец большим пальцем – так осторожно и бережно, будто держала в руках что-то хрупкое. А потом её плечи едва заметно вздрогнули. Она опустила голову и – тихо заплакала.

У меня внутри будто шестерёнки заклинило. Какого хера?

А потом быстро прижала фотографию к губам, пряча обратно в карман.

Она глубже надвинула капюшон, смахнула слёзы тыльной стороной ладони и, так и не оглянувшись, пошла прочь вдоль пирса – к ждавшему неподалёку жёлтому такси. Вскоре зашуршали шины, и машина растворилась в туманной дымке.

Я остался стоять у колонны. Кровь в висках застучала с удвоенной силой. Сигарета давно догорела до самого фильтра, обжигая пальцы. Чёрт.

В голове крутилась только одна разрывающая мысль: что она скрывает?

Непонимание трансформировалось в злость. Эмоции распирали рёбра изнутри, не давая сделать нормальный вдох. В башке образовался адский кавардак. Я чувствовал, как меня штормит изнутри.

В такие моменты, когда у меня в черепной коробке горит предохранитель – я глушу это действием. И сейчас больше всего мне хотелось выбить из себя эту хренову чувствительность, пока она не сожрала меня с потрохами.

Через двадцать минут мой байк уже остывал на парковке под мостом Спокан-Стрит.

Внутри зала, как обычно, пахло потом, старой кожей и железом. Кто-то ритмично и сочно долбил по тяжёлой груше в углу. Кто-то отборно матерился под стокилограммовой штангой. На дальнем ринге уже шла ленивая утренняя возня – двое пацанов гоняли друг друга по настилу вполсилы.

Нормальное утро. Понятное место.

Без всей этой домашней драмы, без соплей. Именно за это я и любил Foundry Gym. Здесь всё было до судорог честно. Либо бьют тебя, либо бьёшь ты.

Я подошёл к скамейке, сдирая кожанку и доставая из сумки бинты.

– Ты выглядишь как собачье дерьмо, Романов, – хмыкнул Майк, заметив меня у канатов и на ходу вытирая шею полотенцем.

– Спасибо, – выплюнул я, натягивая жёсткую ткань на костяшки.

– На тебе лица нет, ты опять со своим стариком закусился?

– Не твоё дело, Майк. Дай пару раундов, нужно дурь спустить.

– Остынь, у меня плечо гудит, я сегодня только на железе, – он мотнул головой в сторону ринга. – Возьми кого-нибудь из мелких, они как раз разогреваются.

Из колонок под потолком орал тяжёлый рок, тренер у дверей громко покрывал матом кого-то за хреновую стойку, пацаны ржали в качалке, обсуждая вчерашние бои. Жизнь заводилась в своём привычном, простом ритме. Я уже почти почувствовал, как этот гул вытесняет из головы паршивый образ Миланы, как внутри наступает долгожданная пустота.

И тут массивная железная дверь служебного входа со скрежетом распахнулась, ударившись о бетон.

Музыка из колонок захлебнулась. Звон блинов у стойки затих – зал в секунду накрыла нехорошая тишина. В проёме стоял мужик. Высокий, плотный, в распахнутом тёмном пальто. От него за версту несло опасностью и дорогим табаком.

Он двигался без суеты. Спокойно, по-хозяйски, будто этот подвал принадлежал ему.

– А ты, мать твою, ещё кто? – выплюнул Майк, шагая ему наперерез. – Попутал адрес, мужик?

Гость даже не повернул головы. На ходу сбросил пальто на скамейку, оставаясь в одной тёмно-серой футболке, и медленно потянул из кармана старые, засаленные бинты.

Его свинцовый взгляд скользнул по парням и намертво зафиксировался на мне.

У меня внутри всё оборвалось. Кровь в висках застучала с такой силой, что в глазах на секунду потемнело. Я узнал его. Тень из самого тёмного, давно закопанного прошлого моей семьи. Последний раз я видел его на похоронах матери.

Он ступил на настил ринга, на его жёстких губах проступила кривая ухмылка.

Я сжал руки в кулаки до белых костяшек и сделал шаг вперёд, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Ты?.. – выдохнул я.

– Ну здравствуй, Арс, – произнёс он, и губы дрогнули в оскале. – Давно не виделись.

Глава 4. Арс

Я сорвался с места без раскачки. Вся дрянь этого утра, туман Сиэтла и слёзы Миланы спрессовались под рёбрами в раскалённый ком.

Во рту было сухо. На языке проступил металлический привкус. Под потолком гудела люминесцентная лампа, размазывая по брезенту ринга мертвенно-жёлтый свет, а в зале стоял стойкий запах железа, хлорки и чужого пота.

Первый прямой ушёл сразу в челюсть. Резко, с разворотом, вкладывая весь вес. Виктор даже не моргнул. Лишь слегка сместил голову влево, и мой кулак со свистом рассёк пустоту.

– Медленно, – обронил он. Голос был ровным, дыхание не сбилось ни на полтона.

– Сука! – выплюнул я и тут же засадил короткий левый хук в корпус, а следом и прямой с правой.

Он не атаковал. Вообще. Ни одного замаха, ни единой попытки сбить меня с ног. Виктор просто качал маятник, принимая мои удары на подставленные предплечья. Бинты с сочным треском врезались в его блоки, жёсткие, как морёный дуб. Отдача тупой болью била обратно в суставы, но он стоял. Точно врос в настил.

Он дал мне выплеснуться. Сознательно открыл ринг, как клетку для бешеного пса, и просто ждал, пока у меня сорвёт клапан. И от этой его покровительской поблажки кровь в висках закипала ещё сильнее.

– Ты обещал! – я подорвался со скрутки, снизу вверх, пытаясь выбить ему подбородок.

Мимо. Пустой шлепок – Виктор сбил апперкот ладонью.

– Ты говорил, это сработает!

– Опять мимо, Арс, – его свинцовый взгляд следил за моими руками. Никакой суеты, только хладнокровный расчёт.

– Ты настоял! – я глухо бил по рёбрам: левый селезёночный, правый печёночный, снова левый. Вбивал в него всю ненависть, всю эту давнюю, въевшуюся в кости боль. – Ты уверял её!

– Я хотел как лучше, – отрезал он, принимая серию на блоки.– Ты притащил эту хрень! – я выбросил размашистый кросс, задыхаясь, рыча ему в самое лицо. – Этих сраных врачей! Эти эксперименты!

Виктор плечом ушёл в сторону. Мой кулак прошил воздух, инерция закрутила корпус и потянула вперёд, но я успел вернуть ногу и удержать баланс.

– Ей становилось хуже! – я нанёс размашистый свинг. – День за днём! На моих глазах!

– Лекарство было единственным шансом, Арсений, – чеканил он, сделав короткий уклон.

– Оно сожгло её! – заорал я, вбивая кулак ему прямо в грудину.

Плотный удар глухо увяз в его мышцах, он лишь слегка подался назад.

– Она угасала, а ты твердил: «Нужно подождать»!

– Николас сломался бы без этой надежды. И она тоже.

– Она верила тебе! – я захлёбывался этим выкриком, нанося удары вслепую. – Верила! Больше, чем отцу! А ты просто смотрел, как она умирает!

Виктор впервые сбил мою левую руку в сторону. Грубо, кость в кость. Завтра точно вылезет синяк. Но в ответ не ударил. Застыл на дистанции кросса, едва заметно тяжелее дыша.

– Её было не спасти, Арс. Никак.

Кулаки налились чугуном, мышцы плеч сводило от дикого напряжения, а перед глазами плыли красные круги. Я хотел всадить ему ещё удар, хотел разбить этот ледяной фасад, но ноги стали ватными. Лёгкие горели огнём.

– Я не забыл, Виктор, – выдавил я, опуская руки. – И никогда не забуду, чьи эксперименты добили мою мать.

– Всё? – тихо спросил он, опустив бинтованные кисти.

По его лбу скатилась капля пота, но взгляд остался прежним – тяжёлым, непробиваемым.

– А теперь слушай, Арсений.

Я снова дёрнулся вперёд. Наконец-то достал его морду. Но тут же поймал короткий удар в дых. Без замаха. Чистый бетон. Сложился пополам, задохнувшись, и навалился грудью на канаты. Металл внутри троса врезался в бок. В ушах мгновенно заложило, рот наполнился солоноватой мутью. Лёгкие скрутило спазмом – ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Виктор вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони и скупо сплюнул на настил.

– Ты винишь не того человека, – отчеканил он. Ни тени одышки в голосе.

Я попытался выпрямиться, с хрипом выталкивая из зажатых лёгких остатки дыхания, но бессилие накрыло с головой. Настил под ногами поплыл.

– Что ты… сказал? – процедил я сквозь зубы, сжимая гудящие от боли кулаки.

Виктор качнул головой. Казалось, он понимал меня лучше, чем я сам себя в этот момент. Его усталый взгляд скользнул по мне так, словно перед ним стоял всё тот же пацан, забившийся в угол больничного коридора.

– Вот это и есть твоя проблема, Арсений, – обронил он. – За семнадцать лет ты ни разу не задал правильный вопрос.

Он развернулся и пошёл к выходу. Не торопясь, ровным шагом, даже не оглянувшись.Зал молчал. Пацаны у тренажёров стояли как вкопанные, не смея выдохнуть. Тяжёлая служебная дверь со скрежетом захлопнулась за его спиной, отсекая прошлое, которое только что бесцеремонно ворвалось в мою жизнь.

Дороги назад я почти не помнил. Ямаха рвала туман на клочья, выжимая из мотора предельный, истеричный вой, а мокрый асфальт рассыпал под колёсами отблески фонарей. Я нёсся по улицам, не замечая ни светофоров, ни редких машин. В груди всё ещё горел точечный след от удара Виктора, но физическая боль была ничем по сравнению с ядом, который он залил мне в уши.

Я бросил байк прямо у парадного входа, едва не повалив набок. Даже не стал загонять в гараж – к чёрту. Шлем слетел с головы ещё в прихожей и глухо ударился о диван. Стянул кожанку, швырнув её куда-то рядом, и двинулся дальше. Не замедляя шага, направился к кабинету.

Дверь распахнулась от удара ноги. Полированный дуб отражал свет настенных бра, и стояла такая тишина, словно никто не смел нарушать установленный здесь порядок. Я собирался это исправить и точно не был настроен играть в вежливость. Я вообще никогда не признавал этикет в этом доме. Правила, реверансы, стук в дверь – вся эта хрень создана для чужих.

Внутри всё клокотало. Я наматывал на кулаки остатки невменяемого бешенства, пытаясь удержать его хотя бы в каких-то рамках. Получалось хреново.

Нужно поговорить с Николасом. Я редко называл его «отцом» – слишком много чести для человека, который превратил нашу жизнь в затяжную войну. Для меня он давно был просто Николасом. Это имя он взял уже здесь, в Штатах. Когда-то его звали Николаем Валерьевичем, но тот человек будто остался по другую сторону океана. А слово «папа» и вовсе исчезло из моего лексикона вместе с первым по-настоящему горьким разочарованием в нём.

Я был готов рвать и метать. Готов выплеснуть всё, что только что услышал от Виктора.

Но замер.

Комнату наполнял тонкий аромат свежесваренного кофе, а за высоким окном город тонул в серой мороси. Николас стоял у края дубового стола. Милана сидела на широкой кожаной оттоманке совсем рядом с ним. Они разговаривали тихо, спокойно. С той невидимой нитью понимания, от которой всё во мне мгновенно встало дыбом.

Что-то в этой картине было неправильно. Чертовски неправильно.

До меня долетел обрывок фразы Николаса:

– …ты не обязана терпеть его выходки.

Милана чуть качнула головой и ответила без колебаний.

– Он не плохой человек.

Меня сорвало.

Что, блядь? Она снова защищала меня? Заступалась перед моим собственным отцом. Я не просил её об этом, не нуждался в её жалости, и сама мысль о том, что эта женщина смеет «понимать» меня, отозвалась слепым гневом.

– Выйди вон! – рявкнул я так, что стеклянные створки книжных шкафов едва заметно зазвенели.

Милана вздрогнула и резко повернулась. На секунду в её глазах вспыхнул испуг – она оценила моё состояние: сбитые костяшки, заляпанную кровью и потом футболку, злое лицо. Но спорить не стала. Молча кивнула и поднялась.

Она прошла к выходу, обходя меня по широкой дуге. И когда проскользнула мимо, я зацепился взглядом за её руку.

На запястье больше не было браслета.

Совпадение? Ну да, конечно. А я тогда святой отец. Теперь всё выглядело до мерзкого логично, и пазл сложился.

За ней закрылась дверь, и в кабинете остались только мы вдвоём. Я сделал шаг к столу, не сводя с Николаса горящего взгляда. Он стоял неподвижно, привычно выпрямив спину, и смотрел на меня с тем усталым превосходством, с каким смотрят не на равного, а на очередную проблему, которую придётся решать.

– Ты совсем страх потерял? – тихо, с ледяной угрозой в голосе произнёс он. – Врываешься сюда, орёшь на неё...

– Виктор вернулся, – отрезал я, перебивая его на полуслове.

Имя упало между нами, как камень.

Николас опешил. Впервые за весь этот чёртов день – да и за последние несколько лет – я увидел, как с его лица слетела вся вышколенная отстранённость. Он резко поднял голову. Взгляд впился в меня, зрачки сузились, а пальцы, сжимавшие край стола, побелели от напряжения.

– Что? – выдохнул он. Едва заметно, но голос дал трещину.

– Да, – я сделал ещё шаг вперёд, не скрывая, с кайфом впитывая его реакцию. – Только что видел его в зале.

Одно только имя его брата распороло спокойствие до кишок. Он шумно втянул воздух через нос. Что-то дрогнуло в лице, тут же исчезнув. Лишь желваки на скулах да опасный блеск в глазах выдавали, чего ему стоило сохранить самообладание.

– Что он тебе сказал? – Голос отца прозвучал так, словно он продирался сквозь колючий бурелом.

– Он сказал, – я оперся окровавленными костяшками о столешницу, наклоняясь ближе, – что всё это время я задавал не тот вопрос.

Николас не ответил. На секунду мне показалось, что он сейчас снесёт этот стол к чёртовой матери. В воздухе отчётливо ощущался запах плесени из прошлого, которое они оба пытались похоронить.

Но старик умел держать удар. Он закрыл глаза, сделал один глубокий, неспешный вдох, и когда снова посмотрел на меня, его лицо опять превратилось в каменную маску. Скала. Ни зазора, ни скола.

– Уходи, Арс, – отрубил он, отворачиваясь к окну. – Здесь не о чем говорить. Забудь всё это. И оставь Милану в покое.

Я коротко, зло расхохотался.

– С чего вдруг? – Я подошёл ближе, заходя сбоку, чтобы поймать в фокус его профиль. – С того, что она так красиво присаживается тебе на уши? С того, что она носит вещи моей матери, пока ты делаешь вид, что ничего не происходит?

– Ты видишь только то, что хочешь видеть, – резко произнёс Николас, даже не повернув головы.

– А ты, значит, видишь больше? – бросил я. – Ты заглянул в её честные глаза и разглядел там святую? Ты правда не видишь, как она тобой вертит? И ты ведёшься каждый раз.

– Заткнись, – оборвал отец.

Он повернулся ко мне. Медленно. В его взгляде был не гнев, а паршивое сожаление. Словно всё шло именно так, как он и ожидал.

– Если бы ты знал правду о ней, – устало выдохнул Николас, – тебе было бы стыдно за каждое слово, сказанное в её адрес.

Глава 5. Арс

В последнее время у меня такое ощущение, что мою белую полосу в жизни кто-то снюхал.

Утро началось с сигаретного дыма и тупой, пульсирующей боли в рёбрах – подарок от Виктора напоминал о себе при каждом глубоком вдохе. Но кулаки чесались сильнее. Мне нужно было сбежать из этого дома, пока я не сжёг его к чёртовой матери вместе со всеми его обитателями.

Cпустился в гараж. Тяжёлые автоматические ворота ещё только ползли вверх, впуская в бокс серый, стылый свет, а я уже вдыхал знакомый запах бензина, пропитавшего бетон масла и сухой пыли.

Здесь выстроился породистый автопарк: мой холёный жеребец Yamaha R1 стоял бок о бок с чистокровной Ferrari, легендарной Chevrolet Impala, чуть дальше блестели идеальные бока отцовского Bentley и его драгоценной «вишенки» – Aston Martin шестьдесят третьего года. Ненавижу эту машину. Мне всегда казалось, что Николас любит её больше, чем меня.

И среди этого цирка тщеславия стоял он.

Оскорбительно старый, потрёпанный, как уличный мусорный бак – велосипед. Он выглядел здесь настолько нелепо, будто на бой за титул чемпиона вместо боксёра выпустили котёнка.

Я остановился, брезгливо оглядывая эту рухлядь. Лысый протектор, посеревший от времени, обвисшая цепь в корке застывшей смазки, поцарапанная рама. Это дерьмо вообще ездит?

Душное раздражение закипело сразу. Если кто-то из обслуги притащил этот хлам в мой гараж, он вылетит отсюда прямо на своём транспортном средстве. Без выходного пособия и с перебитыми ногами.

Я достал тряпку и начал зло протирать байк после ночного дождя. Руки работали на автопилоте, а в голове всё ещё тяжёлым молотом стучали вчерашние слова отца.

– Привет, Арс!

Голос прозвучал от дверей – звонкий, лёгкий, словно между нами не было этой холодной войны.

Я резко повернулся, готовясь выпалить ей очередную порцию правды-матки, и… опешил.

На Милане были простые, облегающие джинсы и дурацкая футболка с рисунком – какой-то мультяшный НЛО похищал упитанную корову. Модный приговор, прям.

Это было настолько не по-взрослому и совсем не соответствовало безупречному, накрахмаленному до самой задницы образу отца, что у меня на секунду произошёл сбой в системе. Содержанки же так не одеваются.

– Ты не против, что я присоседила свой велик к твоему монстру? – Она улыбнулась.

Просто. Без вызова, без кокетства, с теми самыми пронзительными ореховыми глазами и долбаной улыбкой, от которой во мне всё вскипало.

– Так вот чьё это… – я замялся, проглатывая просившееся на язык ругательное определение тому, что видел перед собой. – Мне пофиг.

Я, как всегда, выпустил шипы, чтобы скрыть своё удивление и… ладно, чёрт возьми, пробивающийся сквозь злость неконтролируемый интерес.

Милана легко подошла к велику, накинула рюкзак и выкатила своего заморыша на утренний свет.

Она оттолкнулась ногой и поехала. Двигалась свободно, плавно, а я долго не мог отвести взгляд – смотрел ей в спину. Точнее – чуть ниже спины, где плотная ткань джинсы туго обтягивала изгибы фигуры.

– Брось, Арс, – пробормотал я себе под нос, крепко сжимая грязную тряпку. – Эта тётушка – просто очередная пассия для таких стариков, как твой отец.

Но понятие «тётушка» и она – в смешной футболке , с растрёпанными волосами и этой улыбкой – как-то совсем не вязались.

Я оседлал «Ямаху», выжал газ до отказа и с визгом шин вылетел из гаража, оставляя за спиной мажорный Мэдисон-Парк с его недосказанностью, загадками Николаса и треклятым велосипедом.

Мне нужно было трахнуться. Выбить из башки весь этот мусор, залить мозги чистым тестостероном и простыми, понятными инстинктами. Без прелюдий, без игр в романтику, без всякой эмоциональной глубины.

Сьюзан подходила идеально.

Она была красивой, спортивной, с шикарной упругой попкой, идеальной грудью и доступностью 24/7. Ей не нужны были мои глубокие травмы или длинные разговоры. Ей нужен был я, мой мотоцикл и тот дикий ритм, который я задавал каждый раз, когда появлялся на её пороге.

Покатать её на байке, а потом покататься на ней – проверенный план.

Через двадцать минут я уже вжимал Сьюзан спиной в кухонный гарнитур. Она не задавала вопросов – лишь хищно улыбнулась, когда я с ходу зарылся пальцами в крашеные волосы и вдавился пахом в её бедра, чувствуя, как ткань шорт на ней стремительно пропитывалась влагой.

– Даже чай не попьёшь, Арс? – простонала она прямо мне в губы, уже расстёгивая мой ремень.

– Перебьёшься, – выплюнул я, срывая с неё топ.

Страсть, и ничего больше. Ясная. Без заморочек. Всё было так, как я любил: до синяков на её бедрах, до длинных царапин у меня на спине, до громких, бесстыдных стонов, которые наверняка слышали соседи. Но мне было плевать на её репутацию. Я вколачивался в неё яростно, ритмично, с наслаждением слушая, как шлёпает кожа о кожу, и выжимая из неё один оргазм за другим.

Сьюзан запрокинула голову, выгибаясь дугой. Под каждым моим толчком, её ногти впивались мне в плечи, а из горла вырывался рваный, надсадный стон:

– Да… Ещё, Арс, давай!

Я кончил яростно, мощно, выплеснув в неё всю ту ядовитую дурь, что колом стояла в горле с самого утра. Физическая разрядка накрыла освобождающей волной.

Я медленно отстранился, выдыхая горячий воздух. Сьюзан тяжело дышала, пытаясь прийти в себя. Волосы растрепались, на губах осталась блаженная, уставшая улыбка. В квартире повисла сладковатая тишина.

Всё прошло идеально. Физиология сработала, тело получило своё.

Я стоял над ней, натягивая штаны, когда в голове на долю секунды всплыла эта зелёная летающая тарелка и пучеглазая корова. Губы сами собой чуть дёрнулись вверх в короткой ухмылке.

– Чего ты улыбаешься? – тихо, с кокетливым смешком спросила Сьюзан, проводя пальчиком по моему животу. – Я была настолько хороша?

Меня словно окатило ледяной водой. Пальцы на пряжке ремня застыли. Улыбка разом сползла с лица.

Я улыбался не ей. Я, блядь, вообще думал не о ней.

Я не должен был вспоминать эту женщину. Ни сейчас, ни здесь, ни тем более так. Но почему-то вспоминал. И именно это бесило сильнее всего.

– Застегнись, – хрипло выдавил я, отпихивая руку Сьюзан.

– Арс? Ты чего?..

– Я ухожу, – отрезал я, накидывая куртку.

Туман над Сиэтлом уже начинал рассеиваться, когда я загнал байк в гараж и заглушил мотор. Собирался подняться к себе, но взгляд снова зацепился за этот чёртов велик. Он стоял в самом углу бокса – возможно, поэтому я раньше и не замечал его, – но сейчас он был как бельмо на глазу.

На фоне машин, кичившихся своим блеском даже тогда, когда никто не смотрел, эта развалюха выглядела так, словно её только что выкопали на городской свалке. Меня опять царапнуло. Поморщившись, я содрал перчатки и направился к посту охраны при въезде.

– Джек, – бросил я, и охранник тут же оторвался от мониторов. – Этот драндулет давно тут?

Джек проследил за моим взглядом и едва заметно, понимающе усмехнулся:

– Велосипед мисс Миланы?

Меня перекосило от этой его формулировки. Быстро же она приучила персонал к почтительному тону.

– Часто она на нём выезжает? – спросил я.

– Несколько раз в неделю.

– Зачем?

– Не знаю, сэр.

– А личный водитель ей тогда на кой чёрт?

– Мистер Романов распорядился выделить ей машину с шофёром сразу после её переезда, – спокойно ответил Джек. – Но она отказалась. Сказала, что так удобнее.

Я застыл, переваривая ответ. Отказалась. Николас готов бросить к её ногам всё что угодно – счета, карты, бренды, хоть вертолёт. Предыдущие бабы отца выжимали из его гаража максимум ещё до того, как успевали распаковать чемоданы. А эта каталась по Сиэтлу на помятом железе со стёртыми покрышками. Бред какой-то.

– Куда она ездит? – спросил я, не сводя с него глаз.

– Не могу знать, сэр. Она не отчитывается о своих маршрутах. И от сопровождения настоятельно просила воздержаться.

Ответ мне не понравился. У людей обычно есть только две причины скрывать свои маршруты: либо им стыдно за то, куда они едут, либо они чертовски не хотят, чтобы кто-то узнал правду.

Я коротко кивнул и развернулся к дому.

Внутри пахло свежей выпечкой и молотым кофе. Из глубины холла, со стороны кухни, доносились тихие голоса. Я собирался срезать угол и проскочить к лестнице, когда до ушей долетел женский смех. Негромкий, лёгкий, ненаигранный. Сделав пару бесшумных шагов по ковру, я затаился у проёма.

У кухонного острова стояла Милана. Напротив – Розалинда, которая работала в нашем доме около десяти лет. Она настолько срослась с этим интерьером, что я воспринимал её примерно как антикварные часы в гостиной или дубовый шкаф. Она просто была: готовила, убирала, скрывалась в техническом крыле. Сейчас Розалинда улыбалась. Не той дежурной маской, какой одаривала хозяев дома, а искренне, тепло.

– Нет, мисс Милана, я правда не могу это взять. – Женщина качала головой, прижимая руки к груди.

– Ещё как можете. – Милана подтолкнула к ней большой плотный пакет. – Розалинда, я половину этих вещей уже года два не доставала из шкафа. Они просто лежали.

– Но они же абсолютно новые! – Экономка заглянула внутрь, и глаза у неё растроганно блеснули. – Моей девочке… ей точно всё подойдёт. Она будет счастлива.

– Вот и отлично, вопрос решён. – Милана лишь пожала плечами, без превосходства, будто отдавала какую-то ерунду. – Лучше потом покажете фотографии, договорились?

Розалинда неожиданно сделала шаг вперёд и крепко, по-матерински обняла её. На секунду Милана растерялась, а потом с той же лёгкостью и естественностью ответила на объятие.

Я стоял в тени и молча наблюдал. Странное, скребущее чувство медленно поползло по рёбрам, подбираясь к горлу.

Розалинда провела в этом доме десять лет. За все эти годы я ни разу не спросил, есть ли у неё дети, нужна ли им помощь. Я вообще не воспринимал её как человека, у которого есть жизнь за пределами нашей кухни. Милана жила здесь меньше месяца – и уже знала про её дочь.

Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Что-то здесь всё-таки было не так.

На следующий день эта двухколёсная история повторилась. Я стоял у окна второго этажа, когда Милана выкатила свой велосипед, накинула рюкзак и покатила к воротам.

Куда же ты направилась?

В груди вспыхнул азарт. Мне нужны были ответы, а не её душевные беседы с экономкой.

Заводить байк в тихих кварталах Сиэтла было глупо – рёв мотора слышно за полмили, а яркие машины отца сдали бы меня на первом же перекрёстке. Вместо этого я спустился к воротам, отошёл на пару улиц и вызвал обычное, неприметное такси.

– За той женщиной на велосипеде, – бросил я водителю, просовывая между сиденьями стодолларовую купюру. – Метров пятьдесят дистанции. Не прижиматься.

Шофёр молча кивнул.

Мы плелись по городу около получаса, а дворники лениво размазывали морось по лобовому стеклу. Милана двигалась уверенно, срезая углы через спальные районы и зелёные скверы. Я не спускал с неё глаз. В голове веретеном крутились десятки паршивых сценариев. Я искал грязь. Жаждал найти подтверждение своей правоте, чтобы наконец загнать её в общую категорию отцовских шлюх.

Такси затормозило у подножия холма. Милана свернула к обочине, слезла с велика, пристегнула его тросом к столбу и поправила рюкзак.

Она поднялась по ступеням и скрылась за стеклянными дверями, в которых на секунду отразилось низкое серое небо.

Я вылез из машины, но заходить следом не стал. Медленно поднял взгляд на вывеску над входом.

Что за нахрен?..

Городской онкологический центр.

И мне стало по-настоящему не по себе. Потому что это место я узнал сразу.